Gon i błyskawice

Невеста держала глаза долу и не поднимала пушистых ресниц всю церемонию, а в тонких руках она бережно держала букет красных тюльпанов. Многие омеги, идя под венец, нервничали, сжимали кулаки или теребили край вуали, но эта держалась так, будто не замечала, сколько взглядов направлено на нее. Ее новая пани-хозяйка, мельничиха Ханна, вся раздувалась от важности, хорохорилась, гордая тем, что отхватила лакомый кусочек вперед соперников. Как будто эти самые соперники не успели опробовать невесту до нее. Тьфу! — Берешь ли ты деву сию под свою защиту и опеку? Обещаешь ли любить и наставлять, как альфа наставляет омегу? — нараспев выводил Грабовски. Ему церемония явно нравилась, и даже тяжелые торжественные одежды, под которыми он наверняка истекал потом, будто и не доставляли неудобства. Бадени же был раздражен: ему пришлось встать засветло, чтобы проверить, сошла ли после стирки плесень со столы, и достаточно ли проветрилась казула от затхлого запаха, которым пропиталась, пока лежала в сундуке. Бадени, как иподиакон, обязан был следить за состоянием облачения, но исполнял работу из рук вон плохо, впрочем, не чувствуя за собой никакой вины. Даматика, поданная им для облачения перед церемонией, даже просохнуть после стирки не успела, но Грабовски слова об этом не сказал, слишком увлеченный грядущим торжеством. Еще бы! Не каждый день в их крохотной деревушке играли свадьбы, тем более такого рода. — Беру! Обещаю! — ответила мельничиха, и эхо подхватило ее громкий голос да заиграло меж нефами. От нее так пахнуло феромонами, яркими и вызывающе собственническими, что Бадени аж скривился. Грабовски, счастливый, ничего не заметил. Чертов бета, вот же везучий! Грабовски зачитал церемониальные фразы на латыни и, закончив, добавил: — Отныне вы супруги, альфа и омега. Любите и уважайте друг друга, как сказано в Писании. И да благословит вас Господь! Молодожены по очереди приложились устами к вышитому краю священного одеяния и испили вина из чаши, которую Бадени с некоторой неохотой подал им. Свидетели, что собрались в церкви, загалдели. Кажется, здесь была едва не вся деревня, что не удивительно: вон, сколько слухов ходило про невесту, каждому охота на нее посмотреть. В толпе Бадени заметил знакомую фигуру. Очи всегда выделялся ростом и глупым потерянным видом. Тоже, видно, пришел поглазеть, дурень. Невеста так и покинула святую обитель, не подняв взора и обнимая букет тюльпанов цвета крови Христовой, словно и впрямь была невинной девой. Пара села в повозку да поехала к деревне, где во дворе дома старосты уже ломились от яств столы. Ханна жила богато, и даже выкуп, который она уплатила мэрии за супругу, не истощил ее кошелька. — Как отрадно видеть людскую доброту! — восторгался Грабовски, пока Бадени снимал с него, красного от жара, тяжелое облачение, и складывал небрежно: следовало постирать поскорей, высушить и вновь запрятать в сундук. — Пани Ханна так великодушна: спасла заблудшую девушку от адовых мук, тем самым и свою душу возвысив. — Что-то не верю я, чтобы она хоть немного мучилась. — Бадени, что вы такое говорите? — Пани Ханна может брать в свой дом и свою постель кого угодно, покуда это не противоречит мирским законам. Но вот для вас, лица духовного, освобождать невесту от греха блуда, не назначив ей даже епитимью, как по мне, было чересчур щедро. — Вы слишком строги к несчастной. Она и так натерпелась, не следует судить ее за прегрешения прошлой жизни. Главная причина, по которой пара венчалась в маленькой деревенской церкви, а не в городском соборе, заключалась в том, что невеста была слишком уж известна: она продавала любовь за звонкую монету в борделе и не имела недостатка в воздыхателях. То, что рано или поздно ее выкупят и назовут женой, было всем понятно. Церковь поощряла такие союзы: считалось, что брак благотворно влияет на душу омеги, а альфа становится спасителем заблудшей грешницы или грешника. Хотя то, что альфой, добившейся расположения известной блудницы, стала мельничиха Ханна, известная своей порядочностью и набожностью, всех удивило. — Вам следует быть добрее, — сказал Грабовски с укором. — Пусть так. Альбу сами снимите. Бадени сложил священные одеяния неаккуратной стопкой и вышел в зал, зная, кого там найдет. И правда: Очи был тут как тут, держал в пальцах выпавший из букета невесты лепесток и разглядывал его на свет. Бадени пихнул ему в живот одеяния. — Вот, постираешь. Хоть двери и окна по лету были открыты, в зале все еще висел тяжелый запах собственнических феромонов альфы. Но не это поразило Бадени, а то, что от Очи пахло омегой. Едва ощутимо, только если подойти вплотную. — Это еще что такое? — Бадени демонстративно потянул носом и скривился. Очи пробормотал что-то неразборчиво, подхватил одежды и поспешил прочь, оставив Бадени наедине с отвратительным открытием: очевидно, его слуга и сообщник отлично знал, где находится городской бордель. *** Прежде гон не доставлял затруднений: достаточно было уединиться в келье, поститься, молиться, пить побольше да выпросить у библиотекаря книг поинтереснее, чтобы не иссушать тянущийся к величию небес разум земными похотями. Разумеется, и похоти следовало регулярно удовлетворять, иначе изнывающее тело становилось помехой, но разумом Бадени всегда был выше этого. Он действовал механически и никогда не изощрялся, как некоторые. Следил за тем, чтобы напряжение в членах было вовремя высвобождено, но и только. Устав велел вести учет циклов всех альф и омег обители, и удаляться в уединение за два дня до рокового срока, дабы запахи братьев, прихожан, либо конверзов не будоражили и не отвлекали от молитв. Пищу и воду ушедшим в уединение носили братья-беты, а покинуть келью можно было лишь с личного разрешения инфирмария или аббата. Благодаря этим нехитрым упреждающим мерам в обители не случалось ни схваток между альфами, ни непотребств, учиненных омегами, которые, как известно, слабы волей и нуждаются в покровительстве и руководстве из-за хрупкости тела и духа. Но то было в обители. С тех пор, как Бадени сослали в эту забытую Господом глушь, гон стал для него карой сродни испытаниям, что обрушились на коринфинян. Не было возможности запереться в церкви: туда без устали наведывалась паства, и едва ли не каждый день Грабовски задавал Бадени вопросы от имени прихожан, не считаясь ни с его занятиями, ни с природными циклами. Будучи бетой, Грабовски не осознавал всей опасности, в которой пребывал, беспокоя альфу в гоне. Бадени без устали молился о том, чтобы не совершить случайно смертный грех убийства своего брата во Христе, но это помогало лишь на время. После первого же гона Бадени решил провести следующий в месте, далеком от людей, насколько это возможно. Несколько ужасно холодных осенних дней он промучился, запершись в хижине лесника в глубине чащи. По окончании цикла, ослабленный и обезвоженный, он едва добрался до церкви и решил подыскать прибежище ближе к людям. Так он и нашел старый сарай, а когда возникла необходимость поселить где-то Очи, отдал это место ему. Что ж, похоже, пришла пора забрать сие место уединения назад на время гона. — Я пробуду здесь неделю. Ты будешь носить мне еду, питье и книги из города. Держись от меня подальше и не тревожь ни под каким предлогом, понял? Очи отвел взгляд и кивнул, потирая ладонью шею. Руки у него были большие, сильные, созданные для труда и служения. Сразу видно, что Господь задумал его крестьянином, что должен возделывать землю и подчиняться феодалу. С возделыванием земли ничего не вышло, да и подчиняться Очи умел из рук вон плохо. — Как же я буду передавать вам еду и питье, коли вас нельзя тревожить? Как узнаю, какие следует принести книги? И какую еду? Бадени вздохнул. Гон еще не вступил в силу, а он уже готов был вцепиться в горло любому, в ком видел угрозу своему авторитету. Вот же глупый бета!... Или не бета? Внешностью он вылитый альфа, сильный и мощный. Такой, каким хотел бы видеть самого Бадени отец. Но вот по характеру — бета бетой. Бадени шагнул ближе, вопреки тому, что сам прежде говорил, и потянул носом. На открытом пространстве запахи читать становилось сложней, чем в помещении, да и этот дурак попятился, видно, все-таки уловив угрозу. — Ты что, опять был в борделе? — Что? С чего вы такое взяли? Очи растерялся так искренне, что, не почуй Бадени от него чужие феромоны, может, и поверил бы. — Той же омегой разит! — Бадени сморщился и зафыркал, пытаясь изгнать из носа омежий запах — признаться, довольно приятный. — Раз уж повадился, хоть я и не понимаю, на какие гроши, так хоть мойся хорошенько потом. Я, конечно, слышал, что наемники вроде тебя готовы все жалованье спустить на низкие увеселения, но отчего-то считал тебя благоразумней прочих. Как видно, зря! — Эт-то не так! Вы ошибаетесь, я… — Тогда и того хуже. Неужто решил опозорить честную омегу внебрачной связью? — Что? Нет! Я бы никогда так не поступил! — Вот и не отпирайся. Пошел прочь! Видеть тебя противно. Бадени и сам не мог понять, откуда в его голосе взялось столько обиды и желчи. Почему то, что неотесанный наемник находит утешение в объятиях неизвестной омеги, вообще его трогает? Обвинив во всем гон, Бадени вытолкал Очи за порог сарая, захлопнул дверь и велел не возвращаться до завтра, запоздало сообразив, что не озаботился иным местом ночлега для подопечного. А и ну его! Пусть к омеге своей идет, — зло подумал Бадени и раскрыл книгу. *** Работа над гелиоцентрической моделью в следующие дни шла тяжело, слишком уж часто приходилось прерываться на то, чтобы найти компромисс со взбалмошной плотью. Гон нарастал волнами, в носу словно досадная заноза, засел запах Очиной омеги. Тонкий, напоминавший Бадени сладость цветущей акации. В детстве старший брат сказал ему, что, если пососать цветок, он выпустит нектар. Бадени так и сделал, и, к его удивлению, на языке и впрямь появилась влажная сладость, прятавшаяся между лепестками. Свежая и нежная. Брат, конечно, посмеялся над его доверчивостью и глупым видом, они подрались, и каждый получил свою порцию розог, о чем, впрочем, не сожалел ни минуты. Старший брат, должно быть, уже стал главой семьи, женился на славной омеге из соседнего воеводства. Может, и детишек успел завести. Ему была уготована светская жизнь, тогда как Бадени, второй альфа в роду, ради недопущения междоусобиц был удален в монастырь. Старший брат писал ему первое время, говорил, что место капеллана при домашней часовне по праву его, и дома ему всегда будут рады. Но отвечать было нечего, да и зачем? Для светского мира Бадени все равно что умер. Может, ослепив на один глаз в наказание за своеволие и отослав в деревню под надзор Грабовски, аббат и впрямь известил семью о его смерти. Это было бы разумно. Бадени втянул носом воздух и почувствовал, как в душе вновь поднимается раздражение и похоть. Обострившийся нюх сообщил, что за порогом стоит Очи. Пришел к нему с провизией, элем и книгами, как оговорено было. И, верно, ночевал накануне у своей омеги. Как только смог найти такую, что впустила, не побоявшись сплетен? Нет, Очи, конечно, хорош собой: сложен отменно, по-грубому красив, при этом кроток. Даже странно, что какая-нибудь бесприданница до сих пор не отвела его под венец. Ну и что, что безродный? Зато работящий, добрый и наверняка верный: вон, даже шлюхе своей изменить не в силах. Перо полетело в дверь, стукнулось о старые доски и закатилось в щель на полу. — Входи уже, чего мнешься? Очи вошел, оставил на столе еду и кувшин с элем, опустил на пол ящик с книгами и принялся бережно вынимать их. В его грубых руках сии скрижали мудрости выглядели инородно, но Бадени знал, что он читает тайком: Иоланта научила. С одной из книг он завозился, пытаясь незаметно вынуть зажатый между страниц обрывок бумаги. Бадени воспользовался заминкой, чтобы наклониться со спины и схватить за руку. Его тут же обдало тем самым запахом. Неужто прямо перед визитом к нему Очи хватило наглости?... — Да сколько ж можно? Должен же быть у тебя хоть какой-нибудь стыд! Ты что, ночуешь теперь у нее? — Нет, я… — Или надеешься, что сможешь выкупить ее у города? Так это вряд ли. Работая на меня, ты точно не разбогатеешь. — Я знаю, — у этого наглеца хватило совести улыбнуться. — Я уж подумал, ты хочешь искупить свои грехи, взяв в супруги падшую омегу, потому и ходишь к ней так часто. Как по мне, бесполезный труд! Она сама выбрала такую судьбу, как и те нищие, которых ты упрямо кормишь моим хлебом. — А какую еще судьбу может выбрать омега? — Стать женой достойного человека. — А если нет достойных, что захотят ее? — Ерунда. Всякую омегу Господь создает с единственной целью: стать супругой при альфе и продолжить род мужа. — А пани Иоланту? Ее тоже? Бадени запнулся. Иоланта была исключением: эта девушка была в первую очередь ученой, и отнимать подобное дарование у мира науки было бы преступлением! — Некоторых Господь создал с целью, а иные ищут свою цель сами, — сказал Очи, и от силы убеждения, что горела в его словах, Бадени пробила дрожь. Отчего-то показалось, что Очи сейчас исключительно красив. Не для беты или альфы, а вообще. Его темные глаза можно было разглядывать часами, словно в них таились ответы на загадки вселенной, а приоткрытые губы хотелось зацеловать до синяков. Очи осторожно высвободил руку и поднялся во весь рост. Бадени не отошел, а зря: его обостренное гоном обоняние уловило такое, чего он знать не хотел, что знать ему было опасно: на Очи был не просто запах омеги, а запах близкой к течке омеги, призывный и манящий. Бадени отпрянул, торопливо зажимая нос рукой. — Да ты издеваешься надо мной! Знаешь же, что я в поре, и все равно принес на себе феромоны… Бестолковый! Уходи и не возвращайся, покуда хорошенько не вымоешься, понял меня? Очи пожал плечами и кивнул. Он выглядел в этот момент как-то одиноко, и черт дернул Бадени сказать: — Постой! — Да? — Где ты ночуешь? Я ведь занял сарай. Он вновь пожал плечами, и Бадени понял, что от этого запаха нужно поскорее избавиться: то, как выступила под смуглой кожей ключица в вороте рубахи, заставило его кровь прилить к чреслам. Ох, снова придется непотребствами заниматься. Это все вина Очи! — То там, то тут. Вчера пан Грабовски разрешил остаться в церкви. Но сегодня утром он уехал в Виженки на отпевание. Сказал, завтра к ночи вернется. Все его вина. Так пусть знает об этом. — Ладно, можешь тут заночевать. Но я в гоне сейчас, поэтому будь тише воды, ниже травы, понял? — Н-нет, не стоит… — Не спорь! Я и так в дурном настроении. Ты мне служишь, так что я должен дать тебе пропитание и крышу над головой. Это моя обязанность перед тобой. От этих слов Очи как будто смягчился. — Как скажете, господин Бадени. — Только сперва сделай милость, сходи помойся. Даже если Бадени будет удовлетворять свои потребности этой ночью, и Очи услышит, то ладно. Бадени должно быть абсолютно безразлично, что думает о нем какой-то полуграмотный наемник. Верно? Верно ведь? *** Бадени сидел, скрестив ноги, сжав естество бедрами и не позволяя себе отвлекаться от трактата. Ну и что, что перечитывал одну строчку уже в сотый, должно быть, раз! Плевать! Он властвовал над своим телом, а не оно над ним. В научном сообществе считалось, что альфы, в отличие от омег, больше расположены к тому, чтобы контролировать низменные инстинкты. Омеги же напротив, шли у них на поводу и в период течки впадали в почти бахическое неистовство. Оттого их желания следовало вовремя удовлетворять альфам. А коли те были не способны на подобное, закон оставлял за омегой право подать прошение о разводе с немощным супругом. Некоторые альфы возмущались подобному — выносить столь личные вопросы на публичное обсуждение! Какой позор! — но Бадени считал, что перед законом и Богом все равны, и стыдливость не должна мешать справедливому суду. Сейчас же он был готов признать, что даже исключительный разум готов сдаться перед неудержимой силой природы. Все его мысли крутились только вокруг того самого запаха. Бадени так хотел почувствовать его снова, что готов был бежать за Очи и умолять его не смывать с себя это нежное благоухание. Готов был догнать, повалить на траву, прижать всем весом, и слизывать прямо с кожи… Бадени сдался. Слишком долго он сопротивлялся соблазну, так что сил больше не оставалось. Его член болел от напряжения, и, стоило коснуться его рукой, сжать через тунику, как семя излилось прямо в брэ, а тело окатила волна удовольствия и облегчения. Напряжение спало, но разум не прояснился. Нежный запах омеги все еще манил, хотя, казалось бы, должен был уже выветриться из продуваемого всеми ветрами сарая. — Да где его носит? Бадени бросил бесплодные изыскания и вышел за порог. Молодая ночь пахла приближающимся ливнем, далекий раскат грома едва коснулся слуха, но отозвался дрожью в самых костях. Раз скоро будет дождь, следовало бы Очи вернуться. Или он решил заночевать на берегу? Глупо. Там и укрытий никаких нет. Пришлось собираться, наскоро вытирать позорную влагу с белья и отправляться к реке, благо луну пока не затянули идущие с запада тучи, и она давала достаточно света, чтобы Бадени мог различить дорогу. Может, стоило позвать Очи? Окликнув его пару раз и не получив в ответ ничего, кроме издевательского клекота ночной птицы, Бадени счел эту затею глупой и прекратил. Он уже подумал, что Очи обиделся и ушел искать ночлег в деревне, как поднявшийся ветер донес до него тот самый запах. Сознание помутилось, Бадени почувствовал себя охотничьим псом. Он знал, что альфы в гоне способны, ведомые запахом, найти свою омегу где угодно, проделать любой путь, найти выход из любого лабиринта, но никогда не применял эти слова к себе. Однако сейчас он шел по следу, точно зная, куда ему нужно. Отчего-то запах стал только ярче, насыщенней, словно не спавший с ней бета, или слабый альфа, или кто он там, а сама омега была здесь! Бадени бежал, захлебываясь напоенным влагой ветром, сбивая дыхание до хрипа, рыча, как вставший на след хищник. Вперёд! Вперёд! К этому манящему аромату, к теплому податливому телу, скорее! Лишь войдя в воду по колено, Бадени остановился, и смог совладать с гоном. Смог рассмотреть человека перед собой, с опозданием начал осмысливать и осознавать увиденное. Очи, полностью обнаженный, стоял перед ним в фехтовальной стойке, выставив вперед зазубренный наемничий нож, с которым не расставался, должно быть, никогда. Река тут была мелкая, и, хоть Очи стоял дальше от берега, в самой стремнине, вода едва достигала середины бедра, совершенно не скрывая ни широкой безволосой груди с темными сосками, ни крепкого тела с редкими шрамами, ни тугих темных завитков на лобке, которые едва ли могли что-то скрыть. — Ох, — только и смог выдавить Бадени. Он поднял взгляд выше и отшатнулся. Очи смотрел на него враждебно, настороженно, зло. Как на угрозу, как на опасного чужака. Что и понятно! Он видел перед собой альфу в гоне, который потерял контроль настолько, что отдался инстинктам пришел на запах, чтобы овладеть омегой… Овладеть им. Запах омеги также изменился. Он стал резче, острее. Бей или беги. Бадени захотелось дать себе розог и назначить епитимью. Он был причиной этого! — Я… — Бадени сглотнул и сделал шаг назад, вновь обретая контроль над собой. — Я хотел предупредить, что скоро будет дождь. Тебя долго не было, вот я и… пришел. Его взгляд то и дело возвращался к темному треугольнику волос внизу живота. Очи стоял, широко расставив ноги, отведя одну назад, пружиня в коленях. В такой позе сомнений быть не могло: Бадени даже видел небольшой зазор между половыми губами. Он ощутил, как жар заливает щеки и отвернулся, пошел к берегу, чувствуя, как немеют ноги в отяжелевших от воды ботинках. Он вышел из воды и встал, не оборачиваясь, показывая, что не опасен, что способен держать себя в руках. Перед глазами застыло сильное, красивое тело, и Бадени готов был поспорить, что в ближайшие дни только в руках он себя держать и сможет. Иначе сойдет с ума от вожделения. — Почему ты не сказал мне? Запах омеги вновь изменился. Успокоился, хоть в нем все ещё осталось напряжение. Позади послышался плеск: Очи тоже выходил из воды, и Бадени не мог не думать о том, как о его мощные бедра бьются речные течения, как их обнимают переливающиеся в свете луны волны… — А стоило? И правда. Узнай Бадени, что Очи омега, что бы это изменило? Разве что не стал бы бранить за запах, не стал бы ревновать к воображаемой блуднице… Ох. Ну он и дурак. — Очи, послушай… В небе вспыхнуло и тотчас громыхнуло, так что, кажется, земля под ногами дрогнула. В воздухе резко пахнуло озоном. — Гроза приближается, вы правы. Пойдемте. Бадени так бы и остался стоять на месте, если бы Очи не взял его за руку и не потянул за собой. *** Ливень накрыл их на полпути к сараю, так что внутрь они оба ввалились мокрые до нитки. — Ну вот, я же говорил! — ворчал Бадени. — Если бы ты не застрял на реке, нам не пришлось бы мокнуть! — Если бы вы не отправили меня отмываться, я бы там не задержался! Они выпутывались из мокрых одежд и бранились, словно старые супруги. Теперь, когда тайна была раскрыта, Очи не скрывал своей наготы. Он несколько раз мазнул взглядом по промежности Бадени, и тот знал, что прикрываться или отговариваться было глупо. Он альфа в гоне, рядом желанная омега, нет ничего удивительного в том, что он возбужден. Косой ливень бился в прорехи стен, но крыша держалась, а угол, который Очи укрепил, чтобы там спать, был сух. Очи встал у соломенного матраса, накрытого церковными одеялами, и замер там. В свете свечи, которую Бадени зажег скорей чтобы занять руки, чем по необходимости, он выглядел удивительно уязвимым. Линии его тела словно сгладились, а распущенные темные волосы лежали на плечах влажными вороньими крыльями. — Что теперь? — глухо спросил он. Бадени оставил свечу на столе и вцепился в спинку стула до белых костяшек. — Только то, что ты захочешь. Если захочешь. Очи развернулся и шепнул: — Идите ко мне. Хоть весь свет считал, что альфа распоряжается омегой, Бадени не смог бы противиться этому приказу, даже если бы захотел. Поразительно, какую огромную власть имел над ним, ученым, дворянином, духовным лицом, этот безродный полуграмотный наемник. Скажи он упасть на колени и ползти — и Бадени тотчас бы рухнул на пол. Бадени был ниже на полголовы, и такую разницу в росте с омегой иные альфы сочли бы неприемлемой, но Бадени видел в этом лишь промысел Божий. Иначе как объяснить то, как идеально его губы легли на припухшую, чувствительную железу, как руки Очи впились в его плечи, привлекая ближе? Он чуть надавил клыками, и железа выпустила феромоны. Нектар цветка акации на языке. Сладость и свежесть. Очи вздрогнул и застонал, оседая. Бадени даже не пришлось просить, ему достаточно было слегка подтолкнуть, и Очи уже распростерся под ним, раздвинув полусогнутые колени, и все, что Бадени мог сделать — это коснуться того цветка желания, что манил его все эти дни, хоть он сам этого не понимал. Он дотронулся до темных завитков, и ощутил влажное и горячее. В конце концов, он все-таки оказался на коленях между этих сильных бедер, припадая губами к сокрытому меж ними источнику, как паломник припадает к роднику в пустыне на пути к Святому Граду. Пусть у него не было опыта в изощренных ласках, но Бадени знал о них, как и знал, что они осуждаются церковью. Но как может быть греховным действо, столь открыто демонстрирующее любовь и почитание? Как можно не хотеть коснуться нежных складок, испробовать на вкус животворные соки омеги в течке, что пахнут так сладко? Ерунда! Желание причудливо переплеталось с жадностью и нетерпением, и Бадени принялся лизать Очи широкими длинными движениями. Он упивался тем, что эта самая нежная часть тела омеги, скрытая ото всех, сейчас была прямо перед ним. Очи впился ему в волосы, тянул и дергал, словно в нетерпении, но это ничуть не мешало. Собственное возбуждение, уже несколько дней мучившее болезненной чувствительностью, сейчас не имело никакого значения. Пока его губы могли ласкать Очи, пока движения языка заставляли стонать, а пальцы придерживали его раскрытым и беззащитным, Бадени не нужно было иного. — Господин Бадени, — позвал Очи и потянул его за волосы, так что Бадени пришлось запрокинуть голову и отвлечься от своего занятия. — Чего ты хочешь? Очи не стал отвечать, только подтянул его ближе для поцелуя. — Подожди, у меня же все лицо в… Договорить ему Очи не дал. Впился в губы сильнее иного альфы, обнял за шею и повалил на себя, запечатав намертво. Из самого нутра Бадени вырвался низкий, жалобный стон, когда он ощутил, как его возбуждение коснулось влажных от соков и слюны лобковых волос. Не прекращая целовать, Очи сам направил его в себя. Смешалось все: их запахи, стоны, вкус Очи на языке, и изумительная, блаженная теснота, в которую Бадени толкнулся, не понимая, парит он или падает. Возможно, если Земля и впрямь двигалась, в этот миг она замерла на месте, поправ все законы природы и мироздания. Иначе Бадени никак не мог объяснить, как человек одновременно может быть и на грешной земле, и в райских кущах? — Господин Бадени! — выдохнул Очи. Что бы он ни хотел сказать, Бадени так и не узнал этого. Он толкался внутрь, подгоняемый собственным нетерпением и движениями бедер омеги. О эти бедра! Между ними не грех было умереть! Бадени оторвался от лица Очи — закрытые глаза, сладострастно распахнутый рот, изогнутые в страдании брови — и обратил взор на то место, где соединялись их тела. Так хорошо, так идеально, словно созданные для этого момента. Пальцы сами нашли скрытый капюшоном плоти бугорок, погладили нежно, и Очи застонал протяжней, сильнее сжался вокруг него. Бадени ощутил, как собственное возбуждение выплескивается через край, как размывается зрение и сама реальность, как сжимают его пульсирующие упругие стенки, и, задыхаясь, повалился сверху. Прошло, наверное, с четверть часа. Гром и молнии относило на восток. Хлипкая крыша сарая укрыла двух грешников от Господнего гнева. Они лежали, перепутавшись, и отпускать совершенно не хотелось. Бадени слышал, как ровно и мощно бьется сердце Очи, и чувствовал, как тот заправляет волосы ему за ухо в порыве глупой нежности. Ох, придется помолиться как следует. И покаяться. Но это после, когда пройдет его гон и течка Очи. А еще надо бы раздобыть красных тюльпанов. И написать брату. Что он жив и, что, коли место капеллана при семейной часовне свободно, он с радостью его займет. Капелланам ведь дозволено жениться.