TOGETHER IN DEATH

***

Он сидел на краю кровати уже больше часа. Могло быть два. Могло быть три — время здесь давно потеряло свой линейный ход, превратившись в вязкую субстанцию, которая тянется бесконечно между закатом и рассветом. «Зачем я это делаю?» Вопрос застрял в голове протагониста, как пуля, которая не выходит навылет, а так и осталась где-то между височной костью и серым веществом — ноет, мешает жить, напоминает о себе каждую секунду. Он сидит на кровати в своей бывшей спальне. Теперь это просто «комната», потому что слово «своя» потеряло смысл. Вокруг — чужие люди, чужие вещи, чужая жизнь, которую приходится делить. Экран смартфона тускло освещает осунувшееся лицо, пальцы механически скроллят ленту новостей, хотя там уже давно нет ничего нового. Там смерть. Там отчаяние. Там инструкции, как не стать кормом для тех, кто выползает из теней с закатом. Мир сошел с ума. Если это вообще можно назвать миром. Скорее — огромная, раскаленная сковорода, на которой корчатся остатки человечества. Он  никогда не думал, что все оборвется так резко. Не постепенно, не с тупым ожиданием конца, а просто — раз -и  нет. Вся прежняя жизнь исчезла, будто ее вырезали ножницами из фотографии. Осталась только рваная кромка «после». Пару недель назад по телевизору передали. Аномальная жара, которая коснулась всего мира. Сначала никто не верил. Потом стало поздно. Днем из дома выходить невозможно — воздух плавит легкие, асфальт превращается в болото, солнце жжет так, будто приблизилось к земле на расстояние вытянутой руки. Ночью — хуже. Ночью по улицам бродят гости. Они пришли в этот мир вместе с аномальным солнцем. Твари. Протагонист даже не знает, можно ли называть их тварями — слишком примитивно для той первобытной жути, которую они внушают. Они не люди. Они — ошибка природы, сбой программы, существа, которым не место в этом мире, но они здесь. И они не дают покоя никому. Первые дни было страшно. Не просто страшно — выворачивающе, парализующе, до потери пульса. Страшно от незнания: что делать? Как жить дальше? Куда бежать? Ответов не было. Их нет до сих пор. никогда он не думал, что ему придется нарушить идиллию своего вечно пустого, спокойного и уютного местечка. Своего дома. Как там говорится? «Мой дом-моя крепость?» Раньше он жил здесь один. Знал, где что лежит. Не переживал за сохранность личных вещей и прочей ерунды. Дом был крепостью, убежищем, местом силы. Теперь это проходной двор. Теперь приходится впускать людей — просто чтобы выжить. Просто чтобы тебя не замочили ночью, пока ты будешь спать, а они будут сторожить. Люди — это обуза. Люди — это лишние рты. Но люди — это щит. Без них ты — один против тьмы. Мог ли кто-то подумать, что все когда-то будет так?- вероятно нет.  «Зачем я это делаю?» Этим вопросом он  задавался не первый день, не первый месяц, и не первый год. Трудно ответить, как давно он не выходит из его головы. Может, с самого начала. Может, с того момента, как дикторша с идеальным макияжем объявила конец света. Может, раньше — когда мир еще был нормальным, а он уже чувствовал подвох. За окном темнеет. Скоро ночь. Скоро гости. А он все еще сидит на кровати и скроллит ленту. Очередной выпуск крикливых новостей. Лица дикторов, искажённые одинаково деланной тревогой, сменяют друг друга, как картинки в калейдоскопе. «Не выходите из дома». «Будьте осторожны». «Убийства». Слова сыплются в эфир, пустые, как шелуха, давно потерявшие вес и смысл. Они сливаются в привычный, осточертевший белый шум за окном. За ним — серая муть города, накрытого низким небом, по которому плывут тяжелые тучи, похожие на подбрюшье дохлого кита. Где-то вдалеке, за пеленой начинающегося дождя, взвыла сирена — то ли скорая, то ли полиция, то ли просто чья-то сигнализация, которой уже давно плевать на хозяев. Мир и так давно сошел с ума, так стоит ли бояться очередного витка? Мысль, бесформенная и скользкая, как тень на стене, шевельнулась где-то на задворках сознания. А что, если… Он тут же одернул себя. Идея была дрянная. Мерзкая. Нехорошая. Он прекрасно это понимал. Но кого, спрашивается, он обманывает этим запоздалым морализаторством? Кого, мать его, это волнует, когда за окном — апокалипсис? Прежние правила, «морально» и «этично», рассыпались в прах вместе с прежним миром. Они были как старые обои в квартире, которую вот-вот снесут: вроде еще держатся, но уже никого не греют и не защищают от сквозняков. Он никогда не был охотником за запретным плодом в даркнете. Честно. Ему это было просто не нужно. В обычной жизни хватало обычных развлечений. Но «обычная жизнь» — это понятие теперь казалось таким же архаичным, как телеграф или пленочные фотоаппараты. Просто даже в конце света наступает рутина. Та же скука, то же бессмысленное перетекание из часа в час, только декорации стали мрачнее, а в супе вместо мяса плавают хрящики сомнительного происхождения. Вот и сейчас захотелось чего-то… настоящего. Острого. Такого, что пробрало бы до костей, выдернуло из этого липкого, серого болота безысходности. Он запустил Тор, воткнул VPN — привычный ритуал, от которого всё равно веяло наивностью. Будто это могло по-настоящему спрятать его в пустоте. Анонимность — это иллюзия, которую продают себе те, кто боится смотреть в глаза реальности. Впрочем, он же не собирался ничего делать. Просто смотреть. Быть наблюдателем. Бестелесным призраком, скользящим по цифровым задворкам человеческой природы. Мейнстримные сайты уже не брали за живое. Всё это казалось пресным и наигранным: мужчины в латексных масках, дешевые игрушечные пистолеты, приставленные к вискам стонущих актрис. Фальшивка. Пластмассовый мир для пластмассовых людей. Эти женщины кричали так, как будто отрабатывали зарплату, а не испытывали страх. В их глазах не было того, что делает зрелище стоящим — не было правды. Ему хотелось узнать, где проходит грань. Где кончается игра и начинается что-то другое. Где страх становится настоящим, текучим, как ртуть, и таким же завораживающе опасным. Он листал бесконечные ссылки, чувствуя, как глаза начинает жечь от тусклого света монитора, а в комнате сгущаются ранние сумерки. Ссылки вели на форумы, где обсуждали вещи, названия которых лучше не произносить вслух, на галереи, от которых веяло могильным холодом, на закрытые чаты, куда вход был только по приглашению. Он просто смотрел, не участвуя, пока не наткнулся на раздел, которого раньше не замечал. Непривычная иконка. «Прямой эфир. Red room». Сердце на секунду дернулось, пропустило удар и забилось чаще. Палец сам нажал на кнопку. Картинка грузилась мучительно долго. Полоса загрузки ползла черепашьим шагом, и в эти несколько секунд он успел подумать: а не закрыть ли? Но любопытство уже вцепилось в него мертвой хваткой. Наконец, изображение проявилось. Картинка рябила, была зернистой и мутной, словно снятой на древнюю веб-камеру, но этого хватало с лихвой. Обшарпанные стены, покрытые разводами сырости, напоминающими карты неизведанных земель. Голый бетон, с которого, кажется, сочилась вода. Груды каких-то труб, ржавых и покрытых паутиной, уходящих в черноту потолка. Пол — цементный, в трещинах, кое-где блестят лужицы. Подвал. Самый настоящий, холодный, воняющий плесенью, крысиным пометом и страхом. Затхлый воздух, казалось, можно было почувствовать даже через экран — он оседал на зубах металлическим привкусом. В центре кадра, на продавленном матрасе, пятнистом от сырости и еще черт знает чего, сидела девушка. Связанная. Веревки въедались в запястья и щиколотки, оставляя багровые полосы. Грязная, взмокшая, с кляпом во рту — серой тряпкой, пропитанной слюной и, возможно, чем-то еще. Её тело била крупная дрожь — не прекращаясь ни на секунду. Она мычала и дергалась в путах, пытаясь освободиться, пытаясь позвать на помощь — отчаянно, по-настоящему, с такой животной, первобытной силой, что становилось не по себе. Глаза ее, огромные, безумные, были прикованы к чему-то за кадром — туда, откуда должен был появиться он. Это был не просто страх. Это был ужас в чистом виде, дистиллированный, доведенный до кипения. Так, как не сыграет ни одна актриса за все деньги мира. Актрисы не умеют так смотреть на смерть. Он усмехнулся. Сам себе. Коротко, хрипло. Неужели? Неужели нашел? Без этой их дешевой, фальшивой игры, от которой его всегда воротило. Наконец-то искренность. Чистая, беспримесная, как слеза ребенка. Или как кровь из артерии. Он поудобнее устроился на кровати, поправил подушку, натянул одеяло до пояса, не отрывая взгляда от происходящего на экране. В паху приятно заныло, разлилось тяжелым, теплым ожиданием. В этот момент в кадр, справа, шагнул ОН. Сначала показались длинные, тощие ноги, неестественно бледные в тусклом свете, потом голый торс — кожа да кости, с выступающими ребрами, как у узника концлагеря, и узловатыми мышцами, перекатывающимися под ней при каждом движении. Лица видно не было — лишь часть фигуры, край подбородка, возможно, заросшего щетиной. В правой руке что-то блеснуло — тусклый отблеск на металле. Инструмент. Непонятный, но явно не предназначенный для помощи. Больной ублюдок, — равнодушно скользнула мысль, не вызывая ни отвращения, ни злости, ни даже удивления. Просто констатация факта. Как заметка о погоде: «сегодня ожидается дождь, возможен психопат с плоскогубцами». — Итак, здравствуйте, мои дорогие зрители, — раздался голос. Низкий, глубокий, с хрипотцой, от которой, казалось, вибрировал воздух в комнате. Голос, заполнивший собой не только динамики ноутбука, но и всю спальню, вытеснивший мысли о новостях, о рутине, о сером небе за окном. Он был густым, как патока, и таким же липким. — Я смотрю, вас сегодня больше, чем обычно?.. — он сделал паузу, словно ожидая ответа. — Это хорошо. Чем нас больше, тем веселее. Голос был... чарующим. Именно так. Он обволакивал, убаюкивал, обещал что-то страшное и сладкое одновременно. Идеальный саундтрек к этому моменту, к этому подвалу, к этой дрожащей девушке. В чате справа, который он до этого не замечал, посыпались комментарии. Они ползли вверх быстрее, чем он успевал читать. Приветствия, сальные шуточки, смайлики с подмигиваниями, просьбы «начать уже». Кто-то писал: «Покажи ей, кто тут папочка». Кто-то: «Какая киска, жалко, что не моя». Оживление росло с каждой секундой. Мужчина в кадре усмехнулся. Этот звук — низкий, гортанный — прозвучал как обещание. — Наберитесь терпения, мои дорогие. Я знаю, как вам не терпится приступить к главному блюду. Но мы ведь не хотим потерять нашу «изюминку» раньше времени, верно? — он сделал шаг к девушке, и та дернулась назад, вжавшись в стену, насколько позволяли веревки. Ее мычание стало громче, отчаяннее. — Мы же цивилизованные люди. Все должно быть красиво. Со вкусом. С предвкушением. Вы ведь любите, когда вкусно? Что-то в этих словах царапнуло. Холодком прошлось по позвоночнику. «Не потерять раньше времени». «Со вкусом». Он что, серьезно? Это не походило на обычную постановочную порнографию с криками и стонами по сценарию. Там не говорят о «вкусе» и «цивилизованности», когда на матрасе сидит связанная девушка. Слишком реальная дрожь девушки. Слишком спокойный, хозяйский, почти отеческий тон этого типа. Как у мясника, который рассказывает домохозяйкам, какую часть туши лучше замариновать. Смутило ли это зрителя, уютно устроившегося с ноутбуком на коленях, в тепле, под одеялом? Возможно. Совсем чуть-чуть. Тонкой, едва заметной трещинкой где-то в глубине сознания, которая тут же заросла, не успев толком образоваться. Было ли это смущение сильнее того тяжелого, вязкого, приятного чувства, что разливалось внизу живота, отдавая тупой пульсацией в пах? Нет. Конечно, нет. Это чувство было сильнее. Оно было сейчас самым главным, самым настоящим. На экране, поверх изображения, всплыло яркое уведомление о донате. Звуковой сигнал — противный, дребезжащий звонок. «Аноним: Плачу 10000. За зубки этой очаровашки. Хочу посмотреть, как она будет улыбаться без них.» Он моргнул. Перечитал. Строка не исчезла, не рассыпалась глитчем. Она висела поверх перекошенного ужасом лица девушки. «За зубки». За что, блять? Медленно, как тяжелая нефть, пропитывающая песок, в сознание начало просачиваться осознание. Пиздец. Это не просто жесткое порно. Это не игра. Это происходит на самом деле. Там, в каком-то подвале, в реальном времени, сидит живая девушка, а мужик с голосом радио-ведущего и тощим торсом читает донаты от таких же, как он сам, зрителей, которые хотят «зубки». Он отвел взгляд от чата всего на секунду. Этого хватило. Мужчина в кадре, словно услышав сигнал доната, повернул голову, глядя прямо в камеру — и хотя лица не было видно, создалось жуткое ощущение, что он смотрит именно на него, сквозь экран, прямо в душу. Потом он приблизился к девушке. В его руке, теперь ясно видимый, был зажат какой-то хирургический инструмент — блеснул металл в тусклом свете единственной лампочки. Похоже на расширитель или зажим. Или на что-то другое. Девушка завизжала, насколько ей позволял кляп — это был даже не звук, а вибрация, животный вой, прорывающийся сквозь ткань. — О, — сказал мужчина, снова усмехнувшись. — Я вижу, у нас появился щедрый спонсор. — он поклонился в сторону камеры, театрально, как клоун на арене. — Благодарю вас. Ваш заказ будет исполнен незамедлительно. Мы здесь любим выполнять пожелания наших гостей. Надо закрыть вкладку. Правда. Надо нажать «Esc». Нажать крестик. Выключить ноутбук к чертям собачьим. Сейчас же. Он хотел. Честно. Хотел отвернуться, закрыть глаза, уйти в ванную, открыть холодную воду и умыться. Но пальцы, словно чужие, онемевшие, замерли над клавиатурой. Тело слушалось только одного приказа — смотреть. Смотреть, не отрываясь. Глаза приклеились к экрану, к этой бледной фигуре, нависающей над скорчившейся девушкой. Любопытство. Вот она, та самая скользкая тень, что родилась в его голове несколько минут назад. Губительная, липкая, всепоглощающая. Оно оказалось сильнее страха, сильнее брезгливости, сильнее остатков совести, которые еще теплились где-то в закоулках души. Оно текло по венам вместо крови, леденило мозг, превращая мысли в послушных рабов. Он хотел узнать, что будет дальше. Хотел увидеть, насколько глубоко может зайти человек в своей искренности. Хотел заглянуть в самую темную бездну, которую только можно вообразить. И заодно проверить, есть ли у этой бездны дно. И что будет, если в него упасть. Он откинулся на подушку, поправил одеяло, чтобы было теплее, и продолжил смотреть. За окном, в наступающих сумерках, завыла сирена. Дождь усиливался, барабаня по стеклу. А на экране мужчина, напевая себе под нос какой-то незамысловатый мотивчик, начал медленно наклоняться к лицу девушки, занося над ним блестящий инструмент. Чат справа взорвался одобрительными комментариями и смайликами. Очередной выпуск крикливых новостей. Лица дикторов, искажённые одинаково деланной тревогой, сменяют друг друга, как картинки в калейдоскопе. «Не выходите из дома». «Будьте осторожны». «Убийства». Слова сыплются в эфир, пустые, как шелуха, давно потерявшие вес и смысл. Они сливаются в привычный, осточертевший белый шум за окном. За ним — серая муть города, накрытого низким небом, по которому плывут тяжелые тучи, похожие на подбрюшье дохлого кита. Где-то вдалеке, за пеленой начинающегося дождя, взвыла сирена — то ли скорая, то ли полиция, то ли просто чья-то сигнализация, которой уже давно плевать на хозяев. Мир и так давно сошел с ума, так стоит ли бояться очередного витка? Мысль, бесформенная и скользкая, как тень на стене, шевельнулась где-то на задворках сознания. А что, если… Он тут же одернул себя. Идея была дрянная. Мерзкая. Нехорошая. Он прекрасно это понимал. Но кого, спрашивается, он обманывает этим запоздалым морализаторством? Кого, мать его, это волнует, когда за окном — апокалипсис? Прежние правила, «морально» и «этично», рассыпались в прах вместе с прежним миром. Они были как старые обои в квартире, которую вот-вот снесут: вроде еще держатся, но уже никого не греют и не защищают от сквозняков. Экран ноутбука светился в темноте спальни единственным источником жизни. Голос из динамиков — низкий, тягучий, с хрипотцой — произнес слова, которые повисли в воздухе тяжелым, влажным покрывалом: — Итак, дорогие мои... С какого зуба мне начать? Мужчина в кадре приблизился к девушке вплотную. Его длинные, бледные пальцы взяли её за подбородок, сжимая с той особой, собственнической нежностью, которая страшнее любой грубости. Она дернулась, замычала отчаянно, но он лишь крепче стиснул её лицо, поворачивая то влево, то вправо, словно скульптор, изучающий будущий материал. Тело у него было худым — даже слишком, но под бледной кожей отчетливо проступали сухие, жилистые мышцы, перекатывающиеся при каждом движении. И Боже, как это заводило. Домовладелец сам не заметил, когда его руки потянулись к клавиатуре. Пальцы, словно живущие отдельной жизнью, легли на клавиши. Может, передние? Он замер на секунду. Где-то в глубине сознания, в той самой темной комнатке, куда он старался не заглядывать, что-то жалобно пискнуло. Но пальцы уже допечатывали: Пожалуйста. Отправил. Голос по ту сторону экрана расхохотался. Смех был низкий, грудной, искренний. Таким смехом смеются старые друзья над удачной шуткой. — Пожалуйста? — переспросил голос, смакуя слово, перекатывая его на языке, как дорогую конфету. — Ты у нас, значит, вежливый, а? — пауза. Камера чуть дрогнула, словно оператор кивнул собственным мыслям. — Что ж, как скажешь, любезный. Рука домовладельца медленно, почти машинально, потянулась вниз, к паху. Глаза не отрывались от экрана. Мужчина подошел к девушке. Одной рукой он все еще держал её за подбородок, а пальцы другой грубо разжали ей челюсть, заставляя открыть рот. Она пыталась кричать — звук, прорывающийся сквозь кляп, был похож на вой раненого зверя, на вибрацию, от которой, казалось, дрожали стены подвала. Но тщетно. Всё тщетно. Инструмент в его руке — какой-то зажим, блеснувший тусклым металлом — скрылся в её рту. Раздался звук. Короткий, влажный хруст, который невозможно спутать ни с чем другим. Девушка дернулась так, что матрас съехал по полу. Еще один хруст. И еще. По одному он избавлялся от зубов во рту девушки. Лица его по-прежнему не было видно — камера брала лишь часть торса, руки, затылок жертвы. Но домовладелец готов был поклясться всем, что у него еще оставалось святого — а оставалось немного, — что на лице палача сейчас сияла улыбка. Хищная, сытая, спокойная улыбка человека, который занимается любимым делом. Чат справа захлебывался комментариями, донатами, смайликами. Кто-то писал «еще», кто-то просил показать результат покрупнее, кто-то просто слал сердечки и денежные переводы. Когда с лицом девушки было покончено — она уже не мычала, только всхлипывала, мелко дрожа всем телом, и по подбородку текла темная струйка, — домовладелец понял: хватит. Он резко захлопнул крышку ноутбука. Звук был глухим, как удар лопатой по сырой земле. В комнате воцарилась темнота — только бледный прямоугольник окна. Он выдохнул. Выдох получился дрожащим, с хрипом. Осознание пришло не сразу. Оно накатывало волнами, как бомба замедленного действия: он понимал, что только что произошло — каждую деталь, каждый звук, каждый хруст, — но до конца осознать не мог. Мозг отказывался складывать картинку в единое целое. И тем не менее, сквозь пелену шока, сквозь подступающую к горлу тошноту, пробилось одно отчетливое, стыдное, животное чувство. Он кончил. Он встал с кровати, стараясь не смотреть на закрытый ноутбук. Ноги были ватными, пол казался зыбким, как палуба корабля в шторм. Он аккуратно, медленно, стараясь не шуметь, побрел к ванной. Там горел тусклый свет — единственная лампочка под потолком, которую давно пора было сменить. Он поднял глаза к зеркалу. — Боже... — прошептал он вслух. Голос прозвучал чужим, сиплым. В кого ты превратился за это время? Из зеркала на него смотрел незнакомец. Уставшие глаза, окруженные глубокими синяками, словно их обладатель не спал неделю. Худое, осунувшееся лицо, с резко обозначившимися скулами и впалыми щеками. Глаза — запавшие, лихорадочно блестящие, с зрачками, расширенными так, что радужки почти не видно. На это было жутко смотреть. Жутко и... странно завораживающе. Как на отражение в воде утопленника. Он отвернулся от зеркала, открыл холодную воду. Она полилась ржавая, потом побелела. Он плеснул в лицо пригоршнями, фыркая, растирая влагу ладонями по щекам. Он не был уверен, насколько эта вода безопасна — в их районе уже неделю были перебои, и слухи ходили разные, — но при таких обстоятельствах это было последнее, что его волновало. Умывшись, он выпрямился, вытер лицо грязным полотенцем и решил: пора начинать обход. Дом встретил его привычной тишиной, которая после случившегося казалась особенно тяжелой, наполненной скрытыми смыслами. Он обошел все комнаты, проверяя, закрыты ли окна, целы ли самодельные засовы, не просочился ли кто. В доме сейчас было два человека. Кроме него самого. Высокий мужчина — тот, кого он впустил около недели назад. Молчаливый, угрюмый, с тяжелым взглядом исподлобья. Он сидел на кухне, пил какую-то бурду из кружки и даже не обернулся на звук шагов. В нем была странная, звериная уверенность. Домовладелец был почти уверен в нем. Точнее, был уверен, что этот человек — не гость. Свой. Среди своих свои всегда выживают, а чужие дохнут. Или их выгоняют. И была гадалка. Она квартировала в дальней комнате, которую раньше использовали как кладовку. Женщина лет сорока — или пятидесяти, в таких условиях возраст стирался, — с длинными седыми волосами, которые она никогда не заплетала, и цепкими, колючими глазами. Мутная. Домовладелец не находил другого слова. От нее всегда веяло чем-то нездешним, опасным. Она постоянно говорила странными фразами, на что-то намекала, язвительно хихикала в пустоту и знала такие вещи, о которых знать не могла. Но в таких обстоятельствах... не выгонять же ее на улицу. Тем более женщина в доме. Как-никак, полезных советов может дать. Если захочет. Если заплатишь правильную цену. Какую — она никогда не говорила прямо. Он завершил обход, проверил двери, прислушался к звукам снаружи. Дождь усиливался, барабаня по крыше, где-то вдалеке брехали собаки — то ли на гостей,  то ли на своих, то ли просто так, от безысходности. В доме было тихо. Слишком тихо. Сосредоточиться на разговорах с жильцами он не мог — голова была занята только тем парнем. Тем голосом. Тем хрустом. Тем ощущением в паху, которое до сих пор пульсировало где-то внутри, напоминая о себе. Вернувшись в комнату, он глянул на ноутбук. Тот стоял закрытый, черный прямоугольник на столе, похожий на надгробную плиту. Чувство тревоги, однако, никуда не делось. Оно висело в воздухе, давило на плечи, холодило затылок. Он улегся на кровать, чувствуя, как пружины матраса жалобно скрипят под весом тела. Взял телефон — старую модель, которую держал на всякий случай для офлайн-игр и заметок. Но на экране высветилось уведомление. Одно новое сообщение. С неизвестного номера. Он не думал ни о чем плохом. Не мог думать. Сознание было затуманено, как стекло после пара. Он просто открыл сообщение. Картинка грузилась несколько секунд. Потом проявилась. Это была фотография. Его фотография. Судя по ракурсу — снято сегодня. В его комнате. Он сидит на кровати, перед открытым ноутбуком, свет монитора освещает его лицо снизу, делая похожим на персонажа хоррора. Глаза прикованы к экрану, рот приоткрыт, рука... рука лежит там, где лежала. Подпись под фото была короткой. «Милая мордашка. Приходи в следующий раз, твой заказ выполню за бесплатно.)» Телефон выскользнул из онемевших пальцев и глухо стукнулся об пол.