Танцевать с тобой

Золотые огни свечей отражались от позолоты, зеркал, блестели на мраморе колонн, отблески их играли в каменьях на украшениях дам. Николай кружился в вальсе с молодой княгиней. Улыбался, держал одной рукой за талию, и смотрел прямо в серые глаза, лишь бы не отвести взгляд в сторону, в толпу, где он не сможет не разглядеть другие глаза, тоже серые, от которых будет не в силах отвернуться. Княгиня танцевала прекрасно, порхала над паркетом, как птичка, такая лёгкая и тонкая, кажущаяся почти девочкой в светлом платье. Любой другой кавалер будет счастлив танцевать с нею, такой молодою, первой красавицей Петербурга — так, кажется, о ней говорили. Для Николая танец этот был мучительно долгим и слишком близким. Когда музыка наконец прекратилась, он поцеловал тонкую ручку княгини и подвёл её обратно к её супругу. На следующий тур он никого не приглашал и только смотрел, как вновь собираются пары, скользил взглядом по толпе. — Ваше Императорское Величество, — раздалось позади, и Николай медленно развернулся на родной голос. — Александр Христофорович, — улыбнулся он, и взгляд его стал гораздо теплее, чем тот, которым он одаривал хорошенькую княгиню. Бенкендорф поклонился ниже, чем обычно. Лицо его было так же сосредоточенно, как во время работы. Другие будут думать, что шеф жандармов и глава Третьего отделения никогда не прекращает следить за людьми, везде что-то подозревает, ищет. И только Николай знает, что он не любит шум балов и, особенно, то, как смотрят на императора все женщины в зале. Прячет это чувство внутри, никогда не говорит о нём, но они слишком давно знают друг друга, чтобы Николай не понимал. — Вы опять не собираетесь танцевать? — спросил он с лёгкой улыбкой и отправился вдоль стены к другому залу, где будет меньше людей. — Только кадриль и мазурку, пусть веселятся молодые. — Вы слишком торопитесь называться стариком, Александр Христофорович, — с укоризной сказал Николай. — А я просил вас так о себе не говорить. — Ваше Императорское Величество, прошу у вас прощения. Бенкендорф кивнул, и Николай чуть улыбнулся. На лбу его шефа жандармов залегла складка, брови нахмурены, губы поджаты. А вокруг слишком много людей, чтобы позволить себе даже взять его под руку. Мужчины кланялись, женщины приседали в реверансах, Николай отвечал им короткими кивками. Его верный слуга, его любимый человек шёл почти рядом — и всё равно чуть позади. В другой зале было меньше людей. Бал начался совсем недавно, большинство гостей ещё танцевали или наблюдали за остальными. Подошёл лакей с шампанским, и они взяли себе по бокалу. — Не думаю, что задержусь здесь после мазурки, — сказал Николай, отпив игристого. — Вы отбудете со мной? — Если так пожелает Ваше Императорское Величество. Николай покачал головой. Голос Бенкендорфа, взгляд, поза — всё было чётко выверено, чтобы ни у кого не закрались подозрения об истинных их отношениях. Император и его верный слуга, не более. Маскарад длиною в жизнь. — Желаю. Всего на мгновение он позволил себе тёплый любящий взгляд, получил такой же в ответ, а потом кто-то обратился к нему, и Николай, прикрыв глаза, медленно повернулся. Бенкендорф откланялся и отошёл в сторону. Он всегда будет рядом, в нескольких метрах от своего императора, будет смотреть незаметно, как сам Николай на него смотреть так и не научился, а потому предпочитал всегда поворачиваться спиной и только чувствовать этот взгляд. Балы всегда оставались работой для них обоих. Николай вежливо улыбался, беседовал с другими гостями. Танцевал ещё лишь раз, когда устал говорить, — подошёл к ближайшей даме и пригласил, увёл в центр залы, перед глазами замелькали цветные юбки, низкие голоса сменились единственным, тонким женским. Легче стало ненадолго. Потом всё снова слилось в единый монотонный гул. Может, и вовсе не стоило ехать на этот бал. Так нет же, решил немного отдохнуть: бал неофициальный, не в Зимнем, не надо быть настолько собранным. Давно же он на них не был, раз забыл, что это такое. Время тянулось медленно, Николай пил шампанское и ждал, когда же дадут мазурку. Сам он танцевать намерен не был, но, чуть только раздались её ноты, подошёл ближе к танцующим, встал так, чтобы всё хорошо видеть. Бенкендорф вёл какую-то дворяночку, имени которой Николай не помнил, танцевал так легко, будто бы сам был молодым офицером, подпрыгивал, стучал каблуками. Иногда Николай думал, что было бы, если бы никто не считал любовь, подобную их, грехом. Представлял, что на балах можно было бы танцевать мужчине с мужчиною, и хотя вид этого танца был бы странным донельзя — как представить офицера, который кружится вокруг другого, обходит, пока тот стоит на колене, садится к нему? — он порождал в груди глухую тоску и зависть. Будь всё так, как он представлял, он мог бы танцевать с Сашей. Хотя бы раз за весь бал, и он тогда уже не был бы таким тягостным. Когда музыка стихла, Николай проводил взглядом Бенкендорфа, его идеально ровную широкую спину, и подошёл проститься с графом, устраивавшим бал. Оставаться здесь дольше не было ни желания, ни необходимости. В санях он сидел, подставив лицо ветру. Мелкий снег резал щёки, путал волосы, от морозного воздуха было почти больно дышать, но Николай не пытался укрыться или спрятать лицо под шарфом. После душного, шумного бала это было спасением. Он бы так и сидел, пока холод не забрался под шубу, но сани уже остановились возле Зимнего. Николай встал, отряхивая с плеч и волос налетевший снег, и вышел. Дворец уже спал. Николай стоял в покоях, потягивал мадеру и смотрел в затянутое морозными узорами окно, надеясь разглядеть подъезжающие сани. Но за белыми линиями ничего не было видно, как он ни всматривался. Оставалось только ждать. В тишине спящего дворца он издалека услышал стук шагов. Через полминуты — стук в дверь. Ещё через мгновение Бенкендорф уже стоял перед ним, кланялся и целовал ладонь. — Полно, Саша, — мягко сказал он, забирая руку. — Ты сегодня превосходно танцевал мазурку. Рядом говорили о каких-то девицах, а я только на тебя и смотрел. — Благодарю вас, государь. Но несколько лет назад мой танец больше бы усладил ваш взор. Николай только покачал головой. Отучить Бенкендорфа думать о возрасте было, кажется, вовсе невозможно, сколько бы он ни говорил, как ему это безразлично. И Николай не стал снова ничего объяснять, только подошёл ближе, нежно огладил его щёку и поцеловал. Рука Бенкендорфа в лайковой перчатке коснулась его лица, Николай закрыл глаза и прижался к его крепкой груди. Здесь, в ночной темноте личных покоев, Александр позволял себе снимать придворные маски, быть нежным и любящим. Его сухие губы скользнули по щеке, над бакенбардами, оставили поцелуи на виске и у самого уголка глаза. — Я всегда любуюсь тобой, Саша, — прошептал Николай в самые губы, мягко выпутавшись из кольца любимых рук. — Пойдём со мной. Александр кивнул и шагнул в сторону спальни, но Николай перехватил его руку и повёл в другую сторону, прочь из жилых комнат. Бенкендорф едва успел взять со стола канделябр, чтобы не идти в густой темноте зимней ночи. Пламя дрогнуло, воск брызнул, попав на тёмный мундир. — Государь? — спросил тот, выходя из спальни вслед за императором. — Меня снова мучает бессонница, пусть в спальню принесут травяного чая и масла, — бросил Николай поднявшемуся сонному камердинеру. Бенкендорф, когда они вышли из следующей комнаты, выгнул бровь, молчаливо спрашивая, что на этот раз задумал его император. Николай молчал. Они шли по тёмным коридорам, Александр наконец был рядом, не позади, освещал им дорогу дрожащим пламенем свечей. Гвардейцы, стоявшие на ночном карауле, отдавали честь и провожали ровными взглядами. Вопросов ни у кого не будет: император и его верный жандарм никогда не прекращают своей работы, и сейчас они тоже обсуждают рабочие вопросы. — Ты так красиво танцевал сегодня, — снова сказал Николай. — Я любовался тобой и представил, что было бы, если бы мужчины могли танцевать друг с другом. Он заканчивал говорить, когда они вошли в холодный Большой зал. Отблески пламени плясали по мраморным пилястрам, но три свечи не могли осветить огромный зал, и он оставался в густой тени, слабо угадывались очертания дверей. Николай забрал канделябр у Бенкендорфа и поставил его на пол у стены. — Государь мой… — И я хочу пригласить тебя на танец. Николай протянул ему руку. Он был без перчаток, в расстёгнутом сверху мундире, а Бенкендорф стоял перед ним такой же идеально собранный, как на балу. Стоял и удивлённо смотрел на руку императора, но вложил свою ладонь. — Но что вы хотите танцевать? — Вальс. Сможете взять на себя роль женщины? В темноте сложно было сказать, появился ли румянец смущения на высоких скулах Александра, но Николай был уверен, что тот смутился. Генерал-адъютант, глава Третьего отделения, шеф жандармов — и танцевать женскую роль. Но он не отказывался. Иногда казалось, что отказывать императору он не считает возможным. — Пожалуйста, mon cher, всего один танец. Он оставил лёгкий поцелуй в уголке губ Бенкендорфа, положил руку ему на талию и почувствовал ладонь в перчатке на своём плече. Музыки не было. Николай несколько мгновений молча смотрел в родные глаза, а потом чуть надавил пальцами и повёл в танце. Туфли тихо заскользили по паркету, Александр подстраивался, но рука его крепко сжимала плечо императора. На очередной фигуре он замешкался, перепутал роль, но Николай в ответ только тепло улыбнулся. Они сбились с ритма всего на несколько секунд, а потом вновь закружились в танце. — Ты прекрасно танцуешь даже в этой роли. — Если бы вы предупредили меня раньше, я бы взял пару уроков. — Мне приятнее знать, что это твой первый вальс с другим мужчиной, чем видеть идеально отточенные движения, Саша. Не шелестели от танцевальных фигур длинные юбки, и тишину ночного дворца нарушал лишь тихий стук туфель. Николай улыбался, не отрывал взгляда от любимых глаз. Как же всё-таки хорошо было танцевать с любимым человеком, пусть и без музыки, почти без света, в холодном пустом зале. Пальцы его быстро замёрзли, но он не хотел уходить. Только крепче прижал к себе Александра — ни одну даму нельзя было притянуть к себе так близко даже сейчас, когда высокое общество допустило вальс на балы, — грудь к груди, чтобы чувствовать дыхание любимого через мундир. На очередном повороте по просторному залу Александр запнулся, перепутал движение — заминка длилась несколько мгновений, — и когда они снова скользили вдоль окон, в танце вёл уже он. Николай по-прежнему держал руки так, как это делает мужчина, но теперь кружили его. Он вздёрнул бровь, усмехнулся, но не стал противиться. Глаза Бенкендорфа, казалось, блестели лёгким озорством. — Признаться, я понимаю, отчего начало танца казалось тебе сложным, — сказал Николай с той же улыбкой. Но двигались они так же легко. Александр опустил руку с его плеча на талию, и теперь они оба держали друг друга так, как и подобает мужчинам в вальсе. Только близко до неприличия, до ощущения горячего дыхания на лице. Замереть сейчас — и можно будет услышать биение второго сердца. — В зале давно не топили, а у вас распахнут мундир, вы совсем замёрзнете, Николай Павлович. Уверен, руки ваши уже давно ледяные. — Ещё один круг. Бенкендорф тихо вздохнул, но спорить с императором не стал, только шаги его стали быстрее и длиннее. Николай посмотрел на него неодобрительно, но тоже не стал спорить. В зале действительно было холодно, окна все давно покрылись морозными папоротниками, а зимний воздух проникал под рубашку, касался разгорячённой кожи. Остановились они в центре зала, где и начали. Александр поклонился, поцеловал его руку — губы его были сухими и холодными, как и ладони императора, — и отошёл снова взять канделябр, свечи в котором заметно уменьшились — сколько же они танцевали? — Ваше Императорское Величество удивительно хороши в исполнении женской роли, — сказал он с лукавой улыбкой, вернувшись и подав руку. Николай взглянул на неё, но ладонь подал и улыбнулся: — Если вам так угодно, я останусь в ней, но только до дверей залы. Александр почтительно кивнул и повёл Николая, как даму после танца. Открыл перед ним дверь, и маленькая игра тут же прекратилась, когда рядом с ними оказались посторонние. Гвардейцы не должны были слышать ни их разговор, ни звук танцев, и сейчас ничего не должно было выдать истинной цели их прогулки. В спальне Николай скинул наконец мундир, зябко повёл плечами. Всё-таки в зале было очень холодно. Александр накрыл его тёплым одеялом, бережно обнял за талию. Они долго стояли в молчании, слушали дыхание друг друга, тихое потрескивание поленьев в камине и стук сердец. — Как мне теперь танцевать на балах с женщинами, когда я кружил вас в вальсе? — спросил Бенкендорф и заглянул в голубые глаза императора. — Терпеть, как и мне, Саша. Ни одна женщина не сравнится с тобой. Александр улыбнулся, прошептал признание в любви на немецком — так, как Николай любил слышать больше всего, низким хрипловатым голосом, почти шёпотом, — и сам поцеловал его. Губы его всё ещё были прохладными, с руки, которая коснулась его шеи, пропала перчатка. Николай закрыл глаза, подставляясь под нежную ласку, прижал Бенкендорфа за талию, одеяло соскользнуло с плеч, уже совсем ненужное. — Теперь после каждого бала ты будешь танцевать со мной, — сказал он, оторвавшись. — Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, — ответил он ему с тёплой улыбкой. Поднос с остывшим чаем и маслом лежал на столике, никому не нужный.