За гранью льда.
19 марта 2026 г., 16:57
Лед «Хрустального» перестал быть домом. Теперь это была арена гладиаторских боев, где каждое утро две воли сталкивались в невидимой, но осязаемой схватке. После ухода Этери Тутберидзе — громкого, скандального, оставившего после себя лишь запах вишневых сигарет и эхо ее шагов — группа погрузилась в хаос, пока бортик не заняла Анна Щербакова.
Ане было двадцать три. Ее карьера закончилась не на пьедестале, а на операционном столе. Колено, собранное по кускам, больше не позволяло прыгать, но стальной характер никуда не делся. Она сменила расшитые стразами платья на строгие кашемировые пальто и брючные костюмы, а мягкую улыбку — на ледяной прищур.
Саше Трусовой было двадцать два. Она была последней из «старой гвардии», огненным вихрем, который отказывался затихать. Она ненавидела Аню. Ненавидела за то, что та теперь стояла по ту сторону бортика. Ненавидела за ее идеальную осанку, за сухие замечания и за то, что Аня видела все ее ошибки еще до того, как Саша их совершала.
Подготовка к новому сезону превратилась в марафон взаимных упреков. Тренировки длились по восемь часов, и каждое из них было пропитано ядом.
— Трусова! Еще раз каскад! — голос Ани разносился над пустым катком, как удар хлыста. — Ты не докручиваешь четверной лутц. Ты валишься на зубец. Это дилетантство, Саша.
Саша затормозила так резко, что ледяная крошка полетела в сторону бортика, пачкая пальто Ани.
— Дилетантство? — Саша задыхалась, ее лицо горело от холода и ярости. — Может, сама выйдешь и покажешь, «профессионал»? Ах, я забыла, у тебя же колено рассыпается от одного взгляда на лед!
Лицо Ани осталось непроницаемым, лишь челюсть едва заметно сжалась.
— Мое колено — не твоя забота. Твоя
забота — не позорить эту группу на контрольных прокатах. Я прыгала их достаточно, чтобы стать олимпийской чемпионкой, — Аня даже не моргнула. — А ты сейчас — просто двадцати двухлетняя девочка с амбициями, которая не может собрать программу. Соберись. Еще раз, с захода. И не смей сокращать дугу.
— Я не буду это делать! — закричала Саша, швыряя перчатки на лед. — Этот заход неудобный! Этери никогда не заставляла меня так заходить!
— Этери больше нет, Саша! — Аня сорвалась на крик, и ее голос эхом ударился о трибуны. — Она выбрала свою жизнь, она выбрала Медведеву и плевать хотела на твои заходы! Теперь здесь я. И если ты хочешь выходить на лед в этом сезоне, ты будешь делать так, как я говорю. Или снимай коньки и иди вон. Вон с катка!
— Да пошла ты, Аня! — закричала Саша, срываясь на хрип. — Ты не тренер, ты просто злая кукла, которой дали власть! Ты меня ненавидишь, потому что я всё еще могу прыгать, а ты — нет!
— Я тебя не ненавижу, Трусова, — Аня подошла к самому краю, опираясь на бортик и наклоняясь к лицу Саши. — Ты мне безразлична как человек. Но как спортсменка ты — мой инструмент. И я заставлю этот инструмент работать идеально, даже если мне придется тебя сломать.
Саша развернулась и уехала на другой конец катка, стискивая зубы так, что заболели десны. Это продолжалось неделями. Ссоры вспыхивали из-за всего: из-за музыки, из-за кроя костюма, из-за лишней минуты отдыха. Они кричали друг на друга в раздевалке, в коридорах, в кабинете. Даниил Маркович, остававшийся в штабе, лишь качал голов и старался не попадаться под горячую руку обеим.
Саша вспомнила слова Ани,чтоб там ушла с катка, тяжело дыша, глядя на Аню с такой ненавистью, что, казалось, лед под ними должен был треснуть. Она подобрала перчатки, проехала мимо Ани, намеренно задев ее плечом, и ушла в раздевалку.
Вечером того же дня Саша сидела на крыше высотки в Черемушках. Рядом с ней, свесив ноги в пустоту, сидела Женя Медведева. Женя выглядела спокойной — после того как она официально ушла к Этери, в ее глазах появилось то умиротворение, которого Саша никогда раньше не видела.
Саша достала пачку сигарет, чиркнула зажигалкой.
— Опять куришь? — Женя усмехнулась, забирая сигарету у подруги и делая
затяжку. — Этери бы тебе голову откусила.
— Этери теперь занята тем, что варит тебе кофе по утрам, — буркнула Саша, глядя на огни Москвы. — Жень, я так больше не могу. Эта стерва Щербакова... она меня просто уничтожает. Она придирается к каждому вздоху. Она ведет себя так, будто она — истина в последней королевской инстанции.
Женя выпустила дым, глядя на свои кольца.
— Аня просто боится, Саш. Она стала тренером не от хорошей жизни. Ее колено... она ведь каждый день видит в тебе то, что сама потеряла. Свободу прыжка.
— Да плевать мне на ее страхи! — Саша вскочила, размахивая руками. — Она на меня орет! Она называет мои прыжки «хаосом»! Она сегодня выгнала меня с тренировки! Знаешь, как она на меня смотрит? Как на грязь под ногтями.
— А ты как на нее смотришь? — Женя хитро прищурилась. — Как на врага народа? Саш, вы ведь с ней через такое прошли...
— Мы прошли через войну. И война продолжается. Я ее ненавижу, Жень. Каждой клеткой. Ее идеальные манеры, ее тихий голос, ее гребаные кашемировые пальто... Хочется просто толкнуть ее в сугроб и посмотреть, как она будет выбираться со своим «королевским достоинством».
Женя рассмеялась.
— Смотри, Саш. От ненависти до... сама знаешь.
— Даже не смей это произносить! — Саша затушила сигарету о бетон. — Скорее лед растает во всем мире, чем я почувствую к ней что-то, кроме желания треснуть ее коньком.
В то же самое время в небольшом уютном кафе в центре города Аня Щербакова сидела напротив Алены Косторной. Алена, как всегда, была воплощением сарказма и энергии.
— Ну что, «Анна Станиславовна», как поживает твой рыжий демон? — Алена помешивала латте, внимательно изучая бледное лицо подруги.
— Она меня доведет, Ален, — Аня прижала ладонь к виску. — Она неуправляемая. Она не слушает замечаний, она хамит, она специально делает всё наоборот. Сегодня я ее выгнала.
— Опять орали так, что в соседнем квартале было слышно? — хохотнула Косторная. — Слушай, Ань, ну ты тоже хороша. Ты же из нее жилы тянешь. Зачем ты так с ней?
— Я хочу, чтобы она была лучшей! — Аня подняла глаза, в которых блеснули слезы. — Она — единственная, кто сейчас может двигать этот спорт вперед. Но она ленится в хореографии, она зациклена на прыжках. А я... я вижу, как она падает, и у меня сердце замирает. Я боюсь, что она закончит как я. Со сломанным суставом и пустыми глазами.
— И поэтому ты на нее орешь и называешь бездарностью? — Алена посерьезнела. — Ань, ты же стерву из себя строишь. Нарочито. Зачем эта маска? Ты же не Этери.
— Я должна ею быть, — Аня выпрямила спину. — В этой группе по-другому нельзя. Если я дам слабину, Трусова меня сожрет. Она чувствует слабость, как хищник. Она должна меня бояться.
— Она тебя не боится, Ань, — Алена покачала головой. — Она тебя бесит. А ты бесишься от того, что она — всё еще там, на льду, а ты — здесь, с блокнотиком. Знаешь, на что это похоже со стороны?
— На что?
— На очень плохую прелюдию, — Алена подмигнула. — Вы так искрите, когда ссоритесь, что удивительно, как лед под вами еще не превратился в кипяток.
— Перестань нести чушь! — Аня резко встала, бросив купюру на стол. — Мы ненавидим друг друга. Это профессиональный конфликт, и ничего больше.
Следующая неделя началась с нового раунда.
— Трусова! Почему опоздала? — Аня стояла у входа на лед, скрестив руки на груди.
— Пробки, Анна Станиславовна, — буркнула Саша, проходя мимо. От нее едва уловимо пахло сигаретным дымом.
Аня мгновенно среагировала. Она схватила Сашу за локоть и притянула к себе.
— Ты курила? — прошептала она, и в этом шепоте было больше ярости, чем в любом крике.
— Какая вам разница? — Саша дернула рукой.
— Ты позоришь мою группу! Если я еще раз это почувствую — ты вылетишь отсюда навсегда. Плевать на твои пять четверных. Ты поняла меня?
Саша посмотрела ей прямо в глаза. Расстояние между ними было всего несколько сантиметров.
— Поняла, — выплюнула она. — А вы, Анна Станиславовна, валерьяночки попейте. А то морщины появятся, замазывать замучаетесь.
Аня побелела.
— Вон с катка. Сегодня ты не тренируешься. И завтра тоже.
Саша только усмехнулась, развернулась на каблуках и ушла, оставив Аню дрожать от неконтролируемого гнева. Но в глубине этого гнева у обеих уже начало зарождаться странное, тягучее чувство, которое они обе старательно принимали за чистую, незамутненную ненависть.
Неделя превратилась в сплошной кошмар. Каждая тренировка начиналась с холодного молчания и заканчивалась криками, которые разносились по всему «Хрустальному». Аня, казалось, задалась целью вытравить из Саши всю её строптивость, а Саша в ответ лишь сильнее стискивала зубы, стараясь прыгать еще выше, еще злее.
После очередного выгона с катка — за то, что Саша демонстративно отказалась переделывать вращение в третий раз — Трусова не поехала домой. Она сидела в машине, вцепившись в руль, пока костяшки пальцев не побелели. Телефон завибрировал.
— Жень, ты где? — выдохнула Саша в трубку.
— Дома. Этери на совещании в федерации. А что с голосом? Опять «королева льда» довела?
— Я больше не могу, — прорычала Саша. — Мне нужно забыться. Поехали в клуб. Сегодня. Сейчас.
Вечерний «Gipsy» пульсировал неоном и тяжелыми басами. Саша и Женя сидели в дальнем углу вип-зоны. На столе стоял кальян, вокруг расплывался густой сладкий дым. Саша сделала большой глоток коктейля — уже третьего за час.
— Знаешь, что самое бесячее, Жень? — Саша откинулась на спинку дивана, выпуская облако пара. — Она ведь не просто орет. Она смотрит так... будто я её личное разочарование. Она говорит: «Трусова, ты деградируешь», а у самой в глазах — холод. Чистый лед.
Женя внимательно посмотрела на подругу.
— Саш, ты слишком много о ней говоришь. И слишком много пьешь. Завтра же прогон короткой.
— Плевать! — Саша махнула рукой. — Она меня всё равно выгонит. Знаешь, я иногда смотрю на её руки, когда она держит папку у борта... Тонкие такие, бледные. Хочется просто схватить её за эти руки и спросить: «За что ты меня так мучаешь?»
В это же время в другом конце города Алёна Косторная буквально заталкивала сопротивляющуюся Анну Щербакову в гардеробную.
— Аня, ты превращаешься в старую бабку! — Алёна швырнула на кровать короткое черное платье. — Тебе двадцать три, ты лицо мирового фигурного катания, а ты сидишь в пятницу вечером и смотришь протоколы юниорок!
— Я должна работать, Алёна! У Трусовой каскад разваливается! — Аня попыталась вернуться к ноутбуку.
— Трусова твоя сейчас наверняка где-нибудь празднует свободу от твоего деспотизма. Поехали в клуб. Один коктейль — и мы уезжаем. Обещаю!
Через час Аня, чувствуя себя крайне неуютно в непривычно открытом наряде, входила в тот самый клуб вслед за сияющей Косторной. Громкая музыка давила на виски.
— Опа... — Алёна вдруг замерла, глядя в сторону вип-кабин. — Смотри-ка, Ань. Твой «демон» в естественной среде обитания.
Аня проследила за взглядом подруги и почувствовала, как внутри всё заледенело. Там, в облаке дыма, сидела Саша. Она смеялась, закинув голову, и в руке у неё был стакан. Рядом сидела Медведева, что-то шепча ей на ухо.
Ярость вспыхнула в Ане мгновенно. Это было даже не тренерское негодование — это было что-то личное, обжигающее. Она, не слушая Алёну, быстрым шагом направилась к их столу.
— Трусова! — голос Ани перекрыл даже музыку, когда она подошла вплотную.
Саша вздрогнула и медленно подняла голову. Её взгляд был мутным, но в нём тут же вспыхнул вызов.
— О... Анна Станиславовна? Какими судьбами в нашем гадюшнике? Решили проверить, не нарушаю ли я режим?
— Ты пьяна, — Аня буквально дрожала от гнева, её глаза метали молнии. — Ты сидишь здесь, куришь эту дрянь, когда завтра утром у тебя важнейшая тренировка! Ты понимаешь, насколько ты безответственна?
Женя Медведева попыталась вмешаться:
— Этери, успокой... Ой, Аня, расслабься. Мы просто.., — Женя была настолько пьяна,что уже путалась с кем она разговаривала,думая только о любимой.
— Молчи, Женя! — отрезала Аня, не сводя глаз с Саши. — Вставай. Сейчас же. Мы уезжаем.
Саша медленно встала, пошатываясь. Она была выше Ани, и сейчас, в полумраке клуба, это ощущалось особенно остро. От Саши пахло алкоголем и вишневым табаком кальяна.
— А то что? — прошептала Саша, наклоняясь к самому лицу Ани. — Оштрафуете? Выгоните? Вы уже это сделали сегодня. Уходите, Аня. Вы здесь не тренер. Вы здесь никто.
Аня не выдержала. Она схватила Сашу за локоть и с силой дернула на себя.
— Ты поедешь со мной, потому что я не позволю тебе просрать свою жизнь так же, как я свою! — закричала Аня ей прямо в лицо. — Ты завтра выйдешь на лед и будешь падать, а все будут смеяться над «королевой квадов»! Пошли!
Саша хотела что-то ответить, какую-то гадость, но вдруг замерла. Она увидела в глазах Ани не только гнев. Там была паника. Настоящая, животная паника за неё.
— Ладно, — неожиданно тихо сказала
Саша. — Пошли.
Аня, не выпуская её руки, потащила её к выходу. Алёна и Женя остались стоять у стола, переглянувшись.
— Кажется, мы лишние в этом шоу, — хмыкнула Косторная.
На улице было прохладно. Аня запихнула Сашу на заднее сиденье своей машины и сама села за руль. Её руки на руле дрожали.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — спросила Аня, глядя в зеркало заднего вида.
— Я просто хотела не думать о тебе хотя бы пару часов! — выкрикнула Саша, ударив кулаком по сиденью. — Ты меня достала! Твои правила, твои крики, твой идеальный образ! Я тебя ненавижу за то, что ты такая правильная!
— Я не правильная! — Аня резко развернулась к ней, её голос сорвался. — Я просто пытаюсь спасти тебя от твоей собственной дурости! Почему ты вечно лезешь на рожон? Почему ты делаешь всё, чтобы я тебя возненавидела?
— Потому что я не могу вынести, как ты на меня смотришь! — Саша подалась вперед, вцепляясь в спинку водительского кресла. — Ты смотришь на меня как на проект! А я... я живая, Аня!
В салоне повисла тяжелая тишина. Было слышно только шум ночного города за окном. Саша вдруг почувствовала, как её гнев сменяется какой-то пугающей нежностью. Она смотрела на затылок Ани, на её обнаженные плечи в этом черном платье, и ей хотелось просто коснуться её.
— Аня... — тихо позвала Саша.
— Молчи, Трусова. Просто молчи. Я отвезу тебя домой. И завтра... завтра мы сделаем вид, что этого вечера не было.
Саша откинулась на сиденье, закрыв глаза. Она ненавидела себя за то, что даже сейчас, после скандала, её сердце предательски колотилось при мысли о том, что Аня сидит всего в полуметре от неё. Она понимала, что их война только начинается, и с каждым днем ей будет всё труднее скрывать, что за этой ненавистью прячется что-то гораздо более опасное.
Следующее утро в «Хрустальном» было серым. Саша вышла на лед с жуткой головной болью, но работала молча. Аня стояла у борта — снова в своем закрытом пальто, снова со стальным взглядом. Никто из них не проронил ни слова о вчерашнем.
Но когда Саша заходила на прыжок, она чувствовала на себе взгляд Ани — теперь не просто требовательный, а какой-то лихорадочный.
После тренировки Щербакова зашла в раздевалку,где была только Саша.
— Трусова. Твои анализы... если я еще раз узнаю, что ты пила перед тренировкой — я лично доложу в федерацию. Это понятно?
— Понятно, Анна Станиславовна, — Саша завязывала шнурки, не поднимая головы. — А вы всегда такая стерва, или только со мной?
Аня подошла к ней и, взяв за подбородок, заставила поднять голову.
— Только с тобой, Саша. Потому что только ты заставляешь меня забывать о том, кто я такая.
Она отпустила её и вышла, оставив Сашу в полном замешательстве. Теперь Саша знала точно: её чувства не просто болезнь. Это была взаимная пытка.
Прошел еще месяц. Тренировки стали напоминать изощренную пытку. Саша, измученная постоянными внутренними противоречиями, решила сменить тактику. Гнев больше не приносил облегчения — он только выжигал всё внутри. Она начала ловить себя на мысли, что хочет просто... мира. Хочет увидеть ту Аню, которая когда-то делила с ней одну куртку на двоих на ледяных трибунах.
Однажды утром Саша пришла на каток раньше всех. Она зашла в кофейню неподалеку и купила два матча-латте — она помнила, что Аня любит именно этот напиток, особенно когда не высыпается.
Когда Аня вошла на каток, как всегда, чеканя шаг, Саша подождала её у борта.
— Доброе утро, Анна Станиславовна, — тихо сказала Саша, протягивая стакан. — Я подумала... вы сегодня рано приехали. Вот.
Аня замерла. Она посмотрела на стакан, потом на Сашу. Её взгляд был не просто холодным — он был подозрительным, почти брезгливым.
— Что это, Трусова? — спросила она, даже не притрагиваясь к напитку.
— Просто чай. Вы выглядите уставшей, — Саша старалась, чтобы её голос звучал мягко.
Аня усмехнулась, и эта усмешка была острее лезвия конька. Она взяла стакан, подошла к мусорному баку у выхода на лёд и медленно, не сводя глаз с Саши, отправила его внутрь.
— Мне не нужны твои подачки, Саша. И мне не нужно твоё фальшивое сочувствие, — Аня подошла вплотную, обдавая холодом. — Ты думаешь, если ты принесешь мне чай, я закрою глаза на то, что ты вчера завалила три каскада из четырех? На лед. Сейчас же. Пять минут разминки, и если я увижу хоть каплю этой твоей «доброты» в движениях — будешь прыгать до тех пор, пока ноги не откажут.
Саша застыла. В груди всё сжалось от унижения. Она ненавидела себя за то, что её руки дрожали. Она ненавидела себя за то, что даже сейчас, когда Аня вела себя как последняя стерва, она не могла перестать смотреть на её идеально очерченные губы.
Вечером Саша не выдержала. Ей нужно было выговориться кому-то, кто прошел через подобный ад. Она поехала к Жене и Этери.
В их квартире пахло дорогим парфюмом, кофе и едва уловимо — тем самым табаком, который когда-то был запретным плодом в «Хрустальном». Этери Георгиевна сидела в кресле с бокалом вина, просматривая какие-то документы, а Женя возилась на кухне.
— О, Сашка! — Женя обняла подругу, сразу заметив её состояние. — Опять она?
Саша рухнула на стул, закрыв лицо руками.
— Жень... это невыносимо. Я пытаюсь быть к ней по-человечески. Я принесла ей чай. Я хотела просто... не ссориться. А она выкинула его в мусорку прямо при мне. Она издевается. Она стала еще злее, чем была Этери Георгиевна в свои худшие дни!
Этери подняла глаза от бумаг, и в её взгляде мелькнула тень понимания.
— Эй, полегче на поворотах, Трусова, — усмехнулась она, но голос был спокойным. — Щербакова сейчас в очень сложной ситуации. Она — молодая женщина, которой дали власть над такой, как ты.
— Да какая власть! — вскричала Саша. — Она ведет себя как робот! Она стерва, Этери Георгиевна! Настоящая, холодная стерва! Она меня ненавидит!
— Саш, — Женя поставила перед ней кружку горячего чая. — Она не ненавидит тебя. Она боится.
— Чего ей бояться? — Саша всхлипнула. — Это я должна бояться за свою карьеру!
Этери встала, подошла к окну и закурила. Она долго молчала, выпуская дым в форточку.
— Она боится того, что чувствует к тебе, — вдруг сказала Тутберидзе, не оборачиваясь. — Когда я была твоим тренером, а Женя — моей ученицей, я тоже вела себя как последняя сволочь. Я отталкивала её, я кричала, я доводила её до слез. Знаешь почему? Потому что это — единственный способ защитить себя. Если ты дашь слабину перед человеком, которого любишь, но который от тебя зависит — ты проиграешь. Как тренер и как личность.
Саша замерла.
— Вы думаете... она тоже?
— Я вижу, как она на тебя смотрит на соревнованиях, когда думает, что никто не видит, — мягко сказала Женя, садясь рядом. — Она защищается от тебя, Саш. Чем сильнее она тебя отталкивает, тем больше она сама страдает.
— Но я так больше не могу! — Саша ударила кулаком по столу. — Я ненавижу себя за то, что я её люблю! Я хочу прийти на тренировку и плюнуть ей в лицо за всё, что она мне говорит, но вместо этого я ловлю каждое её слово. Я чувствую себя жалкой.
— Ты не жалка, — Этери обернулась, и её взгляд был пронзительным. — Ты просто проходишь через то же самое, что прошли мы. Но запомни: в этой войне не будет победителей, пока одна из вас не рискнет всем. Щербакова этого не сделает — она слишком правильная, слишком боится за репутацию группы.
На следующий день тренировка была еще жестче.
— Трусова! Ты прыгаешь как мешок! Где грация? Где связки? — Аня стояла у борта, её голос дрожал от напряжения. — Если ты еще раз сорвешь флип, я отстраню тебя от прокатов.
Саша подъехала к борту. В её глазах больше не было просьбы о мире. Там была только голая боль, смешанная с отчаянием.
— Почему вы так со мной? — тихо спросила она. — Почему вам так важно меня растоптать?
Аня на мгновение замерла. Её пальцы, сжимавшие планшет, побелели. Она посмотрела на Сашу, и на секунду её маска стервозности дрогнула, обнажив дикую, нечеловеческую усталость.
— Потому что это — единственный способ заставить тебя работать, — прошипела Аня, склонившись к ней. — И единственный способ для меня... не сойти с ума, глядя на тебя.
— Вы же знаете, что я чувствую, — Саша перешла на шепот, её сердце колотилось так, что казалось, его слышно на весь каток.
— Я ничего не знаю! — Аня резко выпрямилась, её голос снова стал стальным. — Для меня ты — спортсменка. Материал. Ничего личного. Убирайся на лед и не смей больше заговаривать со мной на такие темы.
Саша развернулась и поехала в центр круга. Она чувствовала, как внутри неё что-то окончательно сломалось. Любовь к Ане стала её проклятием, её личной клеткой. Она ненавидела Аню за её холодность и ненавидела себя за то, что эта холодность манила её сильнее любого тепла.
Прошло еще несколько недель. Они почти перестали разговаривать вне рабочих моментов. Аня стала еще более язвительной, еще более требовательной. Она придиралась к костюмам Саши, к её макияжу, к её постам в соцсетях. Саша терпела всё. Она стала «образцовой» ученицей, но её глаза потухли.
Впереди был этап Гран-при. Первый серьезный выезд. Напряжение между ними достигло точки кипения. Они летели в одном самолете, сидели в паре метров друг от друга, но между ними была стена толщиной в арктический лед.
Саша смотрела в иллюминатор и думала о том, что Этери была права: в этой войне не будет победителей. Но она еще не знала, что впереди их ждет ночь в отеле, которая изменит всё.
Утро в «Хрустальном» выдалось серым и промозглым. Алёна Косторная, зябко кутаясь в объёмный пуховик, шла по коридору к ледовой арене. Она хотела заскочить к Ане — поддержать подругу, которая в последнее время выглядела как натянутая струна, готовящаяся лопнуть в любой момент.
Но на льду Ани не было. Там, в полном одиночестве, нарезала круги Саша Трусова. Она заходила на прыжки с каким-то остервенением, падала, мгновенно вскакивала и снова неслась вперед.
— Саш, ты тут круглосуточно теперь обитаешь? — Алёна подошла к бортику, внимательно наблюдая за подругой.
Саша затормозила, тяжело дыша. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени.
— А, Алён... Пришла свою «королеву» проведать? Она ушла к директору. Сказала, что видеть меня не может, пока я не научусь «уважать лед».
— Вы совсем с катушек съехали, обе, — Алёна покачала головой. — Аня дома только о твоих недокрутах и говорит. Она злая как черт. Что между вами происходит, Саш? Это уже не тренировки, это инквизиция.
Саша отвела взгляд, колупая лед лезвием конька. Она очень хотела рассказать. Хотела прокричать, что она задыхается от любви к этой «инквизиторше», что её тошнит от собственной слабости. Но вместо этого она лишь криво усмехнулась.
— Ничего не происходит. Просто твоя подруга возомнила себя великим диктатором. Она меня бесит, Алён. До зуда в зубах.
— Слушай, — Косторная прищурилась. — Хватит. Тебе нужно выдохнуть. И ей тоже. Давай сегодня вечером соберёмся? Я, ты и Женя Медведева. Пойдем в клуб, напьёмся, потанцуем. Забудешь хоть на пару часов про свои квады и про «Анну Станиславовну».
Саша заколебалась, но мысль о том, чтобы не видеть Аню хотя бы вечер, была слишком соблазнительной.
— Ладно. Зови Женю. Мне правда нужно... что-то с этим сделать.
Вечером «Gipsy» ревел басами. В вип-ложе сидели трое: Женя, Саша и Алёна. Саша пила коктейль за коктейлем, чувствуя, как алкоголь приятно размывает контуры реальности. Женя, расслабленная и красивая, курила кальян, изредка поглядывая на Сашу с беспокойством.
— Саш, притормози, — Женя коснулась её руки. — Ты уже едва сидишь.
— Всё нормально, Жень! — Саша громко рассмеялась, её глаза блестели. — Я наконец-то не слышу её голоса. Представляешь? Никаких «Трусова, спину!», «Трусова, флип!». Тишина...
— Кстати, о тишине, — Алёна вдруг напряглась, глядя на вход. — Кажется, наш план по спасению провалился.
Саша проследила за её взглядом. У входа в вип-зону стояла Анна Щербакова. На ней было то самое строгое черное платье, которое она надевала в прошлый раз, но сейчас её лицо выражало не просто гнев, а ледяную ярость. Она выглядела как карающий ангел, спустившийся в притон.
Аня быстрым шагом подошла к их столику. Она проигнорировала Женю и Алёну, уставившись прямо на Сашу.
— Встала и пошла на выход, — процедила Аня. Её голос был тихим, но он перерезал музыку.
— О-о-о, явилась, — Саша даже не шелохнулась, она вызывающе затянулась кальяном и выпустила дым в сторону Ани. — Анна Станиславовна, вы за мной следите? Или у вас радар на «неправильное поведение» настроен?
— Трусова, ты пьяна в стельку. От тебя несет табаком и алкоголем. Ты понимаешь, что завтра утром я тебя на лед не допущу? Ты позоришь меня, ты позоришь группу! — Аня схватила Сашу за плечо, пытаясь силой поднять её с дивана. — Пошла к машине. Живо!
Женя попыталась встать:
— Ань, остынь, мы просто отдыхаем...
— Сядь на место, Медведева! — прикрикнула на неё Аня. — Это моя ученица, и я за неё отвечаю!
Саша резко сбросила руку Ани со своего плеча. Она встала, пошатываясь, но в её движениях была пугающая решимость. Весь накопившийся за месяцы яд, вся боль от неразделенной любви и унижений выплеснулись наружу.
— Хватит! — закричала Саша, перекрывая диджея. Люди за соседними столиками начали оборачиваться. — Хватит мной командовать! Ты мне не мать, не бог и даже не тренер сейчас! Ты просто стерва, которая получает удовольствие, издеваясь надо мной!
— Закрой рот! — Аня снова потянулась к ней, её лицо было белым от ярости. — Ты поедешь со мной...
Хлёсткий звук удара.
Саша влепила Ане пощечину. С такой силой, что голова Ани дернулась в сторону.
В вип-зоне на мгновение стало тихо, даже музыка будто стала тише. Женя и Алёна замерли с открытыми ртами.
Аня медленно повернула голову обратно. Её щека мгновенно вспыхнула красным, а в глазах застыл такой шок и такая глубокая, острая боль, что Саше на секунду стало страшно.
— Никогда. Больше. Не трогай. Меня, — прошипела Саша, её голос дрожал от рыданий, которые она сдерживала из последних сил. — Ты меня уничтожила, Аня. Довольна? Ты победила.
Саша развернулась, расталкивая людей, и бросилась к выходу из клуба.
— Сашка! — Женя рванулась за ней, но Алёна перехватила её за руку, глядя на неподвижную Аню.
— Оставь её. Ей нужно побыть одной. А Ане... Ане, кажется, прилетел бумеранг.
На улице было свежо. Саша выскочила из душного помещения, жадно хватая ртом ночной воздух. Рука, которой она ударила Аню, горела и дрожала. Она достала пачку сигарет, ту самую, «Marlboro с вишней », которую тайно покупала, подражая то ли Этери, то ли своим болезненным воспоминаниям.
Она зажгла сигарету с третьей попытки. Дым обжег горло. Саша прислонилась к холодной кирпичной стене клуба и сползла по ней вниз, закрывая лицо свободной рукой.
— Ненавижу... — шептала она, глотая
слезы. — Господи, как же я тебя ненавижу. И как же я хочу, чтобы ты просто меня обняла.
Она курила, глядя на проезжающие машины, и понимала, что после этой пощечины пути назад нет. Она ударила человека, которого любила больше жизни. Она разбила последнюю иллюзию их «профессиональных отношений».
В это время из дверей клуба вышла Аня. Она не пошла к своей машине. Она остановилась в нескольких метрах от Саши, глядя в пустоту. На её лице всё еще горел след от пальцев. Она выглядела не злой. Она выглядела сломленной.
Саша подняла на неё глаза через пелену дыма.
— Уходи, Аня. Пожалуйста. Просто уходи.
Аня ничего не ответила. Она лишь плотнее закуталась в свое пальто и медленно пошла прочь, в темноту парковки. Саша смотрела ей вслед, и с каждой затяжкой ей казалось, что она сама превращается в пепел
Ночь после клуба прошла как в лихорадочном бреду. Женя Медведева буквально затащила Сашу в свою машину, не дав ей окончательно сойти с ума на тротуаре. Они ехали по ночной Москве в тяжелом молчании, прерываемом лишь судорожными вздохами Саши.
Когда они оказались в квартире Жени, Саша рухнула на диван в гостиной, даже не сняв куртку. Её трясло. Алкоголь выветривался, оставляя после себя мерзкую пустоту и осознание содеянного.
— Я её ударила, Жень... — прошептала Саша, глядя в одну точку. — Я подняла на неё руку.
Женя молча поставила перед ней стакан воды и села рядом. Она видела много драм в этом спорте, но то, что происходило между этими двумя, напоминало медленное самоубийство.
— Ты сделала то, что назревало месяцами, Саш, — тихо сказала Женя. — Ты сорвалась. Это не оправдание, но это факт. Ты видела её лицо?
— Я видела её глаза, — Саша закрыла лицо ладонями. — В них не было злости. В них было... что-то такое, от чего мне хочется вырвать себе сердце. Жень, я её люблю. Я её так сильно люблю, что это превратилось в яд. Почему она такая? Почему она не может просто... просто быть Аней?
— Потому что Аня — перфекционист до мозга костей, — Женя вздохнула, потирая переносицу. — Она боится хаоса. А ты для неё — олицетворение хаоса. Чувства к тебе для неё — это ошибка в программе. И она пытается эту ошибку «удалить» самым жестоким способом.
Саша достала из кармана измятую пачку вишневых сигарет.
— Можно?
— Кури, — Женя кивнула на пепельницу. — Этери всё равно завтра устроит мне разнос, если почувствует запах, так что одним скандалом больше, одним меньше.
Саша затянулась. Дым немного успокоил дрожь.
— Она меня завтра уничтожит на льду. Если вообще пустит.
— Она пустит, — отрезала Женя. — Аня слишком предана делу, чтобы сорвать тебе подготовку к сезону из-за личной драмы. Но готовься к тому, что завтра ты встретишь не просто стерву, а ледяную стену.
Утро в «Хрустальном» было невыносимо тихим. Саша вошла в раздевалку, чувствуя на себе косые взгляды других девочек. Слухи в фигурке разлетаются быстрее, чем звук конька об лед. Все уже знали: Трусова и Щербакова вчера «сцепились» в клубе.
Саша вышла на лед последней. Она увидела Аню у борта. Та стояла в черном кашемировом гольфе, волосы были собраны в тугой, идеальный пучок. На её лице был плотный слой тонального крема, но даже он не мог полностью скрыть легкую припухлость и красноватый след на левой щеке.
Сердце Саши пропустило удар. Она подъехала к борту, глядя в пол.
— Доброе утро, Анна Станиславовна... — голос Саши дрогнул.
Аня не шелохнулась. Она даже не посмотрела на Сашу. Её взгляд был прикован к планшету в руках.
— Пятнадцать минут разминки. Потом — прогон короткой под музыку. Дважды, — голос Ани был лишен всяких эмоций. В нем не было даже привычного яда. Это была пугающая, мертвая пустота.
— Аня... — Саша сделала попытку коснуться её руки, лежащей на борту. — Прости меня за вчерашнее. Я была не в себе.
Аня резко отдернула руку, как будто Саша была раскаленным железом. Она наконец подняла глаза — холодные, пустые, как зимнее небо.
— Для тебя я — Анна Станиславовна. Вчерашнее... — Аня сделала паузу, и её челюсть едва заметно сжалась. — Вчерашнего не было. Это был досадный инцидент, который подтверждает твой низкий уровень дисциплины. Больше я не намерена это обсуждать. На лед. Сейчас же.
Саша поняла: это конец. Аня не стала орать, не стала мстить. Она просто вычеркнула Сашу как человека. Теперь она была для неё только функцией, только прыгающей машиной. И это было в тысячу раз больнее любой пощечины.
Тренировка прошла в гробовом молчании. Аня не делала замечаний. Она просто записывала что-то в планшет. Когда Саша упала с четверного флипа и больно ударилась бедром, Аня даже не повела бровью. Она просто перевернула страницу.
— Хватит на сегодня, — бросила Аня через два часа. — Завтра в семь. Будь вовремя.
Она развернулась и ушла в тренерскую, ни разу не оглянувшись.
Саша осталась на льду одна. Она подъехала к тому месту, где стояла Аня, и увидела на белом пластике борта маленькую капельку... нет, не вина. Это была слеза. Одна-единственная, которую Аня, видимо, не успела смахнуть, пока Саша заходила на прыжок.
Вечером Алёна Косторная ворвалась в кабинет к Ане.
— Ты с ума сошла?! Ты видела себя в зеркало? У тебя след на пол-лица!
Аня сидела за столом, подперев голову руками. Она выглядела так, будто не спала неделю.
— Оставь меня, Алён. Пожалуйста.
— Нет, не оставлю! — Алёна села напротив. — Саша пришла к Жене вся в соплях. Ты строишь из себя железную леди, а сама еле дышишь. Зачем ты её так провоцируешь? Зачем эта холодная война?
— Потому что я её люблю! — вдруг закричала Аня, вскакивая со стула. Её маска окончательно треснула. — Я её люблю так, что мне дышать больно, когда она рядом! И когда она меня ударила... мне было не больно физически, Алён. Мне было больно, потому что я поняла — я заслужила это. Я превратилась в монстра, чтобы не дать себе возможности просто обнять её. Я боюсь, что если я хоть раз её прощу, я больше не смогу быть её тренером. Я просто растворюсь в ней.
Аня опустилась обратно на стул и закрыла лицо руками.
— Она меня ненавидит, Алён. И это — лучшее, что я могла для неё сделать. Пусть она ненавидит меня и выигрывает золото, чем любит и ломается вместе со мной.
Прошли месяцы. Их отношения превратились в идеально отлаженный механизм боли. Саша вела себя подчеркнуто вежливо, называла Аню только по имени-отчеству, выполняла все указания. Но внутри неё росла глухая, черная дыра. Она ненавидела себя за то, что каждый вечер, засыпая, она представляла себе вкус Аниных губ, который так и остался для неё недостижимой мечтой.
Аня же становилась всё более замкнутой. Она похудела, её глаза стали казаться огромными на бледном лице. Она больше не кричала. Она просто смотрела на Сашу с тем самым «ледяным» выражением, за которым теперь Саша отчетливо видела крик о помощи.
Но они обе продолжали эту игру. Пока не наступил этап Гран-при. Точка, где лед должен был окончательно разбиться.
Франция встретила их мелким, колючим дождем и серыми сумерками. Гренобль казался тихим и камерным, но для Саши и Ани эта поездка была похожа на добровольное заточение в одной камере. В самолете они сидели через проход, в автобусе — в разных концах салона. Аня постоянно что-то изучала в планшете, а Саша прятала глаза за темными очками, делая вид, что спит.
Они официально были «тренером» и «спортсменкой», но между ними вибрировало такое напряжение, что казалось, даже случайные прохожие в аэропорту оборачивались, чувствуя этот исходящий от них холод.
Вечер перед официальными тренировками выдался особенно тяжелым. Саша чувствовала себя паршиво. Физически она была в отличной форме, но внутри всё ныло. Образ Ани с покрасневшей от пощечины щекой преследовал её в каждом отражении. Каждый раз, когда Аня сухо отдавала указания, Саша видела, как вздрагивают её пальцы. Вина грызла Сашу, но гордость и ответная холодность Ани не давали подойти и просто по-человечески поговорить.
В три часа ночи Саша поняла, что не уснет. Мысли крутились вокруг завтрашнего проката и того, как Аня будет стоять у борта — далекая и чужая. Саша накинула куртку прямо на пижаму, выудила из сумки пачку вишневых сигарет и вышла на балкон отеля.
Воздух был влажным и холодным. Саша чиркнула зажигалкой, затянулась и прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках.
— Ты снова за старое, Трусова? — тихий, ледяной голос раздался справа, заставив Сашу вздрогнуть и едва не выронить сигарету.
Саша медленно повернула голову. На соседнем балконе, отделенном лишь невысокой перегородкой, стояла Аня. Она была в тонком шелковом халате, обхватив себя руками за плечи. Её лицо в свете луны казалось фарфоровым, почти прозрачным. Оказалось, их номера были по соседству.
— Не спится, Анна Станиславовна? — Саша постаралась, чтобы голос звучал дерзко, но он предательски сорвался.
— Сложно спать, когда за стенкой твоя лучшая спортсменка методично уничтожает свои легкие перед этапом Гран-при, — Аня сделала шаг к краю балкона. Она не смотрела на Сашу, её взгляд был устремлен куда-то в темноту французских улиц.
— А вам не всё равно? — Саша снова затянулась, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, смешанное с невыносимой тоской. — Вы же сами сказали: я для вас только материал. Инструмент. Какая разница, как этот инструмент проводит свободное время?
Аня наконец повернула голову. Её глаза блеснули гневом.
— Разница в том, что на этот «инструмент» потрачено слишком много моего времени и нервов. Ты ведешь себя как эгоистичный подросток, Саша. Тебе двадцать два, а не двенадцать. Пора бы уже научиться ответственности.
— Ответственности?! — Саша сорвалась, отшвыривая окурок вниз. — Да я только и делаю, что отвечаю за всё! За ваши ожидания, за ваши крики, за ваши несбывшиеся мечты! Вы смотрите на меня и видите не человека, а свою неудавшуюся карьеру! Вы меня ненавидите за то, что я могу прыгать, а вы — нет!
— Замолчи! — Аня подошла к самой перегородке, её голос вибрировал от ярости. — Как ты смеешь так говорить? Я отдаю тебе всё, что у меня есть! Я живу твоими тренировками!
— Вы живете своей властью надо мной! — крикнула Саша в ответ. — Вам нравится меня ломать! Вам нравится эта дистанция, этот ваш ледяной трон! Вы специально превратились в стерву, чтобы я чувствовала себя ничтожеством!
— Я превратилась в того, кто может заставить тебя работать! — Аня перегнулась через перила, её лицо было в сантиметрах от лица Саши. — Потому что если я не буду стервой, ты окончательно развалишься! Ты слабая, Саша! Ты не умеешь справляться с чувствами, ты только и можешь, что курить и распускать руки в клубах!
— Да, я ударила тебя! — Саша перешла на «ты», и это прозвучало как выстрел. — И я бы сделала это снова, потому что ты меня довела! Ты вытравила из меня всё живое своим холодом!
— Тогда уходи! — закричала Аня. — Если я такая ужасная, уходи к другому тренеру! Прямо завтра! Снимайся с турнира и катись на все четыре стороны!
— И уйду! — Саша со всей силы ударила кулаком по перегородке. — Сразу после финала сезона! Чтобы больше никогда не видеть твоего лица!
Аня вдруг замолчала. Её лицо исказилось, будто от физической боли, но она быстро вернула себе маску безразличия.
— Отлично. Я составлю план перехода. А теперь иди в номер. И чтобы я больше не чувствовала этого запаха.
Аня резко развернулась и зашла в свой номер, с грохотом захлопнув балконную дверь. Саша осталась стоять в темноте, задыхаясь от ярости и рыданий, которые подступили к самому горлу.
Саша зашла в номер и тут же написала Жене:
Саша: Жень, я не могу. Мы сейчас на балконе орали друг на друга так, что, по-моему, весь отель слышал. Она живет за стенкой.
Женя: Саш, ты чего не спишь? Спокойно. Что случилось?
Саша: Она сказала, чтобы я уходила к другому тренеру. Сказала, что я слабая и эгоистичная. Жень, я ей столько гадостей наговорила... про её карьеру, про колено. Я монстр.
Женя: Вы обе хороши. Вы раните друг друга специально, чтобы не чувствовать ничего другого. Саш, попробуй поспать. Завтра тренировка. Если ты завалишь прокат, она тебя живьем съест.
Саша: Я ненавижу её, Жень. Я правда её ненавижу.
Женя: Сама-то веришь в это? Спи давай.
Аня влетела в свой номер,взяв телефон начала сразу записывать голосовое сообщение Алёне,голос Ани дрожал,и было слышно как она ходит по комнате
— Алён, я больше не справляюсь. Мы только что сцепились на балконе. Она курила. Снова. Она кричала мне в лицо, что я ненавижу её из-за своей травмы... Это так больно, Алён. Почему она бьет по самому больному? Я сказала ей уходить. Сказала, что подготовлю документы для перехода. Я не могу больше стоять у борта и видеть, как она меня презирает. Моё сердце этого не выдержит. Я хочу просто закрыться в этом номере и никогда не выходить на лед. Она меня уничтожает, Алён. Просто уничтожает.
На следующее утро на официальной тренировке они были еще холоднее друг к другу, чем обычно. Аня стояла у борта, бледная, с темными кругами под глазами, и даже не смотрела в сторону Саши, когда та выходила на лед. Саша же каталась с такой злостью, что лед, казалось, крошился под её коньками в мелкую пыль.
Они обе были на грани обрыва, и французский этап Гран-при обещал стать либо их триумфом, либо окончательным крахом. Но о том, что скрывается за этой яростью, они по-прежнему молчали — каждая в своем углу, каждая в своей боли.
Короткая программа в Гренобле прошла как в тумане. Саша, подгоняемая чистой яростью после ночной ссоры на балконе, выдала безупречный прокат. Она не смотрела на Аню, когда уходила со льда. Она не смотрела на неё в Kiss & Cry, даже когда Аня сухо похлопала её по плечу для камер.
— Завтра произвольная. Пять четверных — это самоубийство в твоем состоянии, — бросила Аня, когда они шли по подтрибунному помещению.
— Мое состояние — не ваше дело. Вы же хотели, чтобы я «работала». Вот я и работаю, — отрезала Саша, ускоряя шаг.
Но к вечеру следующего дня, за несколько часов до финала произвольной программы, всё начало рушиться. Организм Саши, измотанный стрессом, ночными перепалками и бесконечными тренировками, сдался.
Саша сидела на полу в своем номере, прислонившись спиной к ледяной стене у балкона. Её колотило. Зубы выстукивали дробь, а кожа горела так, будто её подпалили. Температура подскочила до тридцати девяти за какой-то час.
В дверь резко постучали. Саша не ответила, она просто не могла заставить себя встать. Дверь открылась — Аня зашла с запасным ключом. Она была в объемном худи и спортивных штанах, строгая и собранная.
— Трусова, ты почему не на разминке? Автобус через... — Аня замолчала, увидев Сашу на полу. Она мгновенно сократила расстояние и приложила руку к её лбу. — Господи, Саша... Ты же горишь.
— Отойди... — прохрипела Саша, пытаясь оттолкнуть её руку. — Я в порядке. Сейчас... сейчас встану и пойду.
— Ты никуда не пойдешь! — закричала Аня, её голос сорвался. — У тебя жар!
— Дай мне что-нибудь... какие-нибудь таблетки, — Саша вцепилась в рукав Ани. — Мне нужно сбить это. Один прокат, Аня. Пожалуйста.
— Никаких таблеток! — Аня резко выпрямилась, её глаза расширились от ужаса. — Ты с ума сошла? После истории с Камилой ты хочешь, чтобы мы рисковали? Никакой химии, Саша. Никаких лекарств, которые не одобрены врачами сборной в Москве. Я не позволю тебе разрушить всё из-за одной медали.
— Ты просто хочешь, чтобы я снялась! — Саша закричала, срываясь на кашель. — Ты боишься, что я выиграю! Тебе выгодно, чтобы я проиграла!
— Заткнись! Просто заткнись! — Аня сняла с себя объемное теплое худи,оставшись в одной майке,начала силой натягивать его на Сашу. — Ты сейчас ляжешь и будешь лежать, пока этот жар не спадет.
— Убери руки! — Саша брыкалась, отталкивала Аню, её движения были хаотичными и слабыми из-за болезни. — Я тебя ненавижу! Не трогай меня! Стерва! Ты просто стерва!
— Кричи сколько хочешь! — Аня была непоколебима. Она рывком заставила Сашу просунуть руки в рукава. — Да, я стерва! Я худший тренер в твоей жизни, но я не дам тебе сдохнуть на этом льду!
Аня буквально затащила Сашу в кровать, накрыв её тремя одеялами. Сашу продолжало трясти так, что кровать ходила ходуном.
— Мне холодно... Аня, мне так холодно... — шептала Саша, уже теряя нить реальности. Её гнев сменился жалобным стоном.
Аня замерла. Она видела, что одеяла не помогают. Она знала этот озноб — когда тело горит, а внутри арктический лед. Она помедлила секунду, а затем, сбросив кроссовки, забралась под одеяло прямо в одежде. Она обхватила Сашу руками, прижимаясь к её спине, пытаясь отдать всё свое тепло.
Саша сначала дернулась, попыталась вырваться, пробормотала что-то нецензурное, но потом затихла, чувствуя, как жар Ани медленно проникает сквозь слои одежды.
— Ненавижу тебя... — прошептала Саша, уткнувшись носом в подушку.
— Я знаю, — тихо ответила Аня, крепче сжимая объятия. — Спи, Трусова. Это приказ тренера.
В два часа ночи на тумбочке завибрировал телефон Саши. Экран высветил имя: Женя Медведева.
Аня, которая так и не сомкнула глаз, осторожно высвободила одну руку и взяла трубку. Она не хотела, чтобы звонок разбудил Сашу, которая только-только провалилась в тяжелый сон.
— Алло? — шепотом ответила Аня.
На том конце провода воцарилась тишина.
— Аня? — голос Жени был полон недоумения. — Почему ты берешь её телефон в два часа ночи? Где Саша?
— Саша спит. У неё температура под сорок, — Аня старалась, чтобы её голос звучал ровно, но усталость выдавала её. — Мы снялись с произвольной.
— О боже... — Женя вздохнула. — Она в порядке? Ты дала ей лекарства?
— Нет. Ты сама знаешь почему. Никаких рисков. Я просто... я грею её. Она бредила полвечера.
— Ты греешь её? — в голосе Жени послышалась странная интонация. — Ань, послушай... Этери рядом, она просила передать, что ты всё делаешь правильно. Не бросай её сейчас. Она в таком состоянии может натворить глупостей.
— Она уже натворила, — Аня посмотрела на затылок Саши. — Она сказала, что уйдет от меня в конце сезона. Она меня видеть не может, Женя.
— Она просто больна и напугана, — Женя замолчала на секунду. — И ты тоже напугана. Ладно, не буду мешать. Скажи ей утром, что я звонила. И... Ань? Спасибо, что ты там с ней.
— Это моя работа, — сухо ответила Аня и сбросила вызов.
Она положила телефон обратно и снова придвинулась к Саше. Та во сне непроизвольно потянулась к теплу, прижимаясь к Ане всем телом. Аня затаила дыхание. В этот момент не было никакой ненависти, не было «Хрустального», не было оценок и судей. Была только одна израненная девочка, спасающая другую.
«Я ненавижу тебя за то, что ты делаешь меня такой слабой», — подумала Аня, закрывая глаза. Но руки так и не разжала.
Утром жар спал, оставив после себя лишь дикую слабость. Саша открыла глаза и обнаружила, что лежит в объятиях Ани. Реальность вчерашнего вечера начала возвращаться кусками: крики, худи, позорный пропуск финала... и Аня.
Саша резко отстранилась, едва не упав с кровати.
— Ты... ты что здесь делаешь? — голос был сиплым.
Аня медленно села, потирая затекшую руку. Её вид был ужасным: помятая одежда, растрепанные волосы, огромные тени под глазами.
— Я спасала твою карьеру от допингового скандала и твое тело от обморожения, — Аня встала и поправила одежду. — Твой телефон разрывался ночью. Медведева звонила.
Саша схватила телефон, проверяя звонки.
— Зачем ты ответила? Это моё личное пространство!
— В этом номере нет ничего твоего, пока я за него отвечаю, — Аня снова надела маску ледяного тренера, хотя её голос всё еще подрагивал. — Собирай вещи. Мы вылетаем в Москву первым рейсом. Этап провален, Трусова. Поздравляю.
— Это из-за тебя! — Саша вскочила, пошатываясь. — Если бы ты дала мне таблетку...
— Если бы я дала тебе таблетку, ты бы могла больше никогда не выйти на лед официально! — Аня подошла вплотную, и в её глазах снова вспыхнула та самая сталь. — Перестань вести себя как жертва. Ты заболела, потому что не слушала меня и курила на холоде. Это твоя вина. Искупать её будешь в Москве. В семь утра в понедельник.
Аня развернулась и вышла из номера, громко хлопнув дверью.
Саша осталась стоять посреди комнаты. Она чувствовала себя предательски пустой. Тепло Ани еще ощущалось на её коже, и это бесило сильнее всего.
— Ненавижу... — прошептала она, сжимая в руке то самое худи, которое Аня на неё натянула. — Ненавижу тебя, Щербакова.
Но в Москву они летели, так и не сказав друг другу ни слова о том, что произошло под одеялом. Война продолжалась, и теперь она стала еще более болезненной, потому что враг внезапно оказался слишком близко.
Шереметьево встретило их пронизывающим серым небом и мелким снегом. В самолете они сидели молча: Аня демонстративно уткнулась в отчеты других фигуристов, а Саша, натянув капюшон того самого худи (которое она так и не решилась вернуть), смотрела в иллюминатор. Слабость после температуры еще давала о себе знать, но ярость внутри Саши разгоралась с новой силой. Она ненавидела себя за то, что в ту ночь, в полубреду, ей было так спокойно в объятиях Ани. Ей казалось, что это было предательство — предательство её собственной независимости.
Как только они вышли из зоны прилета, Аня сухо бросила:
— Завтра в семь утра. Без опозданий. Пропуск этапа Гран-при нужно отрабатывать вдвойне. И верни мне вещь, Трусова. Она тебе не идет.
Саша дернулась, как от удара. Она стащила с себя худи прямо посреди аэропорта, оставшись в одной футболке, и швырнула его Ане в руки.
— Пожалуйста! Забирайте свое барахло. Надеюсь, оно согреет вас так же хорошо, как ваша гордость.
Аня поймала ткань, её пальцы на мгновение сжались на мягком хлопке, но лицо осталось неподвижным. Она развернулась и ушла к такси, не оборачиваясь.
После прилета Саша с Женей созвонились и решили встретится на их месте.
Саша яростно затягивалась сигаретой, выпуская дым в холодный московский воздух. Рядом Женя Медведева куталась в длинное пальто,которое благополучно забрала у Этери.
— Она просто робот, Жень!
Понимаешь? — Саша почти кричала. — Ночью она меня обнимала, я чувствовала, как у неё сердце колотится, а утром она выставила меня виноватой в том, что я заболела! Она сказала, что я «провалила этап». Ни слова о том, что я чуть коньки не отбросила!
Женя вздохнула, глядя на город.
— Саш, а чего ты ждала? Что она выйдет в аэропорту и объявит, что вы теперь пара? Она — твой тренер. И она напугана до смерти. Ты понимаешь, что если бы кто-то узнал, что вы спали в одной кровати, её бы стерли в порошок?
— Да плевать мне на это! — Саша ударила кулаком по парапету. — Мне обидно, что она ведет себя так, будто того тепла не существовало. Я теперь ненавижу её еще сильнее. Потому что я знаю, что за этим льдом есть что-то живое, но она это живое во мне убивает. Каждой своей фразой.
— Ты не ненавидишь её, Саш. Ты злишься, что не можешь её контролировать, — Женя коснулась плеча подруги. — Но будь осторожна. Щербакова сейчас как загнанный зверь. Она будет кусаться в ответ на любую твою попытку сблизиться.
В кабинете Щербаковой было тихо,
Алёна Косторная сидела на столе Ани, болтая ногами и наблюдая, как подруга методично перекладывает бумаги с места на место.
— Ты выглядишь как привидение, Ань. Ты вообще спала после Франции?
— Нет времени на сон, — сухо ответила Аня. — У Трусовой провал в рейтинге. Нужно срочно усложнять контент к Чемпионату России. Она нестабильна. Она... она невыносима, Алёна.
— Ты спала с ней в одной кровати, — в лоб сказала Алёна. — Женя мне всё рассказала.
Аня замерла. Её рука с ручкой задрожала. Она медленно подняла глаза на подругу — в них была такая безысходность, что Алёне стало не по себе.
— Я спасала её от жара. У неё не было пульса почти, руки ледяные... Что я должна была делать? Смотреть, как она задыхается?
— Ты могла вызвать врача.
— И подставить её под допинг-контроль? Ты же знаешь, какие там правила! — Аня сорвалась на крик. — Я сделала то, что должна была. Но теперь она смотрит на меня так, будто я её личный враг. Она пытается быть «милой», приносит мне этот проклятый чай, а потом в аэропорту швыряет мне вещи в лицо! Она сводит меня с ума своим непостоянством!
— Она просто хочет, чтобы ты признала, что ты не льдышка, Ань.
— Я не могу! — Аня ударила ладонью по столу. — Если я признаю это, я перестану быть её тренером. Я стану просто Аней, которая позволяет ей курить и пропускать тренировки. Я не дам ей погубить талант. Даже если она будет ненавидеть меня до конца дней.
На следующий день, утро в Хрустальном началось как обычно. Саша вышла на лед первой. Она выглядела вызывающе: ярко-красная помада, резкие движения. Когда Аня подошла к борту, Саша даже не поздоровалась.
— Начинаем с каскадов, — холодно сказала Аня. — Пять четверных флипов. За каждый срыв — дополнительный круг ОФП.
Саша зашла на прыжок. Падение. Глухой удар о лед. Она вскочила, не дожидаясь комментария.
— Еще раз, — бросила Аня.
Снова падение. Саша чувствовала, как бедро начинает неметь от боли, но упрямство застилало глаза.
— Трусова, ты не в форме. Уходи со льда и иди в зал, — Аня закрыла блокнот.
— Нет! — закричала Саша, подъезжая к борту. — Я буду прыгать, пока не сделаю! Вы же хотели «результата»! Вот и смотрите!
— Ты калечишь себя! — Аня перегнулась через бортик, хватая Сашу за воротник куртки. — Ты делаешь это назло мне? Думаешь, мне больно на это смотреть?
— Я думаю, вам вообще всё равно, — Саша прошипела это прямо в лицо Ане. — Вы же «инструмент» настраиваете. Так настраивайте! Что, жалко стало? Или вспомнили, как грели меня в Гренобле и теперь совесть мучает?
Аня побелела. Она с силой оттолкнула Сашу от себя.
— В Гренобле была ошибка. Моя профессиональная ошибка. Я проявила слабость, и ты теперь пытаешься на этом спекулировать. Пошла вон из группы на сегодня. Отработаешь завтра в двойном объеме.
— С удовольствием! — Саша развернулась и на огромной скорости уехала в сторону выхода.
В раздевалке Саша со всей силы ударила кулаком по шкафчику. Она ненавидела Аню. Ненавидела её за то, что та назвала ту ночь «профессиональной ошибкой». Это было больнее, чем любое падение на лед.
Аня же осталась стоять у борта, глядя в пустоту. Её щека, по которой Саша когда-то ударила, снова начала гореть, хотя следа уже не было. Она понимала, что их конфликт заходит в тупик. Они обе использовали агрессию как единственный способ не соприкоснуться душами, которые уже давно тянулись друг к другу сквозь колючую проволоку взаимных обид.
Подготовка к Чемпионату мира превращалась в настоящую войну на выживание. И никто не знал, кто из них сломается первым.
После возвращения из Франции «Хрустальный» превратился в минное поле. Тренировки проходили в ледяном молчании, которое изредка прерывалось короткими, хлесткими замечаниями Ани. Саша работала на износ, выплескивая всю боль в четверные прыжки, но каждый раз, когда она видела Аню, внутри всё переворачивалось.
Однажды вечером, после окончания основной тренировки, Саша шла по длинному коридору в сторону раздевалок. Она была вымотана: потные рыжие волосы прилипли ко лбу, на колене красовался свежий синяк. Повернув за угол, она замерла.
Навстречу ей шла Аня. Но это была не та «Анна Станиславовна» в строгом пальто, к которой Саша привыкла за последние месяцы. На Ане было облегающее темно-изумрудное платье, подчеркивающее её хрупкую фигуру, высокие каблуки, а волосы были собраны в идеально гладкий, высокий хвост. Макияж был безупречен: стрелки, выделяющие её холодный взгляд, и винная помада. Она выглядела ослепительно. И вызывающе.
Саша невольно остановилась, чувствуя, как внутри закипает ревность, перемешанная с восхищением, которое она тут же постаралась подавить.
— Ого, — Саша скрестила руки на груди, криво усмехнувшись. — Куда это мы так вырядились? На бал к Снежной Королеве? Или федерация решила выдать вам премию за «лучшее доведение ученицы до нервного срыва»?
Аня остановилась в паре метров, поправляя сережку. Она обдала Сашу ароматом дорогого парфюма — тяжелого, цветочного, совсем не похожего на привычный запах льда.
— Моя личная жизнь тебя не касается, Трусова, — голос Ани был бархатным и спокойным. — Но если тебе так интересно... Я иду на свидание. Женя Семененко пригласил меня в ресторан. Он, в отличие от некоторых, умеет ценить чужое время и манеры.
Саша почувствовала, как в груди будто провернули нож. Женя Семененко. Талантливый, вежливый, красивый. Идеальная пара для «идеальной» Анны Щербаковой.
Саша запрокинула голову и расхохоталась — громко, фальшиво, так, чтобы Аня не услышала дрожь в её голосе.
— Семененко? Серьезно? Аня, побереги парня! Он же интеллигент, он не переживет, если ты начнешь читать ему лекции о недокрутах прямо над десертом. Он же замерзнет рядом с тобой еще до того, как принесут горячее!
Аня побелела, её глаза сузились.
— Твое чувство юмора так же примитивно, как и твоё скольжение, Саша. Пока ты будешь заливать свою злость в барах, я буду наслаждаться обществом достойного мужчины. Постарайся не курить хотя бы сегодня, чтобы завтра на тренировке от тебя не несло как из пепельницы.
Аня прошла мимо, едва не задев Сашу плечом. Саша стояла неподвижно, пока звук её каблуков не стих в конце коридора. Как только Аня скрылась, Саша со всей силы ударила кулаком по стене.
— Ненавижу... — прошипела она, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слезы.
Через два часа Саша уже сидела в баре вместе с Женей Медведевой и Алёной Косторной. На столе стояли шоты, в воздухе висел тяжелый дух кальяна.
— Она пошла на свидание с Семененко! — Саша хлопнула стопкой по столу. — Вырядилась так, будто она на красной дорожке в Каннах! Тонна штукатурки, хвост этот... Жень, она это специально сделала! Чтобы меня уколоть!
— Саш, ну ты тоже не ангел, — Алёна лениво потягивала коктейль. — Ты её ударила, ты ей хамишь на льду. Чего ты ждала? Что она будет сидеть дома и плакать над твоими фотографиями?
— Я хочу, чтобы она знала, что мне плевать! — Саша оглядела бар лихорадочным взглядом. В углу она заметила Макара Игнатова — он был там с компанией друзей. Макар всегда открыто восхищался Сашей, и сейчас это казалось идеальным планом. — Смотрите. Сейчас я покажу этой «идеальной Анне», что не она одна умеет ходить на свидания.
Саша встала, поправила короткую кожаную куртку и направилась к столу Игнатова. Она подсела к нему, начала что-то весело рассказывать, громко смеяться, то и дело касаясь его руки. Макар, явно польщенный вниманием «королевы квадов», тут же включился в игру.
— Посмотри на неё, — Женя Медведева покачала головой, наблюдая за подругой. — Она же сейчас сорвется. Она на Макара даже не смотрит, она в телефон пялится, ждет, не выложила ли Аня сторис с Семененко.
— Это будет катастрофа, — вздохнула Косторная.
Через полчаса Макар предложил Саше выйти на улицу «подышать». Они стояли у входа в бар. Макар притянул Сашу к себе, его лицо было совсем близко.
— Саш, ты сегодня какая-то... особенная, — прошептал он, пытаясь её поцеловать.
Саша замерла. Перед глазами мгновенно всплыла Аня — на балконе в Гренобле, бледная, в шелковом халате. Тот запах её парфюма, её голос... Саша почувствовала резкий приступ тошноты. Она резко оттолкнула Макара.
— Прости, Макар. Я... я не могу. Не сегодня.
Она развернулась и почти бегом бросилась обратно в бар за вещами. План провалился. Она не могла даже имитировать симпатию к другому, потому что всё её существо было пропитано ядовитой, болезненной зависимостью от человека, который сейчас, возможно, улыбался Жене Семененко.
Утром Саша пришла раньше всех. Она была злой, невыспавшейся и с дикой головной болью. Аня уже была там. Она стояла у борта, снова в своем безупречном рабочем костюме, волосы затянуты в тугой пучок — ни следа от вчерашней роскоши.
— Ну как свидание, Анна Станиславовна? — Саша проехала мимо неё, не глядя. — Цветы-то хоть подарили? Или он испугался вашей ауры строгого завуча?
Аня подняла глаза от планшета. Она выглядела на удивление спокойной, но в глубине зрачков плескалась усталость.
— Было замечательно, Саша. Женя — прекрасный собеседник. А как твой вечер? Видела тебя в сторис у Игнатова. Кажется, вы нашли общий язык на почве... отсутствия дисциплины?
— О, мы отлично провели время, — Саша развернулась на льду, глядя Ане прямо в глаза. — Макар — горячий парень. С ним не замерзнешь, в отличие от прогулок с вами.
Аня сжала планшет так, что костяшки побелели.
— Рада за тебя. Надеюсь, твой «горячий парень» поможет тебе сегодня выкатать произвольную. Потому что если я увижу хоть один недокрут — ты из зала не выйдешь до полуночи. Начинай разминку.
Они снова разошлись по разным углам своей внутренней войны. Каждая из них лгала другой, каждая пыталась сделать больнее, но в этой битве ревности и ненависти они только сильнее привязывались друг к другу, затягивая узел, который рано или поздно должен был либо задушить их, либо разорваться вместе с их сердцами.
Социальные сети фигурного катания взорвались. То, что начиналось как холодная война в стенах «Хрустального», выплеснулось в публичное пространство, превратившись в изощренный психологический триллер.
Саша Трусова пошла ва-банк. Она начала появляться везде с Макаром Игнатовым. На её странице в Инстаграме одна за другой мелькали сторис: Макар обнимает её за талию на фоне ночной Москвы, Макар дарит огромный букет алых роз. И финальный аккорд — фото из полумрака клуба, где Саша, закрыв глаза, целует Макара. Снимок был смазанным, но страсть казалась неподдельной. Подпись гласила: «Наконец-то в моей жизни есть кто-то настоящий».
Аня Щербакова приняла вызов. Её ответ был тоньше, изысканнее, но бил в самое сердце. На её странице появилось фото с ужина с Женей Семененко. Никаких поцелуев — только сплетенные пальцы на скатерти, бокал белого вина и подпись: «Вечер, когда не нужно слов. Только понимание». А через день — видео, где Женя накидывает своё пальто на плечи Ани у выхода из театра.
Каждая из них выкладывала пост и тут же проверяла список просмотров. Как только в списке появлялась заветная фамилия «avtrusova» у Ани или «Anna__shcherbakova_» у Саши, цель считалась достигнутой.
В просторной гостиной Этери царил полумрак, разбавленный мягким светом торшеров. Пахло заваренным крепким кофе и тем самым вишневым табаком, который Этери всё еще позволяла себе, когда рядом была только Женя. На диване, укутавшись в плед, сидела Женя Медведева, а в кресле напротив расположилась Алёна Косторная с бокалом белого вина.
Этери стояла у окна, задумчиво глядя на огни города.
— Знаешь, Женя, — Этери обернулась, едва заметно улыбнувшись. — Глядя на этих двоих, я чувствую себя так, будто смотрю повтор нашей собственной жизни. Только в ускоренной перемотке и с худшими спецэффектами.
Женя усмехнулась, подтягивая колени к подбородку.
— Мы хотя бы не выкладывали фото с поцелуями с другими,любовь моя. Мы просто молча ненавидели друг друга на глазах у всех.
— О, вы были гораздо изобретательнее, — подала голос Алёна, листая ленту новостей в телефоне. — Вы доводили друг друга до обмороков на тренировках. А эти... посмотрите на это!
Алёна развернула экран телефона к остальным. На экране была новая сторис Саши: она сидит на коленях у Макара, смеясь и прижимаясь к его щеке.
— Это же просто цирк, — фыркнула Косторная. — Саша вчера в баре чуть не разрыдалась, когда увидела Аню с Семененко, а сегодня вешает это. Она же Макара даже не замечает, она использует его как живой щит!
Женя взяла свой телефон и открыла профиль Ани.
— А Аня? Посмотрите на это лицо. Она выглядит так, будто её сейчас стошнит от этого ужина, но она держит спину так ровно, что, кажется, она сейчас сломается. «Понимание»... Какое там понимание, она Семененко даже не слушает, она следит за временем, чтобы не пропустить момент, когда Саша выйдет из онлайна.
Этери подошла к ним и села на край стола, глядя на экраны телефонов своих бывших учениц. Её взгляд был тяжелым, полным опыта и скрытой горечи.
— Они уничтожают друг друга, — тихо сказала Тутберидзе. — Точно так же, как мы когда-то. Они думают, что причиняя боль другой через кого-то третьего, они уменьшают свою собственную. Глупые девочки.
— Этери Георгиевна, — Алёна посмотрела на неё с вызовом. — А вы не хотите вмешаться? Как их бывший тренер?
Этери медленно выдохнула дым в сторону.
— В любовь-ненависть нельзя вмешаться со стороны, Алёна. Пока они не выжгут всё дотла, они не остановятся. Самое страшное в этом спорте — не травма колена, как у Ани, а вот это... когда лед в сердце превращается в порох.
— Саша написала мне сегодня, — Женя Медведева помрачнела. — Спросила, как долго я тебя ненавидела после Олимпиады. Я ответила — до тех пор, пока не поняла, что эта ненависть — просто вывернутая наизнанку потребность быть рядом. Она ничего не ответила. Просто прислала смайлик с разбитым сердцем и через пять минут выложила пост с поцелуем.
— Они ненормальные, — Алёна сделала глоток вина. — Завтра в «Хрустальном» будет бойня. Аня сегодня в чате группы написала, что завтра утренний прогон будет «показательным». Она хочет, чтобы Саша каталась перед всеми тренерами.
Воздух на катке казался наэлектризованным. Саша вышла на лед с таким выражением лица, будто она шла на эшафот, но с гордо поднятой головой. На её шее был виден отчетливый засос — она даже не потрудилась его замазать, хотя знала, как Аня относится к внешнему виду спортсменок.
Аня стояла у борта. Она выглядела безупречно: строгий черный костюм, волосы, уложенные волосок к волоску. Но когда её взгляд упал на шею Саши, её пальцы так сильно сжали планшет, что пластик хрустнул.
— Трусова. Пять минут на раскатку, — голос Ани был таким тихим, что Саше пришлось подъехать ближе. — И убери это... безобразие с шеи. Ты не на панели, ты в государственном учреждении.
Саша дерзко вскинула подбородок, демонстрируя пятно на коже во всей красе.
— А что такое, Анна Станиславовна? Ревнуете? Или Семененко слишком «интеллигентен», чтобы оставлять такие следы? Макар, знаете ли, парень решительный. Не то что ваши... собеседники.
Аня сделала шаг вперед, перегибаясь через бортик. Между ними было всего несколько сантиметров. Запах парфюма Ани смешался с холодным запахом льда.
— Твоя дешевая попытка вызвать у меня эмоции — это жалко, Саша. Ты превращаешь себя в посмешище. Вся страна видит, как ты вешаешься на первого встречного, лишь бы что-то доказать.
— Я ничего не доказываю! — прошипела Саша. — Я живу! В отличие от вас, запертой в своем футляре и в своем фальшивом «понимании» с Семененко! Вы же его не любите. Вы его даже не хотите. Вы просто используете его, чтобы не чувствовать себя одинокой стервой!
— Пошла на прокат! — Аня сорвалась на крик, её лицо исказилось. — Сейчас же! И если ты сорвешь хоть один прыжок — я отстраню тебя от тренировок на неделю. Ты будешь сидеть дома и смотреть на свои поцелуи в Инстаграме, пока другие будут работать!
Саша развернулась и на бешеной скорости уехала в центр катка. Она каталась так, будто от этого зависела её жизнь. Она прыгала четверные один за другим, приземляя их жестко, с каким-то остервенением. После каждого удачного прыжка она бросала вызывающий взгляд на Аню, но та стояла неподвижно, как каменное изваяние.
Они обе тонули в этой лжи. Каждая новая фотография в соцсетях, каждое новое «свидание» было лишь очередным кирпичом в стене, которую они строили между собой. И чем выше становилась эта стенка, тем страшнее им обоим было осознать, что за ней — абсолютная, звенящая пустота, которую может заполнить только та, кто сейчас стоит по другую сторону бортика.
Субботний вечер в Москве. Ресторан «Savage» на последних этажах одной из башен «Сити» сиял панорамными окнами и холодным блеском хрусталя. Это было место, где статус измерялся стоимостью вина, а разговоры велись вполголоса.
Аня Щербакова сидела за небольшим столиком у окна. На ней было шелковое платье цвета слоновой кости с открытой спиной. Она выглядела воплощением аристократичности. Напротив неё Женя Семененко увлеченно рассказывал что-то о своей учебе в медицинском, периодически накрывая руку Ани своей. Аня улыбалась — мягко, выверенно, именно так, чтобы это выглядело идеально на случайной фотографии. Но её взгляд то и дело соскальзывал на экран телефона, лежащий на скатерти.
— Аня, ты меня слышишь? — Женя мягко улыбнулся.
— Да, Жень, конечно. Ты говорил про анатомию... — Аня осеклась.
В дверях ресторана появилась пара, которая мгновенно разрушила атмосферу спокойствия. Саша Трусова в экстремально коротком кожаном платье и на высоких каблуках вошла в зал, буквально вися на руке Макара Игнатова. Она смеялась — слишком громко для этого места, запрокидывая голову так, что её огненные волосы рассыпались по плечам. Макар, в черной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, выглядел как классический «плохой парень», уверенно прижимая Сашу к своему боку.
Администратор вел их к столику. Саша специально выбрала маршрут так, чтобы пройти мимо Ани.
— Ой, какие люди! — Саша притворно удивилась, останавливаясь прямо у стола Щербаковой. — Анна Станиславовна, Женя! Какое совпадение. Вы тоже решили приобщиться к высокой кухне? Или Женя просто решил показать вам, что за пределами катка тоже есть жизнь?
Аня медленно подняла глаза. Её лицо превратилось в непроницаемую маску. Она не спеша отпила глоток вина, прежде чем ответить.
— Здравствуй, Саша. Здравствуй, Макар. Мы просто наслаждаемся тишиной. Было бы славно, если бы она сохранилась.
— Ну, тишина — это скучно, правда, Макар? — Саша игриво коснулась щеки Игнатова. — Мы вот любим, когда всё горит.
Макар кивнул, хотя в его глазах читалось явное неудобство. Он был не дурак и прекрасно чувствовал то ледяное электричество, которое искрило между Сашей и её тренером.
— Привет, ребят. Мы, пожалуй, пойдем, — Макар попытался потянуть Сашу дальше.
— Подожди, — Саша не двигалась. Она окинула Аню презрительным взглядом. — Красивое платье, Ань. Только спина слишком открыта. Не боишься замерзнуть? Или Женя тебя согреет своим «интеллектуальным теплом»?
— Семененко хотя бы знает, что такое такт, — холодно отозвалась Аня. — В отличие от твоей компании, где, кажется, единственное достоинство — это объем бицепсов.
— Зато эти бицепсы знают, как держать девушку, — Саша наклонилась к Ане, понизив голос до шипения. — А не просто подавать ей руку, как старушке в автобусе.
Женя Семененко деликатно кашлянул:
— Саш, мне кажется, это лишнее. Мы просто ужинаем.
— Ужинайте-ужинайте, — Саша выпрямилась, сверкая глазами. — Приятного аппетита. Пойдем, Макар. Нас ждет стейк и шампанское.
Весь вечер превратился в соревнование «кто выглядит счастливее». Саша демонстративно кормила Макара с вилки, смеялась над каждой его шуткой и то и дело поправляла его воротник, следя за реакцией Ани. Аня же вела себя как королева на приеме: она вела вежливую беседу с Женей, грациозно держала бокал и лишь изредка бросала на Сашу взгляды, полные такого ледяного презрения, что у Макара по коже пробегал мороз.
Ближе к середине ужина Аня встала и направилась в сторону дамской комнаты. Саша, дождавшись паузы в разговоре с Макаром, тут же вскочила.
— Я сейчас, котик. Попудрю носик.
Она настигла Аню у больших зеркал в пустой, пахнущей дорогим мылом туалетной комнате. Аня поправляла макияж, глядя на свое отражение.
— Ну и долго ты будешь ломать эту
комедию? — Саша встала позади неё, глядя в зеркало на Аню.
Аня даже не обернулась. Она продолжала аккуратно наносить помаду.
— Какую комедию, Трусова? Я просто ужинаю с приятным молодым человеком. В отличие от тебя, которая устроила здесь дешевый стриптиз-клуб.
— Дешевый?! — Саша развернула Аню за плечо к себе. — Да ты на себя посмотри! Ты же вся дрожишь, когда я на него смотрю! Тебя бесит, что он меня трогает! Тебя бесит, что я больше не твоя послушная девочка!
— Меня бесит твоя глупость, Саша! — Аня сбросила её руку. Её голос наконец сорвался на хрип. — Ты портишь себе репутацию ради чего? Чтобы разозлить меня? Ты думаешь, мне больно? Мне всё равно! Хоть замуж за него выходи, мне плевать!
— Ложь! — Саша прижала Аню к раковине, её лицо было в паре сантиметров от лица Ани. — У тебя глаза горят ненавистью каждый раз, когда он ко мне прикасается! Ты меня ненавидишь, потому что я нашла то, чего ты никогда не найдешь в своем Семененко — страсть! Настоящую, живую страсть!
— Страсть? — Аня усмехнулась, и в этой усмешке было столько яда, что Саше стало не по себе. — Ты путаешь страсть с отсутствием вкуса. Иди к своему «качку», Саша. Он тебя ждет. Наверняка уже придумал, как еще более вульгарно обнять тебя для следующей сторис.
Аня попыталась пройти мимо, но Саша преградила ей путь.
— Ты просто трусиха, Аня. Ты прячешься за этими платьями, за этим Женей, за статусом тренера... Ты боишься признать, что ты такая же, как я. Только я не боюсь быть «грязной» в твоих глазах, а ты боишься даже вздохнуть неправильно!
Аня посмотрела на неё долгим, тяжелым взглядом.
— Я не боюсь, Саша. Я просто выше этого. И выше тебя. Завтра в восемь утра на льду. И попробуй только опоздать. Я лично прослежу, чтобы Игнатов больше не появлялся на пороге «Хрустального».
Аня вышла из комнаты, чеканя шаг на каблуках. Саша осталась стоять одна, глядя в зеркало. Её трясло. План по вызову ревности работал, но цена была слишком высокой. Каждое слово Ани било под дых, а осознание того, что Аня проведет остаток вечера с Семененко, сводило с ума.
Саша сидела на подоконнике, куря одну сигарету за другой. Макар ушел час назад, почувствовав, что Саша «не в настроении». Она зашла в Инстаграм и увидела новую публикацию Ани. На фото — букет белых лилий в вазе, на фоне размытое окно с огнями города. Подпись: «Тишина после бури. Спасибо за вечер, Ж.».
Саша зарычала и швырнула телефон в стену.
— Ненавижу тебя... Слышишь? Ненавижу! — закричала она в пустоту комнаты.
Она чувствовала себя проигравшей. Сколько бы поцелуев с Макаром она ни выложила, Аня всегда находила способ ударить больнее — своим спокойствием, своим «совершенством» и своим гребаным Семененко.
Они обе продолжали эту игру, не понимая, что их «зрители» — парни, которые были лишь пешками — всё больше чувствовали фальшь. Но ни одна из них не была готова сложить оружие. Впереди был Чемпионат России, и там эта война должна была перейти в решающую фазу.
Саша прилетела вместе с Макаром Игнатовым. Он нес её чехлы, обнимал за плечи в лобби отеля и всячески демонстрировал статус «главного мужчины». Саша, в свою очередь, не выпускала его руки, то и дело поправляя его шарф и заглядывая в глаза — ровно в те моменты, когда мимо проходила Аня.
Аня приехала на день позже в сопровождении Жени Семененко. Женя, всегда галантный и спокойный, выглядел как идеальный спутник для холодного, безупречного тренера. Он подавал ей пальто, приносил кофе на трибуны и вел тихие беседы с другими специалистами, пока Аня, скрестив руки на груди, наблюдала за тренировками.
Лед был жестким, а воздух в зале — тяжелым от напряжения. Саша заходила на тройной аксель — прыжок, который всегда был её «зоной риска». Она упала. Больно, на бедро, проехав несколько метров по льду.
Аня, стоявшая у борта в длинном черном пальто с меховым воротником, даже не шелохнулась. Она медленно поднесла микрофон к губам:
— Трусова. Твой аксель — это лотерея, в которую ты постоянно проигрываешь. Ты заваливаешь корпус назад. Или ты слишком занята своим «сопровождением» на трибунах, что забыла основы биомеханики?
Саша поднялась, отряхивая лед. Она увидела Макара, который сочувственно махал ей с первого ряда, и Женю Семененко, сидевшего чуть поодаль рядом с Аниной сумкой.
— Моё «сопровождение» хотя бы верит в меня, когда я падаю, — выплюнула Саша, подъезжая к борту. — В отличие от вас, Анна Станиславовна, которая только и ждет момента, чтобы уколоть.
— Я жду момента, когда ты начнешь работать как профессионал, а не как влюбленная школьница, — Аня склонилась над бортиком. — Твой Макар — отличный парень, но он не вытянет твою программу. Если ты завтра сорвешь аксель — ты улетишь на пятое место. И никакой поцелуй в Инстаграме тебя не спасет.
— Посмотрим, — прошипела Саша. — Может, ваше «интеллектуальное общество» с Семененко поможет вам не лопнуть от злости, когда я всё сделаю чисто? — Саша осталась без ответа на данный вопрос.
Саша стояла в стартовом коридоре. На ней было новое платье — темно-синее, как ночное небо, усыпанное кристаллами. Аня стояла рядом, проверяя её шнуровку. Это был единственный момент, когда они были вынуждены касаться друг друга. Пальцы Ани, холодные и ловкие, быстро двигались по шнуркам.
— Слишком туго, — буркнула Саша, пытаясь дернуть ногой.
— Терпи. Тебе нужна фиксация, — Аня не поднимала глаз. Она выглядела изможденной под слоем идеального макияжа. — Саша... — вдруг тихо добавила она, так, чтобы не услышали камеры. — Перестань играть в эти игры. Хотя бы на четыре минуты. Сделай это для себя.
— Для себя? — Саша горько усмехнулась. — Я всё делаю для того, чтобы вы наконец увидели во мне человека, а не робота. Но вы же видите только свои амбиции.
— На лед, — Аня резко выпрямилась, её голос снова стал стальным. — Иди и покажи им свою «страсть», о которой ты так кричала.
Саша откатала короткую программу на разрыв аорты. Аксель был приземлен — не идеально, со степ-аутом, но она его выстояла. Когда музыка стихла, трибуны взорвались. Макар вскочил с места, размахивая флагом.
В Kiss & Cry они сидели на расстоянии вытянутой руки. Аня смотрела в экран,
Саша — в пол.
— Второе место после короткой, — холодно констатировала Аня, когда высветились баллы. — Отрыв от первого — три балла. В произвольной тебе нужно пять квадов. Если ты готова рискнуть здоровьем ради этого...
— Я готова рискнуть всем, Аня, — Саша повернулась к ней. — Ты просто не понимаешь, на что я способна, когда мне нечего терять.
Ночью перед произвольной программой Саша сидела в баре отеля, бездумно помешивая лед в стакане с соком. Макар ушел спать, понимая, что Саша сегодня «не в себе». Внезапно в баре появилась Аня. Она была в домашнем костюме, накинув сверху кардиган. Она выглядела хрупкой и... настоящей. Без этого своего хвоста и идеальных стрелок.
Аня подошла к стойке и заказала двойной эспрессо. Она заметила Сашу, но не ушла.
— Почему не спишь? — спросила Аня, присаживаясь через два стула от неё.
— А вы почему? Ждете Семененко со свидания? — Саша не удержалась от колкости.
— Женя уехал на каток, у него ночная тренировка. А я... я не могу уснуть, когда у моей ученицы завтра решающий старт, а она сидит в баре в час ночи, — Аня повернула голову к Саше. — Ты видела заголовки? «Битва возлюбленных на льду». Тебе не противно?
— Мне противно только то, что вы делаете вид, будто вам всё равно! — Саша развернулась на стуле. — Вы же специально выкладываете эти фото с Семененко! Вы же знаете, как мне... как мне это неприятно!
— Тебе неприятно? — Аня горько рассмеялась. — А мне приятно видеть твои поцелуи с Игнатовым в каждой ленте новостей? Ты думаешь, я железная, Саша? Ты думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь, когда я стою рядом? Ты пытаешься меня уничтожить. И у тебя это получается.
— О, так Снежная Королева наконец-то призналась, что у неё есть чувства? — Саша вскочила, подходя к Ане вплотную. — Вам больно, Аня? Правда? А мне было больно все эти месяцы, пока вы втаптывали меня в грязь своим холодом! Пока вы выбрасывали мой чай в мусорку!
— Я выбрасывала его, потому что не знала, как еще заставить себя не обнять тебя тогда! — закричала Аня, и её голос эхом разнесся по пустому бару. — Ты не понимаешь... ты ничего не понимаешь! Ты — мой самый большой провал и моя самая большая победа. И я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать себя ничтожеством каждый день!
— Тогда почему вы не дадите мне уйти?! — Саша вцепилась в края барной стойки. — Почему вы держите меня рядом?!
— Потому что я не могу без тебя! — Аня осеклась, осознав, что сказала лишнее. Она быстро отвернулась, хватая свой кофе. — Как тренер. Я не могу позволить тебе уйти к другому и разрушить твой талант. Завтра в десять утра разминка. Иди спать, Трусова.
Аня быстро вышла из бара, оставив Сашу одну. В груди у Саши всё горело. Она знала, что Аня снова спряталась за маской «тренера», но та фраза — «я не могу без тебя» — звенела в ушах громче любого крика.
Три девушки после новостей разговаривали в FaceTime.
Этери: Вы видели их протоколы? Сашка идет на пять четверных. Она сумасшедшая. Аня её не остановит.
Алёна: Этери Георгиевна, вы видели их сегодня в лобби? Они даже не смотрят друг на друга. Семененко и Игнатов уже как декорации стоят. Макар сегодня в сторис написал: «Сложно любить лед». По-моему, парень начинает догадываться, что его используют.
Женя: Они обе на грани. Завтра в произвольной либо случится чудо, либо они обе сгорят прямо на льду. Сашка сегодня в баре с Аней столкнулась, я видела, как Аня вылетела оттуда вся в слезах. Это не про спорт, Этери. Это про войну, в которой не будет пленных.
Этери: Я прилечу завтра на произвольную. Не могу на это смотреть через экран. Они мои девочки, и я не хочу, чтобы они уничтожили друг друга окончательно.
Звонок завершился.
Зал был забит до отказа. Саша вышла на лед под «Круэллу». Она выглядела как само воплощение мести. Пять четверных прыжков. Один за другим. Она падала, вставала, снова падала, но продолжала лететь на следующий прыжок. Это было страшно и великолепно одновременно.
Аня стояла у борта, вцепившись в него так, что костяшки пальцев побелели. Она не кричала. Она только шептала: «Вставай, Саша... пожалуйста, вставай».
Когда программа закончилась, Саша упала на колени прямо в центре льда. Она не могла дышать. Она была полностью опустошена.
Баллы были объявлены. Второе место. Снова серебро. Проигрыш в один балл.
Саша вышла со льда, игнорируя Макара, который бежал к ней с объятиями. Она подошла к Ане. Та стояла, не шевелясь.
— Довольна? — прохрипела Саша. — Я сделала пять. Я упала дважды, но я сделала пять. Где моя похвала, Анна Станиславовна? Где ваши гребаные слова поддержки?
Аня посмотрела на неё, и в её глазах была такая бездна боли и отчаяния, что Саша замолчала.
— Уходи в раздевалку, Саша, — тихо сказала Аня. — Нам больше не о чем говорить сегодня.
Но самое страшное было впереди. Чемпионат мира в Монреале, где их ненависть и любовь должны были столкнуться в последний раз.
После завершения Чемпионата России в Челябинске, когда медали были розданы, а эмоции, казалось, должны были утихнуть, «старшее поколение» решило, что лимит терпения исчерпан. Этери, Женя и Алёна сняли отдельный вип-зал в ресторане отеля, закрыли двери на замок и буквально заставили Сашу и Аню сесть за один стол.
Аня сидела, выпрямив спину, в своем неизменном кашемировом свитере, сложив руки на коленях. Саша развалилась на стуле напротив, демонстративно просматривая что-то в телефоне, на её руке всё еще красовался браслет, подаренный Макаром.
— Хватит, — Этери ударила ладонью по столу, заставив обеих вздрогнуть. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваши оценки. Мы здесь, чтобы обсудить этот балаган, который вы устроили в соцсетях.
— Этери Георгиевна, при всём уважении... — начала Аня ледяным тоном.
— Молчи, Аня! — перебила её Женя Медведева. — Вы обе ведете себя как две маленькие стервы. Саш, ты используешь Макара как аксессуар. Ты выкладываешь эти поцелуи, а у парня в глазах растерянность, потому что он понимает: ты целуешь не его, ты целуешь камеру, чтобы кое-кто увидел!
— А Аня? — Саша вскинула голову, сверкая глазами. — Наш «идеал» Семененко! Он же за ней как хвостик ходит, а она на него смотрит как на элемент в таблице баллов. Зачем вы его мучаете, Анна Станиславовна? Чтобы показать, какая вы востребованная?
— Женя — мой близкий человек, и он понимает специфику моей работы! — Аня повысила голос, её щеки начали розоветь. — В отличие от твоего Игнатова, который скоро забудет, как прыгать, потому что занят только тем, что держит тебя за талию для очередного поста!
— Ой, да неужели? — Алёна Косторная усмехнулась, пригубив вино. — Ань, не ври хотя бы нам. Мы же видим, что ты этого бедного Семененко даже к себе не подпускаешь. Ты используешь его как щит. Вы обе превратили двух нормальных парней в своих марионеток в войне, которую сами же и выдумали.
— Я ничего не выдумывала! — Саша вскочила со стула. — Это она начала! Она стала этой холодной машиной, она выкинула мой чай, она... она делала вид, что того вечера в Гренобле не было! Она назвала это «ошибкой»!
Аня тоже встала, её дыхание стало прерывистым.
— Потому что это и была ошибка! Твое поведение — это одна сплошная ошибка, Саша! Ты вульгарная, ты шумная, ты специально выставляешь свою личную жизнь напоказ, чтобы задеть меня. Но знаешь что? Мне плевать! Спи с кем хочешь, выкладывай что хочешь, только не смей обвинять меня в своих неудачах на льду!
— Врешь! — Саша сделала шаг к ней, почти касаясь её лица. — Тебе не плевать. У тебя руки трясутся, когда ты видишь меня с Макаром. Ты меня ненавидишь за то, что я живу на полную катушку, а ты гниешь в своей «правильности»! Ты трусиха, Аня! Ты боишься даже признать, что ты ревнуешь!
— Ревную? Тебя? — Аня горько рассмеялась, и в её глазах блеснули слезы ярости. — Ты возомнила себя центром вселенной. Ты просто неуправляемая девчонка, которая ломает всё, к чему прикасается. И своих парней, и своих тренеров, и саму себя!
— По крайней мере, я не строю из себя святую, пока сплю в одной кровати с человеком, которого якобы презираю! — выкрикнула Саша.
В комнате повисла мертвая тишина. Этери, Женя и Алёна замерли, понимая, что черта перейдена.
Аня молчала секунду, её лицо стало абсолютно белым. А затем её рука молниеносно взметнулась вверх.
Хлёсткий, резкий звук пощечины.
Голова Саши дернулась вправо. На бледной коже мгновенно проступил красный след — точно такой же, какой Саша оставила на лице Ани в клубе.
Аня стояла, тяжело дыша, её рука всё еще дрожала в воздухе. Она посмотрела на Сашу — не с ненавистью, а с какой-то пугающей, торжествующей пустотой.
— Один — один, Трусова, — тихо, почти шепотом произнесла Аня. — Теперь мы в расчете.
Саша медленно повернула голову обратно. Она прижала ладонь к горящей щеке, и на её губах внезапно появилась странная, сумасшедшая усмешка. В её глазах не было обиды — там вспыхнул азарт.
— Один — один... — повторила Саша, слизывая капельку крови с прокушенной губы. — Значит, теперь правила отменяются совсем?
— Правил больше нет, — Аня схватила свою сумку со стола. — Жду тебя на тренировке в Москве. И убери Макара из своих сторис. Он заслуживает того, чтобы его любили по-настоящему, а не использовали как тряпку для вытирания твоих соплей.
Аня вышла из зала, громко хлопнув дверью.
Этери Георгиевна медленно выдохнула облако дыма.
— Ну что, девочки... кажется, наша «терапия» прошла успешно. Мы их не помирили, мы их вооружили.
— Это будет самый кровавый Чемпионат мира в истории, — прошептала Алёна, глядя на Сашу, которая продолжала стоять на месте, глядя на закрытую дверь с нечитаемым выражением лица.
Саша повернулась к остальным. Её взгляд был лихорадочным.
— Она меня ударила. Она наконец-то это сделала.
— Саш, ты в порядке? — Женя подошла к ней, пытаясь обнять.
— В полном, — Саша отстранилась. — Теперь я хотя бы знаю, что она еще жива. Теперь я знаю, что за этим кашемиром скрывается всё та же Аня, которая умеет кусаться.
До вылета на Чемпионат мира в Монреале,оставалось около двух недель. Война перешла в фазу «выжженной земли». Саша и Аня больше не разговаривали вообще. На тренировках Аня отдавала команды жестами или через других тренеров. Но в соцсетях творилось безумие.
Саша выложила фото, где она и Макар выбирают обручальные кольца, конечно, это была шутка, но подпись гласила: «Скоро важные перемены».
Аня в ответ опубликовала видео из консерватории, где она сидит в ложе с Женей Семененко, и он нежно целует её руку.
Они обе знали, что это ложь. Они знали, что Макар злится на Сашу за вечное отсутствие внимания, а Женя Семененко всё чаще грустно смотрит на Аню, понимая, что она где-то далеко.
Но пощечина изменила баланс. Теперь Саша знала: Аня может сорваться. А Аня знала: Саша не отступит.
Перед самым вылетом в Канаду Макар Игнатов не выдержал. Он пришел к Саше и поставил ультиматум: или она прекращает эту игру с Щербаковой, или они расстаются.
Саша стояла в коридоре «Хрустального», слушая его крики, и видела, как в конце коридора стоит Аня и всё слышит.
— Выбирай, Саш! Я или этот твой ледяной цирк! — кричал Макар.
Саша посмотрела на Аню. Аня смотрела на неё. В этом взгляде было всё: вызов, ожидание и скрытая мольба.
— Прости, Макар, — тихо сказала Саша, не сводя глаз с Ани. — Кажется, я выбираю цирк
Монреаль встретил их колючим канадским ветром и огнями огромного стадиона «Белл-Центр». Мир замер в ожидании: Трусова против всего мира, и Трусова против своего тренера — Анны Щербаковой.
Макар Игнатов остался в Москве. После того памятного разговора в коридоре «Хрустального» Саша официально объявила о расставании, удалив все совместные фото. Женя Семененко тоже исчез из соцсетей Ани — она просто перестала брать трубку, когда он звонил, сосредоточившись на «работе». Но это не принесло им облегчения. Напротив, теперь, когда живые щиты были отброшены, они остались один на один со своей выжигающей ненавистью.
Лед Монреаля был скользким и быстрым. Саша летала по нему, как разъяренная комета. Она намеренно проезжала в миллиметре от Ани, обдавая её ледяной крошкой.
— Ты срываешь группировку на лутце, Трусова! — Аня стояла у борта, её голос дрожал от напряжения. Она была в темно-сером пальто, воротник поднят, скрывая подбородок. — Ты думаешь, если ты бросила своего качка, ты теперь можешь плевать на технику?
— Я бросила его, потому что он мне мешал! — Саша затормозила перед Аней, глядя ей прямо в глаза. — Мешал ненавидеть вас в полную силу. А техника... моя техника принесла мне серебро Олимпиады, пока вы сидели и хлопали глазками.
— Твоя техника — это хаос! Я не хлопала глазками,я забрала золото, в отличие от
тебя— Аня сорвалась, ударив папкой по борту. — Ты катишься к провалу, и я не собираюсь падать вместе с тобой. Соберись, или я сниму тебя с турнира прямо сейчас!
— Попробуйте, Анна Станиславовна, — прошипела Саша. — Попробуйте лишить мир этого зрелища. Вы же без меня — никто. Просто бывшая чемпионка с больным коленом и пустым сердцем.
Аня побледнела так, что стали видны синие жилки на висках. Она ничего не ответила, лишь отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Но её руки, сжимавшие бортик, ходили ходуном.
Саша вышла на лед под оглушительный рев трибун. Она каталась как в последний раз. Каждый прыжок был как выстрел, каждое движение — как пощечина общественному вкусу. Она сделала всё чисто.
В Kiss & Cry они сидели как два полюса магнита, которые отталкиваются друг от друга. Аня смотрела в камеру с фальшивой улыбкой, Саша — с вызовом. Когда объявили баллы — первое место с малым отрывом — Аня лишь сухо кивнула.
— Не расслабляйся. Завтра произвольная. Если упадешь с первого же флипа — всё это было зря, — бросила Аня, уходя со льда.
Саша проводила её взглядом, полным ярости. Она чувствовала, что внутри неё что-то вот-вот взорвется.
Ночь после короткой программы, Саша сидела в своем номере, не зажигая света. Она всё еще была в тренировочном костюме, на шее висело полотенце. Голова раскалывалась. Внезапно в дверь постучали — резко, требовательно.
Саша открыла. На пороге стояла Аня. На ней был только тонкий свитер и домашние брюки, волосы растрепаны, глаза покраснели.
— Мы должны обсудить завтрашний
контент, — Аня вошла в номер, не дожидаясь приглашения. Она начала мерить комнату шагами. — Пять четверных — это безумие. Ты не в том состоянии. Я видела твою кардиограмму после проката. Ты на пределе.
— Уходите, Аня, — тихо сказала Саша, закрывая дверь. — Мне плевать на кардиограмму. Я завтра сделаю всё.
— Нет, не сделаешь! — Аня развернулась к ней, её лицо исказилось от боли. — Ты убьешь себя! И ради чего? Чтобы доказать мне, что ты сильнее? Да я и так это знаю! Я знаю это каждую секунду, когда стою у борта!
— Тогда зачем вы это делаете?! — Саша закричала, подходя к ней вплотнуюв. — Зачем вы издеваетесь надо мной? Зачем эта пощечина? Зачем эти ваши Семененко и эти ледяные взгляды?
— А твои Игнатовы?! — Аня сорвалась на крик, толкнув Сашу в грудь. — Ты думаешь, мне было легко смотреть, как ты целуешь его на глазах у всех?! Ты думаешь, я железная?! Ты ударила меня первой, Саша! Ты первая превратила нашу жизнь в этот ад!
— Потому что я не знала, как еще заставить тебя почувствовать хоть что-то! — Саша схватила Аню за плечи, встряхивая её. — Ты закрылась от меня! Ты стала моим тренером, ты стала моей клеткой! Я ненавижу тебя, Аня! Слышишь? Ненавижу!
— Я тоже тебя ненавижу! — закричала Аня, пытаясь вырваться. — Больше всех на свете! Я ненавижу тебя за то, что ты — единственное, о чем я думаю! Я ненавижу тебя за то, что ты разрушила мою жизнь!
Они стояли в полумраке номера, тяжело дыша, вцепившись друг в друга. Между ними искрило такое напряжение, что, казалось, воздух вокруг начал плавиться. Ярость, обида, ревность и месяцы подавляемого желания столкнулись в одной точке.
Саша первой сократила это последнее расстояние. Она грубо, почти зло, впилась в губы Ани поцелуем. Это не было похоже на романтическую сцену из кино — это было продолжение их драки, только другими средствами.
Аня на секунду замерла, её тело напряглось, как струна, а затем она ответила — с той же яростью и отчаянием. Она вцепилась в волосы Саши, притягивая её к себе, выплескивая в этот поцелуй всю ту боль, которую она копила с самой Олимпиады.
Они повалились на кровать, не разрывая контакта, путаясь в одежде, кусая друг друга до крови, шепча проклятия между вздохами.
— Ненавижу... — выдохнула Саша, стягивая с Ани свитер.
— Я тебя... уничтожу... — прошептала Аня, прижимаясь к ней всем телом, чувствуя, как лед внутри неё наконец-то превращается в бушующий огонь.
В ту ночь в Монреале их война не закончилась. Она просто перешла на территорию, где слова больше не имели значения. Там, в темноте гостиничного номера, они наконец-то перестали быть тренером и ученицей, врагами или соперницами. Они стали двумя половинками одного целого, которые пытались исцелить друг друга через боль, через укусы и через ту самую «ошибку», которую они обе так долго боялись признать.
Когда наступило утро, Аня лежала на плече у Саши, глядя на рассвет над Монреалем.
— Мы всё еще ненавидим друг друга? — тихо спросила Саша, перебирая пальцами темные пряди волос Ани.
— Больше, чем вчера, — ответила Аня, закрывая глаза. — Потому что теперь у тебя есть власть надо мной, которой я всегда боялась.
— Завтра произвольная, Ань.
— Да. И ты её выиграешь. А потом... потом мы решим, что делать с этим пепелищем.
Они обе знали: впереди самый сложный день в их жизни. И мир еще не догадывался, что «ледяная королева» и «рыжая бестия» только что заключили тайный союз, который либо спасет их обеих, либо окончательно сожжет дотла всё фигурное катание.
Произвольная программа в Монреале вошла в историю. Саша Трусова не просто каталась — она выжигала лед. Пять четверных, приземленных с такой яростью, будто она вбивала каждый прыжок в сердце своей боли. Когда музыка смолкла, зал «Белл-Центра» зашелся в экстазе. Саша стояла в центре, тяжело дыша, и её взгляд сразу нашел фигуру у борта.
Она не дождалась объявления баллов. Она сорвалась с места и поехала к Ане. В голове Саши всё еще звучали ночные шепоты, она чувствовала тепло Аниных рук и верила — теперь всё будет иначе. Она подлетела к борту и, сияя от счастья и адреналина, бросилась Ане на шею, пытаясь обнять её на глазах у всего мира.
Но объятия не случилось.
Аня резко, почти грубо, уперлась ладонями в плечи Саши и оттолкнула её. Её лицо было бледнее льда, а глаза смотрели с такой ледяной отстраненностью, будто между ними никогда ничего не было.
— Не смей, Трусова, — прошипела Аня, поправляя воротник пальто. — Камеры смотрят. Соблюдай дистанцию.
— Аня... что ты... — голос Саши дрогнул, она замерла, не понимая, что происходит.
— Это была ошибка, — Аня чеканила каждое слово, глядя куда-то сквозь Сашу. — Минутная слабость в Монреале. Забудь об этом. Ты выиграла золото, молодец. Твоя работа как спортсменки закончена. Моя как тренера — тоже. Иди за чехлами.
Саша стояла, оглушенная. Весь триумф, всё золото мира в одну секунду превратилось в серый пепел. Она видела, как Аня разворачивается и уходит к выходу, даже не дождавшись оценок.
Спустя час золотая медаль была брошена на тумбочку как ненужный кусок металла. Саша сидела на полу в своем номере, обхватив колени руками. Её трясло от рыданий — надрывных, захлебывающихся. Она схватила телефон и набрала номер Жени Медведевой.
— Жень... она меня вышвырнула... — закричала Саша в трубку, не в силах сдерживаться. — Она толкнула меня, Женя! Сказала, что это ошибка!
Саша не знала, что в этот момент в её номере, в соседней комнате (двери в сьюте были открыты), сидели Этери и Алёна. Они пришли поздравить чемпионку, но, услышав её крик, замерли. Этери жестом приказала Алёне молчать.
— Она была со мной всю ночь! — рыдала Саша в телефон. — Она целовала меня, Жень... Она грела меня, она говорила, что не может без меня! А на льду она посмотрела на меня как на мусор! Как она может быть такой? Зачем она так со мной? Я ненавижу её, Женя! Я ненавижу её больше жизни!
В комнате повисла мертвая тишина. Женя на том конце провода что-то тихо говорила, пытаясь успокоить, но Саша уже не слушала. Она продолжала выплескивать всё: подробности ночи, свои надежды, свою разбитую вдребезги душу.
Этери медленно поднялась с кресла. Её лицо было непроницаемым, но в глазах читалась тяжелая усталость. Она посмотрела на Алёну. Косторная сидела белая как полотно, сжимая в руке свой телефон.
Алёна не выдержала. Она вскочила, не глядя на Этери, и вылетела из номера Саши. Она неслась по коридору отеля, набирая номер Ани.
— Отвечай, сволочь! Ну же! — рычала Алёна, прижимая трубку к уху.
Аня ответила после пятого гудка. Её голос был сухим и безжизненным.
— Алён, если ты хочешь поздравить с победой Саши, то...
— Да пошла ты к черту со своей победой! — закричала Алёна на весь коридор. — Ты что творишь, Щербакова?! Ты совсем рассудок потеряла?!
— Я не понимаю, о чем ты...
— Всё ты понимаешь! — Алёна остановилась у окна, её трясло от ярости. — Я только что была у Саши. Она там умирает, Аня! Она рыдает на полу и рассказывает Жене, как ты переспала с ней этой ночью, а потом выставила её виноватой и назвала «ошибкой»! Ты как после этого в зеркало смотришься?! Ты же её сломала! Окончательно сломала!
На том конце провода воцарилась гробовая тишина. Было слышно только прерывистое дыхание Ани.
— Она... она рассказала? — голос Ани надломился, став крошечным и жалким.
— Да, она рассказала! И я слышала, и Этери слышала! — продолжала орать Алёна. — Ты трусиха, Аня! Ты самая большая трусиха, которую я знаю! Ты боишься своих чувств больше, чем травм! Ты думаешь, ты спасаешь свою репутацию? Да ты себя в могилу загоняешь и её за собой тащишь!
Ты хоть понимаешь, что она тебя любит?! И что эта твоя «ошибка» — единственное, ради чего она жила всё это время?!
— Замолчи... — прошептала Аня. — Пожалуйста, Алён, замолчи...
— Не замолчу! Если ты сейчас же не придешь к ней и не перестанешь врать хотя бы себе — я клянусь, я больше никогда в жизни не подам тебе руки. Ты не тренер, Аня. Ты палач.
Алёна сбросила вызов и со всей силы ударила кулаком по стене отеля.
В это время в номере Саши Этери Георгиевна медленно вошла в комнату, где сидела Саша. Увидев тренера, Саша вздрогнула и попыталась вытереть слезы, но те продолжали течь по щекам.
— Этери Георгиевна... я...
Тутберидзе не стала её ругать. Она подошла и просто села рядом на пол. На тот самый пол, в дорогом отеле Монреаля, рядом со своей «золотой» девочкой.
— Знаешь, Саша, — тихо сказала Этери, глядя в окно. — Когда-то я совершила ту же ошибку. Я оттолкнула человека, потому что боялась, что любовь сделает меня слабой. Я думала, что лёд не терпит чувств. Но правда в том, что лёд — это просто вода. А вода замерзает только тогда, когда в сердце нет огня.
Саша уткнулась лицом в плечо Этери, продолжая всхлипывать.
— Она меня ненавидит...
— Нет, Саш. Она просто боится, что любит тебя сильнее, чем может себе позволить. Но сегодня этот страх разрушил не только её, но и тебя.
В дверь номера снова постучали. Но на этот раз стук был тихим, неуверенным и каким-то отчаянным. Саша замерла. Этери медленно встала, поправила пиджак и посмотрела на дверь.
— Пойду, проверю, кто там, — сказала Этери. — А ты... ты просто помни, что ты — Чемпионка мира. И никто не имеет права отнимать у тебя это чувство. Даже она.
Этери открыла дверь. На пороге стояла Аня. Её глаза были опухшими от слез, а руки так сильно дрожали, что она прятала их в карманы пальто.
Этери посмотрела на свою бывшую ученицу долгим, пронизывающим взглядом. Она не сказала ни слова. Она просто отошла в сторону, давая Ане пройти, и вышла из номера, закрыв за собой дверь.
Война закончилась. Наступило время расплаты за ложь.
Дверь закрылась с негромким щелчком, который в гробовой тишине номера прозвучал как выстрел. Этери ушла. Саша сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, её рыжие волосы спутанным облаком лежали на плечах, а лицо было красным и опухшим от слез. Она не подняла головы, даже когда почувствовала присутствие Ани.
Аня стояла у порога, не снимая пальто. Её трясло так сильно, что зубы едва заметно постукивали. Она смотрела на Сашу — на эту сломленную чемпионку мира — и чувствовала, как её собственная «идеальная» жизнь рассыпается в пыль.
— Зачем ты пришла? — голос Саши был хриплым, безжизненным. — Хочешь еще раз сказать, что я — твоя ошибка? Что я позорю твою репутацию? Уходи, Аня. Уходи к своему Семененко, к своим протоколам... Оставь меня в покое.
Аня сделала шаг вперед, её голос сорвался на первом же слове:
— Саш... Алёна позвонила мне. Она... она всё рассказала.
Саша резко вскинула голову. В её глазах, полных слез, вспыхнула такая ярость, что Аня невольно отшатнулась.
— Ах, вот оно что! — Саша вскочила с пола, пошатываясь. — Ты пришла сюда не потому, что тебе жаль! Ты пришла, потому что испугалась! Испугалась, что Этери Георгиевна теперь знает, какая ты на самом деле! Что твоя маска «святой Анны» треснула! Ты боишься за свою карьеру, да?!
— Нет! Это не так! — закричала Аня, и из её глаз наконец брызнули слезы.
— А как?! — Саша наступала на неё, почти прижимая к стене. — Ты вчера спала со мной! Ты касалась меня так, будто я — всё, что у тебя есть! А сегодня на льду... когда я бежала к тебе, когда я хотела просто разделить с тобой эту победу... ты оттолкнула меня как прокаженную! Ты сказала «ошибка»! Ты понимаешь, что ты со мной сделала?! Ты убила меня, Аня! Прямо там, на глазах у тысяч людей!
— Я боялась! — Аня сорвалась на дикий, истерический крик, закрывая лицо руками. — Я до смерти боялась, Саша! Ты не понимаешь... все смотрят на нас! Если бы я тебя обняла, если бы я посмотрела на тебя так, как я смотрю, когда мы одни... это был бы конец! Для тебя, для меня, для всего, что мы строили!
— Да к черту всё это! — Саша схватила золотую медаль с тумбочки и со всей силы швырнула её в стену. Металл звякнул и упал на ковер. — Зачем мне это золото, если я не могу коснуться человека, которого люблю?! Зачем мне эти четверные, если каждый раз, когда я приземляюсь, я вижу твой ледяной взгляд?! Ты думаешь, я прыгала ради медали? Я прыгала ради тебя! Чтобы ты хоть на секунду перестала быть моим тренером и стала моей Аней!
— Я не могу! — рыдала Аня, сползая по стене на пол. — Я не умею по-другому! Меня учили быть идеальной, меня учили держать лицо! Когда я увидела тебя с Игнатовым... я думала, я умру. Я ненавидела тебя за то, что ты можешь просто жить, просто любить, просто курить эти свои чертовы сигареты и не оглядываться! А я не могу! Я заперта внутри себя!
Саша опустилась на колени прямо перед ней, хватая её за плечи и встряхивая.
— Так выходи! Выходи из этой клетки! Ты же сама сказала в ту ночь... ты сказала, что не можешь без меня! Это тоже была ложь?! Ты врала мне, когда целовала?!
— Нет... — Аня подняла на неё лицо, по которому размазалась тушь. — Это была единственная правда за весь год. Я люблю тебя так, что мне тошно от самой себя. Я ненавижу то, как ты на меня влияешь. Я ненавижу, что я не контролирую свои чувства, когда ты рядом. Пятнадцать минут на льду рядом с тобой — это пытка, потому что я хочу сорвать с тебя эти коньки и увести от всех! Но я боюсь... Саш, я так боюсь, что если я позволю себе быть счастливой с тобой, мир нас уничтожит.
— Мир нас и так уничтожает, Аня! — Саша прижалась своим лбом к её лбу, их слезы смешивались на щеках. — Мы уже на дне. Мы обе. Ты бьешь меня по лицу, я бью тебя... мы спим с какими-то парнями, чтобы просто сделать друг другу больно. Тебе не надоело? Мне — надоело. Я больше не могу воевать. У меня нет сил ненавидеть тебя.
Аня всхлипнула, вцепляясь пальцами в куртку Саши.
— Прости меня... за «ошибку». За то, что оттолкнула. Это была самая страшная ложь в моей жизни. Я просто... я увидела камеры и испугалась, что все увидят, как я принадлежу тебе.
— Ты и так мне принадлежишь, — прошептала Саша, её голос дрожал от нежности и затаенной боли. — Так же, как и я — тебе. Мы прокляты, Аня. С самого «Хрустального». С той самой первой тренировки.
— Я не хочу больше быть твоим тренером, — Аня закрыла глаза, захлебываясь рыданиями. — Я хочу быть просто Аней. Которая может обнять тебя после проката и не думать о том, что скажет федерация. Которая может принести тебе этот дурацкий чай и не выбрасывать его в мусорку.
— Так будь ей, — Саша коснулась губами её виска. — Прямо сейчас. Будь ей со мной.
Аня открыла глаза. В них больше не было льда. Там было только бесконечное, выжигающее до костей отчаяние и жажда. Она посмотрела на губы Саши — те самые, которые она вчера целовала с такой страстью, а сегодня пыталась забыть.
— Саша... — выдохнула она.
Саша не дала ей договорить. Она впилась в её губы жаждущим, сокрушительным поцелуем. В нем не было нежности — в нем была вся ярость этого года, все невыплаканные слезы, вся ревность к Семененко и Игнатову, вся боль от пощечин. Это был поцелуй двух людей, которые долго голодали и наконец нашли единственный источник жизни.
Аня ответила с такой силой, что они обе повалились на ковер. Она целовала Сашу так, будто пыталась выпить её душу, будто пыталась загладить свою вину за каждое холодное слово. Её руки, всегда такие аккуратные и сдержанные, теперь лихорадочно метались по телу Саши, сминая одежду, впиваясь ногтями в кожу.
— Больше никогда... — шептала Саша между поцелуями. — Больше никогда не смей говорить, что это ошибка.
— Никогда, — Аня прижала её к себе так крепко, что стало трудно дышать. — Это была не ошибка. Это была жизнь. Моя единственная жизнь.
В ту ночь в Монреале они не праздновали золото. Они праздновали свое окончательное поражение перед чувствами. Война закончилась полной капитуляцией обеих сторон. На полу гостиничного номера, среди разбросанных вещей и брошенной медали, они наконец-то нашли свой мир. Хрупкий, запретный, болезненный, но единственный настоящий в их холодном мире льда.
Они знали, что завтра им снова придется выйти к людям. Что Этери будет смотреть на них с пониманием и тревогой, а Алёна — с ехидной улыбкой. Но теперь, глядя друг на друга, они больше не видели врага. Они видели дом.
Москва встретила их привычным шумом и запахом родного льда «Хрустального». Но на этот раз всё было иначе. В самолете они сидели рядом, накрывшись одним пледом, и хотя камеры фанатов ловили их в аэропорту, они больше не прятали взглядов. Саша не висла на Макаре, а Аня не искала глазами Женю Семененко. Они просто шли рядом — два человека, которые наконец-то перестали бежать от самих себя.
Через три дня после возвращения, когда утихла первая волна поздравлений с золотом Чемпионата мира, в тренерской «Хрустального» собрался «узкий круг». Этери Георгиевна сидела за своим столом, Женя Медведева пристроилась на подоконнике, а Алёна Косторная, скрестив ноги, заняла единственное свободное кресло.
Дверь открылась, и вошли Аня с Сашей. Они не держались за руки — слишком много глаз вокруг — но то, как они встали рядом, плечом к плечу, говорило громче любых жестов.
— Ну? — Алёна первой нарушила тишину, прищурившись. — Судя по тому, что никто из вас не пришел на тренировку с фингалом, в Монреале произошло чудо?
Аня глубоко вздохнула. Она сделала шаг вперед, глядя прямо на Этери. Её голос больше не дрожал.
— Мы хотели сказать... официально. Хотя вы и так всё слышали через стенку отеля.
Саша перехватила инициативу, её глаза светились тем самым упрямым огнем, но теперь в нем не было злости.
— Мы больше не играем в эту войну. Никаких фальшивых парней, никаких сторис назло. Мы... мы вместе. По-настоящему.
Женя Медведева мягко улыбнулась и спрыгнула с подоконника.
— Слава богу. Честно, девчонки, смотреть на ваши страдания было больнее, чем на падения с четверных. Вы обе такие душные, когда пытаетесь что-то скрыть.
— Я знала! — Алёна вскочила с кресла и картинно всплеснула руками. — Щербакова, я знала, что мой звонок подействует! Если бы ты её не простила, я бы сама тебя в тот монреальский сугроб закопала.
Аня неловко улыбнулась и посмотрела на Этери. Главный тренер молчала дольше всех. Она медленно поднялась из-за стола, подошла к ним и внимательно посмотрела сначала на Сашу, потом на Аню.
— Вы обе — сумасшедшие, — тихо сказала Этери. — Вы устроили такой деструктивный хаос, что я всерьез думала о вашей дисквалификации. Вы использовали людей, вы подставляли друг друга...
— Мы знаем, Этери Георгиевна, — прошептала Аня, опуская голову.
— Но, — Тутберидзе коснулась плеча Ани, — вы также выдали лучший прокат десятилетия. Видимо, этот яд был вам необходим, чтобы переродиться. Только одно условие: на льду — дисциплина. Если я увижу хоть один нежный взгляд во время захода на лутц — обе пойдете на ОФП к дублерам. Поняли?
— Поняли, — хором ответили они, и в тренерской впервые за долгое время раздался легкий смех.
Вечер того же дня. На катке выключили основной свет, оставив только дежурные лампы. Лёд казался синим, глубоким, как океан. Саша медленно скользила по центру, Аня стояла у бортика — на том самом месте, где они столько раз обменивались колкостями.
Саша подъехала к ней, затормозив так, что снежная крошка коснулась коньков Ани.
— Анна Станиславовна, — лукаво произнесла она. — Мне кажется, у меня недокрут на флипе. Посмотрите?
Аня наклонилась над бортиком, сокращая расстояние.
— Трусова, ты неисправима. Твой главный недокрут — в голове.
Она протянула руку и нежно коснулась щеки Саши — той самой, по которой когда-то ударила. Саша прикрыла глаза, ловя это прикосновение.
— Знаешь, — прошептала Саша. — 1:1 — это был плохой счет. Давай лучше 0:0? Начнем с чистого льда?
— С чистого льда, — согласилась Аня.
Она перегнулась через бортик и поцеловала Сашу — легко, почти невесомо. В этом поцелуе больше не было ярости Монреаля или боли Москвы. В нем был покой.
В пустом зале «Хрустального» больше не было слышно криков. Только тихий шорох коньков и биение двух сердец, которые наконец-то научились биться в унисон. Война кончилась. Осталась только любовь, которая оказалась сильнее льда.
