Ночь прощения

      Сам магистр даже под прицелом сотни английских лучников не смог бы ответить на вопрос, что понадобилось святейшему епископу от него в час ночи спустя пять лет абсолютного молчания, ибо желали оба сохранить ту встречу в строжайшей тайне. Если они до того момента и встречались в королевском дворце, то Кошон старательно отводил глаза от де Ре. О причине такого поведения его преосвященства догадаться не так трудно — Жанна Д’Арк. Де Ре поддерживал деву, которая не побоялась объявить о том, что её послал Господь для спасения страны, повести за собой армию и отбросить англичан, снять осаду с нескольких городов. Кошон же тогда оказался не нужен ни Жанне, ни королю, ни народу, ни Богу. Что привело к последствиям, печальным не только для девушки, но и для самого инквизитора.       Святейший епископ явился в замок Тиффож тёплой апрельской ночью, совершенно один и без предупреждения. Даже записки в два слова «я еду» не послал. Де Ре в тот вечер варил раствор для роста, чтобы напоить им гомункула и провести очередной эксперимент над созданием, которое только и умело, что хлопать выпуклыми глазами, отращивать и втягивать обратно ложноножки и есть сахар в совершенно невообразимом количестве. От иной еды он с хлюпаньем отказывался, и де Ре приходилось тратить на сахар баснословные деньги. Примерно столько же в свое время он потратил на то, чтобы добиться от Кошона расположения.       В ту ночь уже все слуги в замке спали, никто из них под страхом смерти не мог потревожить хозяина, но одна из личных служанок барона почему-то оказалась внизу в тот момент, когда Кошон темной тенью скользнул в незапертые входные двери. Почему их не заперли? А кто в здравом уме может сунуться в замок, где, по слухам, пропало бесчетное количество людей, в том числе маленьких детей? — Н-наш господин оч-чень занят, — заикаясь, говорила кудрявая женщина, пока Кошон уверенно шагал к лестнице в башню, опираясь на свой посох. — В-вы не могли бы подождать д-до утра?..       Приближающийся шум отвлёк Жиля. Узнав шаги и стук посоха, он стал спешно затыкать пробирки с детской кровью и растворами и попутно вытирать руки о простую льняную рубаху. Не то что бы ему нужно было что-то скрывать от старого приятеля, однако такого гостя нужно было встретить подобающе. Ну, или по крайней мере постараться. — Чёрт, да что ему надо, — сквозь зубы пробормотал он, когда в дверь начали настойчиво стучать. Слышался лепет служанки, который быстро сошел на нет. Он сделал глубокий вдох и отпер дверь. — Доброй ночи, ваше высокопреосвященство, прошу, проходите. Жюли, вы свободны, идите спать.       Женщина мигом убежала, сделав короткий реверанс. Кошон, следуя за де Ре, вошёл в круглую теплую комнату, где горела пара свечей. Магистр запер дверь и поспешил к епископу, снимая черный плащ с его плеч и аккуратно вешая на спинку деревянного стула. Полночного гостя он пригласил сесть в дорогое кресло. — Чем обязан в столь позднее время? — учтиво поинтересовался Жиль, разливая по бокалам вино, которое всегда хранил на всякий случай в корзине под столом. Он зажёг ещё несколько свечей, обернулся и увидел, что Кошон сидит, сжавшись в глубоком кресле, при том крупно дрожит. Картина была занимательна для чернокнижника, однако что-то было точно не так. — Она преследует меня во снах и наяву, — тихо говорил Кошон, трясущимися руками принимая у де Ре бокал с вином. — Пять лет. Не проходит ни дня, чтобы я не увидел ее лицо. В толпе, в ликах святых в церкви, везде я вижу её. Я схожу с ума.       В глазах святейшего епископа де Ре заметил тогда впервые в жизни слезы. И в груди вновь дрогнуло сердце, что, казалось, за годы обратилось в камень.       Он давно перестал сочувствовать людям. Он не сочувствовал ни воинам, умирающим в битвах — это ведь их долг! — ни своим слугам, ни жене, которой приходилось терпеть его выходки, ни детям, которые оказывались в его руках. Пожалуй, было немного жаль, когда умер первый гомункул Гавриил, а умер он чрезвычайно глупо — перевернул банку, в которой жил, и выполз на волю. И минуты на воздухе не прожил, какая досада. Но в пустом, обречённом взгляде и облике Кошона Жиль увидел тогда такую безысходность, что это вдруг заставило его задуматься о другом человеке. О чужой душе, мыслях, переживаниях. О себе де Ре старался лишний раз не думать.       А теперь Кошон сидит в кресле его лаборатории, устало обводя взглядом стол со стоящей на нем банкой с подросшим гомункулом Михаилом, шипящим и дымящим котлом, пробирками и устрашающего вида инструментами. Сидит, молчит и чуть не плачет. — О ком вы говорите? — уточнил де Ре, опускаясь рядом с епископом на стул, прекрасно понимая, о чем речь. Только одна женщина могла привести епископа в такое состояние. — О Жанне, — это имя явно причиняло боль инквизитору. — С момента той казни я не могу найти себе покоя. Я наказан за свою зависть, за свою гордыню, я знаю это, но как мне избавиться от этих мук?! — Она говорит с вами? Во снах? — Да. Она говорит, что я могу отмолить свои грехи, что я выбрал неверный путь, но душа моя в руках Бога и ещё можно что-то исправить… Я не верю ей. Мои руки в её крови. Это лишь бред моего больного разума, ведь так?       Жиль лишь пожал плечами, глядя на епископа. Он не мог ответить ему, в здравом ли тот уме и как объяснить его видения. — Скажите, Жиль, — начал Кошон, переводя взгляд с гомункула, который спал, свернувшись на дне банки, на темное окно. В глаза чернокнижника он боялся взглянуть. — Как вам удается… Не думать о своих грехах? — Не удается, — признал де Ре. — Скорее они меня не гложут. Совести нет, я же безбожник.       Слова чернокнижника вызывают у Кошона слабое подобие улыбки. — Пожалуй, что мой секрет в том, что я всегда честен с собой, — продолжает Жиль. — Я никогда не лгал себе, не уверял себя в том, что создан для великой миссии и Богу на меня не все равно. Каюсь, я грешу, но с каким удовольствием… Впрочем, suum cuique.       Кошон встал так резко, что гомункул в банке мигом проснулся и тревожно захлюпал. — Как вы смеете? — прошипел епископ, с яростью глядя на барона. — Вы ничего не знаете о Господе! Об истинной вере! — А вы знаете? — с иронией спросил Жиль, тонко улыбаясь. Ему не впервой выводить Кошона из себя, даже спустя годы эта игра ему не надоедает. — Если он и есть, то я о том не знаю, а как можно верить в того, чье существование ничем не доказано? Хотя, должно быть, вам виднее, но я просил этого Бога помочь Жанне. Я молил его о ее спасении, но он остался глух к моим мольбам! Так как я могу верить в того, кто не внимает к тем, кто в том нуждается? — Вы не можете так… — Могу, — перебил барон, тоже вставая и повышая голос. — Не вам говорить мне о праведности, ваше преосвященство, не я продал свою душу англичанину, который просто удачно воспользовался вами, как высокопоставленным человеком, а затем бросил вас ни с чем. Не я продал невинную девушку врагу.       Обвинение словно ударило Кошона наотмашь. Он отшатнулся от хозяина замка и упёрся спиной в стол, где все ещё шипел котел с варевом. — Не вам меня обвинять, магистр, — выдохнул Кошон. — Как вы можете судить о том, чего не знаете? Я инквизитор, я должен был… — Я знаю, что в ваших снах устами Жанны говорит ваша совесть. И если вы ещё можете, то внимайте ей, чтобы не опуститься ещё ниже, чем сейчас, — с презрением в голосе улыбнулся де Ре. — Вы не хотите мне простить то, что, при всей своей порочности, я не так замарался в грязи, как вы? Пожалуйста, я не настаиваю. Но тогда зачем вы здесь? Зачем приехали ко мне, сломя голову, говорите со мной, эдаким богохульником, который свои грехи не прикрывает под маской приличий перед духовным лицом? Не затем ли, чтобы спросить совета или найти во мне хоть каплю поддержки, которой вы лишены с тех пор, как гордыня победила в вас веру?       Епископ не нашелся, что ответить чернокнижнику. Словно затравленный зверь он глядел в темные глаза, что были безжалостно честны с ним в этот миг. Жиль осторожно прикоснулся к руке Кошона, на которой поблескивал тяжёлый перстень с рубином — подарок англичанина Тэлбота. Тот не сопротивлялся. Когда кольцо соскользнуло с руки, епископ тяжело вздохнул и повел плечами, словно сбрасывая незримые оковы. — Освободите себя от этого груза на душе, ваше преосвященство, — уже тише начал де Ре, целуя тонкие пальцы Кошона. — Я не могу вам помочь, и не могу вас простить за то предательство. Но, быть может, вы сами задумаетесь о том, в чем ваша истина, и поймёте наконец, за кого вы воюете?       Кольцо в тот вечер осталось в замке навсегда.       И пусть они расстались ещё на годы, они оба знали — та ночь, несмотря ни на что, была ночью прощения.