The flickering window

За окном моросил дождь. Конхо знал это не потому, что смотрел — он лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, которую сжимал в объятиях так крепко, будто она могла его спасти. Просто звук был слишком узнаваемым. Тихий, настойчивый шелест воды по стеклу, редкие капли, срывающиеся с козырька кондиционера и глухо ударяющие по подоконнику. В такие ночи город становится ватным, звуки приглушаются, и даже свет фар редких машин, проезжающих где-то далеко внизу, кажется не резким, а размытым, акварельным. На часах был час ночи. Конхо перевернулся на спину, уставившись в потолок. Тело ныло от усталости — той самой, глубокой, мышечной, которая приходит после недель изнурительных репетиций и съемок. Но мозг, предатель, работать отказывался. Вместо сна он подкидывал картинки. Вот они на сцене последнего дня камбэк-шоу. Софиты слепят глаза, в ушах пульсирует музыка, а он улыбается. Улыбается широко, как учили, как надо, как ждут фанаты. «Конхо, ты сегодня такой сияющий!» — написали потом в комментариях к фанкаму. Если бы они знали. Если бы они знали, что за час до выхода он вдавливал кнопку сброса на телефоне, глядя на фото мамы. Ссора вышла дурацкой. Из-за ерунды, из-за того, что он не позвонил, хотя обещал, из-за того, что голос в трубке был уставший и чужой, а она сказала что-то про то, что он совсем про семью забыл. А он вспылил. Сказал лишнего. И теперь это висело на шее тяжелым мокрым одеялом. Мысли разъедали, как кислотный дождь. За ссорой с мамой потянулся шлейф других воспоминаний. Мелочи, о которых нормальные люди забывают через минуту. Вот он запнулся на ровном месте, когда они шли к машине, и Мартин хлопнул его по спине, спрашивая, не разучился ли тот ходить. Вот он неловко ответил на вопрос на фансайте, и теперь ему казалось, что ответ был глупым. Вот Сонхён посмотрел на него как-то странно за ужином, а Конхо отвернулся, сделав вид, что не заметил. Из-за этой дурацкой хандры было трудно делать вид, что всё хорошо. Особенно с Сонхёном. С ним всегда было просто — они же одногодки, почти ровесники, Конхо младше всего на пару месяцев, из-за чего они могли спорить до хрипоты, могли молчать часами, и это молчание никогда не было неловким. Но сейчас Конхо боялся, что если Сонхён посмотрит на него внимательнее, то увидит всю эту грязь, что копилась внутри. Увидит, какой он на самом деле слабый и глупый. И поэтому Конхо отводил глаза. Он снова повернулся на бок, прижимая подушку к груди. Взгляд упал на тумбочку. Там стоял стакан. Когда-то, пару часов назад, в нем был горячий шоколад. Мартин принес. Зашел, поставил на тумбочку, буркнул что-то вроде: «Пей, а то завтра мешком будешь под глазами», — и вышел, даже не дав Конхо шанса отказаться или поблагодарить. У них были вечные шутливые разборки, они могли препираться из-за того, кто займет душ, или кто съел последнее печенье, но в такие моменты, когда никто не видел, Мартин включал режим лидера. Заботливо и по-свойски, без лишней драмы. Конхо посмотрел на стакан. Шоколад давно остыл, на поверхности, наверное, образовалась пенка. Надо бы допить. Надо бы встать, взять стакан, сесть на кровати и сделать это. Но сил не было. Совсем. Желания тоже. Было только это тяжелое, липкое чувство, от которого хотелось спрятаться еще глубже в подушку. Дождь за окном усилился. Теперь это был не шелест, а ровный, плотный шум. Где-то вдалеке, сквозь него, проехала машина с мокрым шипением шин по асфальту. Звук одинокий и какой-то успокаивающий. Город спал. Все спали. А Конхо лежал и смотрел, как тени от капель бегут по стеклу. В коридоре послышались шаги. Тихие, почти бесшумные, но в ночной тишине их было слышно отчетливо. Кто-то шел босиком. Конхо замер, прислушиваясь. Шаги остановились у его двери. Секунда, две. Тишина, нарушаемая только дождем. Потом щелчок — дверь приоткрылась. Свет из коридора был выключен, но в комнате горел маленький ночник — тусклый оранжевый шарик, который Конхо забыл выключить. В его свете он увидел Сонхёна. Тот стоял на пороге в своей старой, растянутой футболке и домашних штанах, взъерошенный и сонный, но с каким-то странным, внимательным взглядом. Он ничего не сказал. Просто зашел и прикрыл за собой дверь. Матрас с другой стороны кровати прогнулся под его весом. Конхо почувствовал, как пружины отозвались тихим скрипом, и как воздух качнулся от движения. Сонхён сел на край, спиной к нему, глядя куда-то в сторону окна. — Ты чего не спишь? — голос у Сонхёна был низкий, с хрипотцой, как всегда после полуночи. Он кивнул на ночник. — И свет горит. Конхо хотел соврать. Хотел сказать что-то обыденное, типа «живот болел» или «воду пил пошел и залип». Но язык не повернулся. Он просто уткнулся носом в подушку и буркнул: — Не спится. Сонхён помолчал. Посмотрел на стакан с остывшим шоколадом на тумбочке. Потом перевел взгляд на Конхо. Тот чувствовал этот взгляд затылком, кожей. — Мартин заходил? — спросил Сонхён. — Ага. — Не пьешь? — Не хочется. Снова тишина. За окном шуршит дождь. Где-то далеко, наверное, на главной дороге, слышен приглушенный гул редкой машины. Свет фонарей с улицы пробивается сквозь мокрое стекло, рисуя на потолке дрожащие пятна. Сонхён вздохнул. И вдруг, без всяких предисловий, лег на кровать — рядом. Не нагло, не навязчиво, а просто лег, оставляя между ними небольшое пространство. Конхо замер. — Ты чего? — спросил он шепотом. — Ничего, — так же шепотом ответил Сонхён. — Устал. Это было странно. У них у каждого были свои комнаты. Они могли тусить вместе до утра, играть в игры, смотреть фильмы, но спать всегда расходились. И вот сейчас Сонхён просто лежал рядом, глядя в потолок. Конхо не знал, что делать. Хандра никуда не делась, она по-прежнему сидела комом в груди, но присутствие Сонхёна делало этот ком чуть менее тяжелым. Как будто поделился ношей, сам того не прося. — Ты с мамой поругался? — вдруг тихо спросил Сонхён. Конхо дернулся. — Откуда… — Я видел твое лицо после звонка. — Сонхён по-прежнему смотрел в потолок. — Ты думаешь, я слепой? Конхо промолчал. В горле встал ком, теперь уже другой — не от хандры, а от того, что его раскусили. Что не надо больше притворяться. Что Сонхён всё видел и ничего не сказал тогда, не полез с расспросами, просто оставил в покое до нужного момента. — Помиритесь, — сказал Сонхён. — Мамы не умеют долго злиться. Особенно на таких придурков, как мы. Конхо фыркнул в подушку. Это было похоже на смех, но с мокрым носом. — Я не придурок. — А кто тогда? — Сонхён наконец повернул голову и посмотрел на него. В оранжевом свете ночника его глаза казались темными и очень серьезными. — Думаешь, ты один такой? Думаешь, у меня никогда не бывает такого, что хочется провалиться сквозь землю из-за какой-то ерунды? Конхо посмотрел на него. Сонхён говорил тихо, почти без интонаций, но в этой тишине слова звучали громче любых криков. — Бывает, — продолжил Сонхён. — Но я не могу лежать и смотреть, как ты тут гниешь. Ты вон даже шоколад, который Мартин принес, не пьешь. Он же обидится. — Не обидится, — буркнул Конхо. — Он спит. — А я вот не сплю, — Сонхён приподнялся на локте. — Слышу, как ты тут ворочаешься через стенку. Думаешь, стены толстые? Не-а. Конхо удивился. Он не думал, что Сонхён может его слышать. Комнаты были рядом, но он всегда считал, что звукоизоляция нормальная. Видимо, нет. — Прости, — прошептал Конхо. — Я не хотел будить. — Ты не разбудил. — Сонхён покачал головой. — Я сам не спал. Тоже думал. — О чем? Сонхён пожал плечами. Лег обратно на спину. — О будущем. О том, что будет через год. Через пять. Страшно иногда. Конхо кивнул, хотя Сонхён этого не видел. Он понимал. Эти мысли о будущем, о том, получится ли, о том, не разочаруют ли они кого — они приходили к нему каждую ночь, стоило только выключить свет. Именно они и разъедали его сегодня вместе с обидой на маму и дурацкими мелкими неудачами. — Страшно, — тихо согласился Конхо. Минуту они лежали молча. Дождь за окном стал стихать, переходя обратно в легкую морось. Звуки машин почти исчезли — город замер в самом глубоком сне. И тут Конхо почувствовал движение. Сонхён повернулся на бок, к нему. А потом его руки — теплые, сильные — обхватили Конхо со спины и притянули к себе. Крепко. Надежно. Так, что Конхо оказался прижат к груди Сонхёна, спиной чувствуя его дыхание, а руками по-прежнему сжимая подушку. Он замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто. Это было неожиданно. Они, конечно, могли толкаться, бороться, висеть друг на друге во время игр, но вот так — по-настоящему, по-честному, обнимая — никогда. — Ты чего? — голос Конхо дрогнул. — Замолчи, — прошептал Сонхён ему в затылок. — Просто лежи. Голос у него был странный. Не командный, не шутливый. А какой-то... просящий? Или даже успокаивающий. Конхо медленно выдохнул. Он чувствовал тепло Сонхёна через тонкую ткань футболки, чувствовал, как ровно бьется его сердце где-то между лопаток. Это было так... правильно. Так, как будто этот тактильный контакт затыкал все те дыры, что образовались в душе за последние дни. Он неуверенно пошевелился. Сонхён чуть ослабил хватку, давая ему свободу, и Конхо, помедлив секунду, разжал руки, выпуская подушку. Она упала куда-то на пол. Он перевернулся — прямо в объятиях Сонхёна, лицом к нему. Их лица оказались совсем близко. В темноте, освещенной лишь оранжевым ночником, черты Сонхёна казались мягче, моложе. Глаза блестели. Конхо подумал, что, наверное, надо отодвинуться, что так неловко, но вместо этого его собственные руки сами потянулись вперед. Они несмело, робко легли Сонхёну на талию. Пальцы сжали край футболки. Сонхён ничего не сказал. Только улыбнулся чуть-чуть, одними уголками губ. И снова притянул Конхо к себе, теперь уже по-настоящему близко. Конхо уткнулся носом ему в ключицу. Пахло от Сонхёна привычно — его гелем для душа, чуть потом после долгого дня, и еще чем-то родным, чем пахнет только человек, которого знаешь сто лет. Хандра не исчезла. Она никуда не делась. Проблемы с мамой остались, мысли о будущем никуда не ушли, и мелкие неудачи по-прежнему всплывали в памяти. Но сейчас, в этой темноте, под звук затихающего дождя, в объятиях Сонхёна, все это перестало быть таким острым. Оно было где-то там, далеко, за стенами этой комнаты, за этим маленьким островком тепла и безопасности. Конхо вздохнул глубоко, и вместе с выдохом из него вышло напряжение, которое он копил весь день. Тело расслабилось, мышцы перестали быть каменными. — Спасибо, — прошептал он так тихо, что сам едва услышал. Но Сонхён услышал. Он только крепче прижал Конхо к себе и погладил большим пальцем по спине, по позвонкам, через футболку. Простое, успокаивающее движение. За окном дождь почти закончился. Только редкие капли падали с карнизов, отбивая неровный ритм. Где-то вдалеке, наверное, возвращался домой таксист — мокрый шелест шин прозвучал и стих. Город засыпал окончательно, укрываясь влажной темнотой. В комнате было тихо и тепло. Свет ночника рисовал на стене оранжевое пятно. Конхо лежал, слушая, как бьется сердце Сонхёна, и чувствуя, как его собственное постепенно замедляет бег. Он больше не думал о ссоре с мамой. Не думал о дурацких ошибках. Не думал о будущем. Он думал только о том, что вот здесь, сейчас, ему хорошо. Спокойно. Заполненно. Сонхён пошевелился, устраиваясь удобнее. Его рука скользнула выше, к затылку Конхо, и пальцы легонько запутались в его волосах. Конхо зажмурился от этого прикосновения, такого невесомого и такого важного. — Спи, — прошептал Сонхён. И Конхо послушался. Глаза закрылись сами собой. Дыхание выровнялось, подстраиваясь под дыхание Сонхёна. Мысли стали вязкими, тягучими, как тот остывший шоколад на тумбочке, и медленно растаяли в темноте. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон — ровное дыхание Сонхёна над ухом и едва уловимый, умирающий шелест дождя за окном. Они спали так всю ночь. Сплетенные, согревающие друг друга, в маленькой комнате, залитой оранжевым светом. Двое шестнадцатилетних мальчишек, которые боялись будущего, ссорились с родителями, ошибались в мелочах, но у которых было главное — они были друг у друга. И в эту дождливую ночь этого было достаточно, чтобы всё стало хорошо. Стакан с остывшим шоколадом так и остался стоять на тумбочке. Утром Мартин, заглянув в комнату и увидев их спящими в обнимку, тихо выругался себе под нос, забрал стакан и прикрыл дверь, оставив их в покое.