Эффект Пигмалиона

Осторожные пальцы зарываются в волосы, а дышать становится как будто легче, от ощущения, что наконец ничего не сдавливает грудь. Маленькие пылинки медленно опускаются вниз, пока в ушах стоит своё же сердцебиение. Шиону явно не нравился этот вагон. Не нравился его запах, тяжесть, в нём голова кружилась, а в нос ударял запах металла, напоминающий о обязанности стать лучше. Особенно для сенпая. Особенно для Хару. Хару не понравилось бы здесь. Однако он тут. Однако ничего не изменить. Тоненькой нитью, осторожным швом, пальцы переплетаются, и приходит осознание холодности рук Акинаши. Шершавые подушечки хочется изучать кончиками пальцев вечно, а глубоко внутри всё сжимается. Может, Татсунами и обратил внимание на юношу из-за никчёмности. Непричёсанные волосы, помятый пиджак, вечно щурит глаза, когда не может что-то понять. Пугается как маленький крольчонок, чей нос начинает дёргаться, а лапы бьют, отталкивая землю под ногами. Но смотрел он явно не через ту призму. Ведь вскоре пришло осознание: никакая это не никчёмность. Лишь сам себе Хару внушил, что никчёмен. Именно другие помогали ему гасить любую надежду на самого себя. Отчего-то его поступки ощущались иначе. Как что-то неземное, что-то свыше. Благословение. При одном только взгляде хотелось разрыдаться на месте, разорваться, раствориться. Завыть как собака. Шион всегда стремился быть лучшим во всём. Всегда стремился не быть обузой. Стремился радовать родителей. Коллег. Общество. Это было базовым правилом выживания — никогда не возникай. Не перечь. Делай строго по правилам. Анализируй, где тебе удобно подступиться и как завоевать расположение. Будь добрее, отзывчивее. Даже если человек тебе противен. От Хару тошнило. Тошнило от его никчёмности, от его слабости и хрупкости. Но тошнило иначе. Скорее.. Хотелось подойти, сжать его плечи и посмотреть в глаза. Почему он не борется? Почему сдаётся без боя? Почему. Такое забавное слово, что значит сразу всё и ничего. Но парень манил. Лазурные глаза словно ничего не понимали и боялись. Но они были чистыми. Наполненными искренним желанием быть полезным, однако встречающиеся каждый раз с отрешением. У Хару хрупкие кости. И Шион готов был бы отдать ему всю еду мира, лишь бы это исправить. Лишь бы он научился. Лишь бы показал клыки. Но может ли кошка, чьи когти удалили при помощи операции, выпустить их вновь? Находясь на поле игры в реверси, не подойдёт стратегия из шашек. Но будто её Акинаши и не применял. Словно имел что-то иное. Туз в рукаве, о котором и сам не знал. Плывя по жизни медузой, из которой выбили кости и мозг, он адаптировался, но так и не научился жалить. Это раздражало. До ужаса. До оцепенения. Слишком беззащитен. Слишком никчёмен. Однако.. Живой. Однако искренний. И почему же.. Собачьими глазами поедая своего сенпая, Шион пришёл к неутешительному выводу: именно он идеален. Эта бледная мягкая кожа, запах щёк и ямочки, складки губ, напряжённая шея. Эта стратегия смирения. Эта нелюбовь к себе. Настолько был он никчёмен для самого себя, что в этом и был идеален для других. То и был идеал, которого Татсунами не достичь никогда. Но который так хочется держать рядом. Который держит за руку неуверенно. Который так сладко улыбается. Кому хочется подарить целый мир, и чью жизнь хочется сделать в разы лучше. От чьих хороших поступков хочется плакать и чьи прикосновения проносятся по всему телу, разливая тепло. Сердце болит. Может в игре в ниточку Хару бы и проиграл, однако у него получилась бы гораздо более красивая фигура. Сердце болит. Хару смеётся и улыбается. Так хочется смотреть в его глаза ещё ближе. Прикоснуться зрачком к зрачку. Избавиться от век и ресниц, лишь бы те не мешали смотреть в голубые глаза. Сердце болит. Хару-кун гораздо лучше, чем себя мнит. Оттого и сердце болит. Оттого и хочется дышать им. Хочется просто снять с себя всю одежду и прижаться голой кожей к чужой коже. Без пошлости, без лишней грязи. Хочется избавиться от эпидермиса и прикоснуться собственно кожей. Сердце болит. Хару-кун видит его только сейчас. Это не повторится. Это сон. Вот только кодового слова или фразы, вроде глаз грустной собаки, у них нет, да и он бы забыл. А Шион исписал бы этим словом всю станцию, всё вагоны, сошёл бы с ума, но слово бы не забыл. Никогда. Сердце болит. Сенпай — самое важное и ценное, что есть в жизни. Как Пигмалион полюбил свою скульптуру, своё творение, так любил Шион и старшего товарища. Искренне. Чисто. .. —.. Эй. — Они находились в этом вагоне слишком долго. Но что-то Акинаши держало и заставляло смотреть прямо на Татсунами, внимательно осматривая каждый элемент его одежды. .. Всегда было приятно, когда такой правильный Шион ошибался. Однако сейчас Хару ещё больше убедился в том, насколько он сам никчёмен. Холодным лезвием и обгрызанными костяшками пальцев, оголённой шеей и кружащейся головой, парень ощущал, насколько же он ошибался сам. Вновь. Шион тоже был человеком. Тоже был слаб. Тоже боялся. Тоже дрожал. И бояться видений, где он причинял Хару вред.. Нет, бояться их точно не стоило. Ведь и в том был виновен сам Хару. Виновен, что недостаточно позаботился, когда тот поранил руку. Виновен, что проводил с ним слишком мало времени. Виновен, что проснулся.. И вновь запустил порочный круг, заставив Татсунами притворяться вновь и вновь. Переживать видения куда страшнее. — Тебе.. Было страшно видеть это всё, правда? Заново, заново, заново.. — Хару не помнил никакой из предыдущих путей, пока не закончил цикл. Словно новые сохранения. Словно одноклассники опять порвали тетрадку, и домашнее задание, конспекты, всё-всё пришлось писать вновь. —.. Это не так важно, сенпай. Ведь теперь вы со мной. И не собираетесь уходить никуда. — Невозмутим. Как обычно. А ведь это в Шионе и смущало. Из-за этого и хотелось теперь уж точно усомниться в его словах, после столькой информации и понимания притворства. Руки обхватили чужие, а юноша с недовольством взглянул в глаза коллеги, ища ответ. Шион слишком хороший лжец. Однако тем самым он Акинаши и научил, как понимать его истинные чувства. Акинаши не промах. Пусть прежние гематомы и болели. Пусть признать свою удачу ему бы не хватило сил. Хотелось уже просто призвать Шиона оторваться на своём хрупком теле. Вскрыть вены, или что похуже. А тёмные брови хмурились, пока глаза выдавали сожаление и боль. Вот только шершавым рукам не дать ускользнуть от чужих мягких. И обгрызанные костяшки оказываются поцелованы. Невесомо и осторожно. Так лижет раны пёс. Так целует любящий родитель, желая, чтобы всё быстро зажило. —.. Я не хочу делать тебе больно. Даже думать об этом не смей. .. Уже и без того сделал, пожалуй. Как и ты мне. Квиты.. Того достаточно. — Читает по глазам. По кому в горле. И всё же понимает: Хару не глина. Не пластилин, не воск. Скорее, камень. Твёрдый гранит. Смастерить из него собственный идеал практически невозможно, расколется на несколько частей даже если будут инструменты под рукой. Но Шион смотрит в его голубые глаза. Они оба грешны. Оба нездоровы, больны. Оба никогда не смогут жить нормально в обществе больше. Но зрачки бегают, а глаза становятся влажнее. Они оба никогда не смогут достичь идеала. Не смогут стать идеалом. Хару не хватает черт Шиона. Шиону не хватает черт Хару. Как соль и сахар, отсутствие цвета и его изобилие, тенор и бас, металл и неметалл, активность и пассивность, закон и проступок. Но тёплые подушечки пальцев предотвращают падение солёных каплей. Может, потому им и суждено быть вместе. Может потому сейчас грудь Татсунами кажется самой нежной подушкой для слёз в мире, а кольцо рук самой надёжной крепостью. Может, потому и хочется расправить плечи, наконец освободившись от всего, что накопилось внутри, С Шионом хочется идти дальше. Хочется оставить всё позади, начав с чистого листа. И именно его губы так воздушно, так невообразимо тепло целуют глаза. Тогда и рождается осознание, что прошлые суждения были ошибочны. Идеала по отдельности нет и быть не может. Идеальный материал — их союз. И идеал родится из этого материала руками их двоих, не кого-то одного. Осталось только.. — Пожалуйста.. .. Позволь мне узнать тебя заново. Гораздо лучше.