Будь моей

Абу-Даби: Мой личный шторм Я стою на самом краю, там, где бетонная крыша моторхоума встречается с черным небом Абу-Даби. Ветер кусает плечи, забирается под тонкую ткань платья, но мне не холодно. Мне никак. Внутри меня — выжженная пустыня, стерильная и пустая после дозы блокаторов. Я смотрю на залив. Он кажется черным зеркалом, в котором тонут огни яхт, и я чувствую, что это зеркало — моё будущее. — Высоковато забралась... Ты всегда уходишь туда, где выше всего. Его голос звучит прямо за спиной, вибрируя где-то в районе моего позвоночника. Мой персональный приговор в облегающем комбинезоне McLaren. Оскар. Я не оборачиваюсь. Если я посмотрю на него, я рассыплюсь на атомы прямо здесь. Мне не нужно видеть его, чтобы знать: он стоит слишком близко. От него пахнет так, как пахнет финишная черта — раскаленным металлом, победой и чем-то безнадежно-горьким. — Завтра в шесть утра мой самолет, Оскар. Билет в один конец. Я удалила твой номер. Я стерла все наши общие фото. Я сделала всё, чтобы ты остался великим пилотом, а не сломленным Альфой. Это не просто слова — это физическое давление. Словно на меня наваливается вся толща воды Персидского залива. Он делает шаг, и я чувствую жар его тела даже сквозь слои ткани. В этот момент его аура пробивает мои блокаторы, как пуля — тонкое стекло. Запах дождя, металла и абсолютной, черной безнадежности. — Стерла? — он резко хватает меня за горло, не сжимая, но заставляя закинуть голову и смотреть ему в глаза. — Ты думаешь, можно стереть запах, который въелся мне в костный мозг? Ты думаешь, я смогу сидеть в кокпите и не чувствовать, как ты умираешь внутри меня каждый раз, когда я прохожу апекс? Его глаза — это и есть тот самый океан. Темный, бездонный, в котором нет жизни. Только холод и шторм, который уже начался. — Мы обречены, Оскар, — я шепчу это прямо в его губы, чувствуя, как по щеке катится первая, по-настоящему соленая слеза. — Если я не уеду, ты сойдешь с ума. Твоя ревность сожрет твою карьеру. Ты начнешь ненавидеть меня за то, что я — твоя единственная слабость. Мы уничтожим друг друга. — Так давай уничтожим, — выдыхает он, и его пальцы дрожат на моей шее. — Я не хочу будущего без этой боли. Я не хочу побед, если в конце круга меня не встречает твой запах. Скажи мне, что это ложь... Скажи, что ты не уедешь. Что ты не оставишь меня в этой пустоте. У меня нет будущего без тебя. Просто серое марево из гонок, интервью и одиночества. Я не выдержу этого. Я беспомощен перед тобой. Он прижимает меня к перилам так сильно, что я чувствую холод металла спиной. Зарывается носом в мою шею, и я слышу его судорожный, жадный вдох — он пытается запомнить меня на молекулярном уровне, зная, что кислород вот-вот кончится. — Это последняя ночь, — я впиваюсь ногтями в его предплечья, пытаясь удержаться на плаву в этом безумии. — Последняя ночь, когда мы — «мы». Завтра нас не будет. Будет только Оскар Пиастри, чемпион мира, и пустота на моем месте. — Тони со мной. Его приказ тонет в поцелуе, который на вкус как соль,кровь и конец света. Я понимаю, что это ловушка. Что если я сейчас отвечу, я никогда не смогу уйти по-настоящему. Его метка будет жечь меня изнутри всю жизнь. Но глядя в его глаза, я вижу ту же обреченность и беспомощность, что и в зеркале по утрам. Отчаяние захлестывает нас, как девятый вал, погребая под собой так глубоко, что мы больше не видим неба. И нам больше не нужно дышать. — Мы пойдем ко дну, Оскар, — выдыхаю я, окончательно сдаваясь. — Мы уже там, — отвечает он. И я тону. Сдаюсь этой стихии, понимая, что этот океан — единственное, что во мне еще осталось живого. Я понимаю: я никогда не уеду от него по-настоящему. Я заберу этот шторм с собой, и он будет топить меня каждый божий день. До самого конца.