Грань стабилизации

Глубокая ночь опустилась на Тэйзен, когда Эшлин всё ещё продолжала слоняться по его скрюченым и тесным дорогам среди почерневших зданий. В сухом воздухе стоял резкий запах металла, а время от времени, небо рассекали механические жуки. Постоянные крики зависимых где-то неподалёку больше не вызывали дрожи в руках и желание сбежать, а от ядовито-зелёных огней, что освещали стены зданий да разбитый асфальт, больше не болели глаза. Вот только чувство брошенности и бесконечного, тихого одиночества никуда не делось — ни после знакомства с альбиносом Амиром, ни с грузным пекарем на Прямом переулке, который иногда отдавал ей вчерашний хлеб. О своём одиноком отце она старалась не думать, ибо живот скручивало до слёз и становилось невыносимо дышать. Но каждый случайный взгляд в свои кривые отражения в витринах напоминал ей очередную плату за свою любознательность — светлые волосы, большие, как у собаки глаза, и шрам над губой вытягивали на поверхность болезненные воспоминания. Вспомнилось утро, когда она собирала детали для скоростной машинки на конкурс гимназии — через кухонные окна пробивались первые лучи весеннего солнца, по деревянному полу были разбросаны инструменты из гаража отца, побитая кружка кофе стояла рядом с блюдцем овсяного печенья, криво нарисованные чертежы — главное, что свои, и куча железа предвещали насыщенный день. В такой ранний час дом был лишён голосов, но был полон жизни — Имбирь, свернувшись в клубок, дремал на диване в гостиной, настенные часы размеренно отсчитывали секунды, папа храпел у себя. В то утро одна очень упрямая деталь никак не хотела вставать на место, и закончилось всё тем, что одна её часть выстрелила Эшлин в лицо, а другая выскочила в окно, проигнорировав существование стекла. Эшлин серо ухмыльнулась мутному отражению, проводя подушечкой пальца по выступающему рубцу. К горлу подступил ранее съеденный обед, от себя вдруг стало горько и тошно — Ну кто просил её, Эшлин, тянуть руку к той аномалии?! Кто вселил ей идею, что так поступил бы любой настоящий учучёный? Правильно говорили, что бесконечные экзамены и хронический недосып рано или поздно доведут до сумасшедших решений! Вот вам… прекрасный пример ошибки системы в обработки информации. Этими и ещё другими вопросами Эшлин задавалась тысячу раз и, не смотря на простой ответ «я такой родилась», или «это всё контрольные», продолжала себя ими мучить. Красный плащ девушки впитал в себя дым вчерашнего костра, но не его тепло. Эшлин поёжилась, хотя ветер не дул. Она шла, объятая туманом собственных мыслей, вот только среди них начали снова прорезаться и другие. Голоса — не высокие, не низкие, никому не принадлежащие просили о спасении, о пощаде, восклицали молитвы на совершенно незнакомых Эшлин языках, шептали проклятия… они боялись. Надеялись, одержимо диктуя ей свою память, стихали и вновь набегали, словно волны. В такие моменты она чувствовала наступление рассвета глубоко в груди, голоса прохожих сливались в один синхронный хор, порывы ветра больше не казались внезапными и случайными. Вдруг хаотичный мир обрёл текстуру и начал складываться в ясные, почти очевидные закономерности. На её руках снова проявлялся неизвестный узор, напоминающий паутину. Эшлин уже видела его — на листьях рядом с аномалией, на земле, камнях. Стереть подобное никак не выходило — неизвестные пятна аномалии будто врастали во всё, с чем соприкасались, пытаясь стать единым целым. Голоса нарастали, сжимаясь в один оглушительный шум. Что-то внутри вдруг перегорело — тяжесть в конечностях начала сжиматься в один большой клубок, а вкус металла коснулся языка. Её исхудавшее тело быстро наливается свинцом — мышцы рук скручивает ломота, ноги спотыкаются друг от друга, и переставлять их всё труднее, словно вместо воды она выпила крепкого вина из Золотой Прерии. Голова совсем не соображает. Эшлин хмыкает — наверно, Амир был прав, высказывая своё предположение о том, что она робот. Сейчас, кто-то явно нажал кнопку выкл. Перед глазами двоится пустая дорога, девушка прошла несколько метров до выгнутой лавки, свалилась на неё, словно мешок картошки. Раздался треск — это орех раскололся в кармане. Земля кружится, дорога кружится, фонари тоже кружатся. Её рука слабо хлопает по лохматой сумке — стабилизатор на месте, а это самое главное. Воцарившуюся на минуту, а может на десять, тишину, прорезал глухой звук удара дерева об асфальт. За ним последовал ещё один, и ещё… Эшлин вяло наблюдала за тем, как к ней спокойным, неровным шагом приближался человек. Он остановился в двух шагах от неё — кислотный свет фонаря очертил тонкие губы, прямой нос и шрам на впалой щеке. В его чёрных глазах была лишь странная нейтральность, граничущая с проффесианолизмом и сумасшествием. Мужчина, одетый в клетчатый костюм, присел на корточки рядом с её побледневшим лицом. — Привет. — Это… Ты? — узнать этого мужчину было не трудно — он слишком сильно выделялся среди нечёсанных бродяг. Но эта походка. Среди людей высшего общества никто не ходит так криво и косо. — Давно не виделись. Почему лежишь? — Не прикидывайся, что не знаешь… — Эшлин уже видела его раньше. Тогда она засела на целую неделю на чердаке полузаброшенного паба, после того, как стабилизатор разнёс половину улицы. Этот мужчина сильно помог ей доработать механизм, обронив ключи от центральной библиотеки, а вместе с ней, от склада новых инструментов. И его же лицо мелькнуло в толпе на мосту — бесплатные пирожные в коробке слишком хорошо выглядели, чтобы пройти мимо. Угрызения совести Эшлин совсем не мучали. Кажется, за всё время проведённое в Тэйзене её совесть претерпела кризис и окончательно завяла. — Не прикидываться? Хорошо. — лицо изменилось, приняло оттенки серьёзности. — Извини, что так получилось, но у тебя есть кое что… — он похлопал по её сумке. -.опасное. Язык Эшлин уже прилип к нёбу, на грудь будто надавили со всей силой. Девушка хрипло втянула воздух в лёгкие, с глухим надрывом проборотала: — В том кексе явно что-то было… Мужчина усмехнулся, в глазах опасно блестнул яд. Эшлин уже не могла ни на чём фокусироваться, и не могла противостоять силе, что тянула её на дно забвения. Тупая боль от ходьбы исчезла, притупилось жжение язв на руках и спине. Скольжение вниз было почти приятным, Эшлин смогла наконец-то забыть, даже если всего лишь на сутки, в каком мире она находилась, какие пейзажи наблюдала изо дня в день. Мужчина начал напевать себе что-то под нос слегка хриплым и уставшим голосом. Пол минуты грустно повторял: «Не приручай и не зови, я больше не приду. Не ищи и не корми, меня нет на синем берегу…» И перед тем, как коснуться дна, Эшлин почувствовала холод на руке. Часы? Наручники?.. Дементор.? Ладонь мужчины крепко сжала её. Спокойный голос прозвучал будто эхо: — Ты будешь в порядке. Ну, если повезёт.