Самый ужасный на свете альфа

Миша сидел на диване в гнезде из подушек, но толку от них не было никакого — всё равно чертовски неудобно. По телевизору шёл сериал. Дебильный. Какое-то «Озеро любви». Он терпеть его не мог, но продолжал смотреть, каждый день, с тем особым, почти мазохистским наслаждением, когда раздражение становится фоном существования. — Господи, ну что за хрень… — пробормотал он и снова уставился в экран. Волосы лезли в лицо. Постоянно. Он резко смахнул их, но прядь тут же, как назло, упала обратно. — Да блядь, — Миша дёрнул рукой, поправляя их снова. — Заебали. Подушки были жёсткие. Все до единой. Поясницу ломило так, будто он весь день таскал рояли. Ноги отекли, ступни ныли, хотелось вытянуть их или вообще отстегнуть к чертям, лишь бы не чувствовать этой тяжести. И пива хотелось. До тошноты хотелось — но нельзя, и это бесило особенно. Он ворчал — тихо, как старый кот, которому всё не так. Угораздило же забеременеть в тридцать пять лет… Саша подошёл и осторожно, без лишних слов, сел рядом. Миша почувствовал движение и сразу напрягся: — Только не начинай… Но Саша уже аккуратно собирал его волосы. Не тянул, управлялся очень ловко: мягкая резинка — раз, и хвост оказался на месте. Одна упрямая прядь всё равно выбилась, и Саша заколол её маленькой заколкой с бабочкой. Миша скосил глаза. — Чё это за бабская поебота, ё-моё? — проворчал он, но головы не отдёрнул, позволил. Саша лишь усмехнулся и встал. Через минуту вернулся с подушкой из спальни — большой, явно мягче тех, что были здесь. — Вот, — сказал он спокойно. Миша недоверчиво пощупал подушку: — Это слишком мягкая, — но всё равно подложил под спину и замолчал. Ноющая боль в пояснице вдруг… отпустила. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы выдохнуть сквозь зубы и откинуть голову назад. Саша снова уселся рядом. Его ладонь легла на живот Миши — тепло, бережно. Он медленно погладил его, будто касался чего-то хрупкого и очень ценного, а потом наклонился и поцеловал — сначала живот, потом Мишу в висок. — М-м… — Миша поморщился. — Мне от тебя жарко, — но не отстранился. В сериале тем временем разворачивалась драма: какую-то омежью бабу бросили. Потом выяснилось, что у неё неизлечимая болезнь, а потом — что она ещё и беременная осталась. Миша моргнул. Моргнул ещё раз, и вдруг его накрыло. — Бляяя… — голос дрогнул, и он сам не заметил, как слёзы покатились по щекам. — Ну за что ей-то… — он всхлипнул уже всерьёз, уткнувшись лицом в ладонь. Саша молча протянул ему салфетку. Потом ещё одну. Притянул к себе, обнял, погладил по плечам, по спине. — Тш-ш, — тихо выдохнул он. — Всё, всё. Миша вытер лицо, шумно шмыгнул носом. — Дурацкий сериал, — пробормотал он хрипло. — Ненавижу. — Я знаю. Он немного успокоился, посидел молча секунд десять, а потом снова нахмурился и буркнул: — И вообще, хватит меня уже всюду лапать. Бесишь. Саша сделал вид, что совершенно не обиделся, даже кивнул: — Ладно, — сказал он спокойно. — Не буду, — но руку всё равно не убрал. Просто положил её обратно — аккуратно, почти невесомо. К вечеру Миша всё-таки согласился выйти на улицу. Не потому что правда захотел — потому что надо. Воздух, движение, «полезно»… Он это слово уже ненавидел. В коридоре он долго возился с кедами — живот мешал, дыхание сбивалось, шнурки путались, пальцы неловко скользили. — Да что ж ты… — прошептал он почти жалобно. Саша присел рядом. — Давай я? — Я сам… — Миша упрямо мотнул головой. — Я ещё могу. Он попробовал снова — не вышло. Саша молча взялся за его шнурки и быстро их завязал. Миша наблюдал за его движениями сверху вниз. — Спасибо, — выдохнул он тихо. И тут же добавил: — Но вообще-то я бы и сам справился. Они уже вышли на лестничную площадку, когда Миша вдруг остановился. — Саш… — М? Миша задумался, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Я хочу картошки. Жареной. С луком. И с кетчупом. И… майонезом. Саша сразу кивнул: — Может, в кафе? Миша покачал головой. — Нет. Я хочу… твою. Которую ты готовишь. Прозвучало это почти как признание в любви. Они снова разулись, снова разделись. Пока Саша жарил картошку, Миша сидел на кухне, откинувшись на спинку стула. По кухне поплыл тёплый, знакомый запах, такой, что аж стало щекотно в груди. Мише очень хотелось есть. Очень. Но когда тарелка оказалась перед ним, он посмотрел на неё — и растерялся. — Я… — Миша нахмурился. — Я не знаю. Мне уже как будто не хочется, блин. Саша ничего не сказал, просто убрал тарелку. Они снова пошли одеваться, снова завязывать шнурки, и в этот раз Миша поймал своё отражение в зеркале прихожей. — Саш… — голос дрогнул. — Я какой-то… Не такой. Опухший весь… Кошмар. Неожиданно к его глазам подступили слёзы, не истерики, нет — чего-то тихого и стыдного. Саша подошёл сзади и положил руки ему на плечи. — Мишка, ты невероятно красивый сейчас. Правда. И вообще… Ты в беременности — потрясающий. И для твоего возраста… Миша всхлипнул — и замер. — Для какого возраста?.. — переспросил он тихо, но с опасным спокойствием. — Я имел в виду… — Я что, старый? — голос Миши сорвался. — Я что… Саша нервно поправил очки, но тут же обнял его крепче. — Нет. Совсем нет. Я просто неправильно выразился… Миша уткнулся лбом ему в плечо, а потом резко выпрямился. — Пошли уже. В парке орудовала бригада дворников: они собрали опавшие листья в огромную кучу и безжалостно подожгли её. — Дышать невозможно… — Миша поморщился. — Голова кружится. Пошли уже в твоё кафе, жрать хочется. В кафе Миша заказал гору еды, слишком много для себя. А потом сидел и просто смотрел в тарелку, которую ему принесли. — Не могу, — прошептал он. — Не хочу теперь. — Миш… — Саша наклонился ближе к нему. — Давай хотя бы одну котлету. Чуть-чуть. Миша покачал головой. Домой они вернулись поздно. Миша устал зверски. Едва раздевшись, он лёг в постель, повернулся на бок и долго ворочался, сбивая простынь. Саша придвинулся и осторожно положил ладонь ему на спину. — Не трогай… — прошептал Миша, но без злости, просто очень устало. Саша послушно отодвинулся. Ночь выдалась душная и беспокойная. Саша уже спал, когда его тихо, но настойчиво потрясли за плечо. — Саш… — М? — Чёт вот есть опять захотелось, — голос у Михи был сонный. — Свари гречку, а? Саша кивнул, протирая глаза. Встал, включил тусклый свет на кухне, поставил кастрюлю. Шум воды, тихий щелчок плиты — привычные бытовые звуки немного успокаивали. Миша сидел за столом, завернувшись в плед, босиком, с растрёпанными волосами. Ел он медленно, но с аппетитом. Саша смотрел и устало улыбался — наконец-то. — Вкусно? Миша кивнул: — Угу. Они вернулись в постель. В этот раз Миша прижался сам — горячий, сонный, засопел в тишину. — Можно… — пробормотал он. — Саш, давай, а? Саша крепко обнял его в ответ. Его рука скользнула по Мишиному животу, опустилась ниже, уверенно забралась под резинку штанов. Он ласкал Мишу медленно, чувствуя, как тот расслабляется, как тело податливо выгибается навстречу. Ладонь скользила там, где собиралось и пульсировало напряжение. Миша задышал глубже. — Да… — выдохнул он, а потом вдруг вздрогнул: — Нет… не так. Подожди… Саша тут же замер. — Всё, не хочу… и вообще, хватит в меня тыкаться там сзади, ё-моё! — Миша отодвинулся к стене и глухо добавил: — Ты меня бесишь. Ты самый ужасный на свете альфа. Саша молча подтянул одеяло чуть выше и бережно накрыл своего омегу. Миша уснул почти сразу, а Саша ещё долго лежал рядом. Поспать он уже не смог. Утром Миша проснулся и сразу понял — рядом никого нет. Тишина в квартире стояла густая, неестественная: ни шагов, ни дыхания рядом, ни привычного шороха. Только он сам — и сердце, которое стучало слишком громко. Миша полежал немного, прислушиваясь. Потом сел, огляделся: пусто. Он встал, прошлёпал босиком по комнате, заглянул в ванную, потом на кухню. Всё было на своих местах, только вот… Саши не было. В груди что-то неприятно сжалось. Когда входная дверь наконец щёлкнула, Миша вздрогнул. Саша вошёл в квартиру с пакетом в руках. — Я в магазин ходил, — сказал он спокойно, разуваясь. — Ну… — Миша кивнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Понятно. Доброе утро. — Угу, — отозвался Саша и прошёл на кухню. Он начал без суеты раскладывать покупки: хлеб — на место, молоко — в холодильник, что-то ещё — в шкаф. Миша стоял рядом, бедром привалившись к столешнице, и следил за каждым его движением. — Ты завтракать будешь? — спросил Саша, не поднимая на него глаз. — Не хочу. — Ну, как хочешь. Саша поставил себе тарелку, сел и начал молча есть. Миша сидел напротив, подперев щёку рукой, и смотрел на него в упор. Слишком внимательно. Будто боялся моргнуть и упустить момент, когда Саша снова исчезнет. Когда Саша доел, он так же спокойно всё убрал: помыл тарелку, кружку, вилку. Вытер стол. Протёр раковину губкой. Миша всё это время был рядом — то стоял, то садился, то снова вставал. Потом у Саши зазвонил телефон. — Да, привет… — сказал он и отошёл к окну. — Нет, сегодня не могу. Да, давай завтра. Говорил он по работе — коротко, собранно. Миша стоял неподалёку и делал вид, что смотрит в окно, но на самом деле ловил каждое слово. Саша закончил разговор, убрал телефон и пошёл в ванную. Миша — за ним. Саша включил воду, начал мыть руки. Миша присел на бортик ванны, глядя, как тот намыливает ладони, смывает пену, вытирается полотенцем. Потом Саша занялся делами: разобрал бумаги на столе, проверил почту, кому-то отписался. Прошёлся по квартире, открыл окно на проветривание, закрыл снова. Миша всё это время ходил за ним следом: шаг — и он рядом. Саша останавливался — и Миша тут же оказывался поблизости. Как нашкодивший кот, который боится, что его теперь выгонят или просто забудут. Саша был спокойным, вежливым, немного отстранённым — и именно это пугало Мишу больше всего. К вечеру тревога стала почти невыносимой. В постели Саша лежал рядом и листал что-то в телефоне. Миша долго сверлил взглядом его профиль, потом не выдержал — подполз ближе, аккуратно подлез под руку и положил голову ему на грудь. — Саш… Саша наконец отложил телефон, помолчал секунду и погладил его по голове — медленно, успокаивающе. Миша выдохнул. — Ты правда самый ужасный на свете альфа, — сказал он тихо. Пауза. — Но я всё равно тебя люблю. Саша замер. Глаза у него защипало так внезапно, что захотелось тихонько взвыть. — Миш… Ты никогда мне не… — он сглотнул — голос срывался. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Он наклонился, прижался своим лбом к Мишиному. Ладонь сползла на его живот — легла тепло, бережно, накрывая собой весь их маленький мир. — Обоих вас люблю, — тихо сказал Саша и поцеловал его — осторожно, долго: в висок, в щёку, в губы, поглаживая животик. И Миша наконец расслабился, даже, довольный, замурчал тихо. Они уснули счастливыми, особенно Миша, с решённой наконец проблемой. И этой же ночью Миша снова разбудил Сашу. — Саш… — М? — У нас есть селёдка и хурма? Саша улыбнулся: — Есть. Я всё предусмотрел. Миша крепко его обнял, и они босиком пошли на кухню — есть селёдку и хурму под тёплым светом лампы, зная, что всё у них будет хорошо.