Это должно было быть просто

      Сегодня Сирис не спалось. Перед ней стояла трудная задача. О нет, ей не предстояло придумать гениальный план побега после огненного взрыва на кухне, мысленно вырисовывая план школы и все его тайные ходы, да так, чтобы еще и не попасться на глаза Филчу. И даже не то, как можно задействовать Пивза в своей новой задумке — вонючем сюрпризе для слизеринцев прямо в их раздевалке по Квиддичу!       О нет, ей стоило придумать кое-что иное. Что-то мирное, спокойное, нежное...       Сирис Блэк — самая безбашенная девчонка Гриффиндора, которая никогда не сидела на месте, громкая и веселая, местами грубая, местами дерзкая сейчас — должна была придумать нечто нежное. Полное романтики и трепета.       Наверное, подобное стоило поручить Римусу Люпину — он хотя бы по темпераменту подходит, решили бы многие. Спокойный, уверенный и статный, вечно сидящий в книгах — идеальная кандидатура для создания чего-то настолько поэтичного, аккуратного и по-ювелирски хрупкого, как захват сердца юной дамы.       Но Джеймс Поттер обратился именно к ней. К своей подруге. К самой грозной из их компании. К девушке, что разбила ни одно сердце. К девушке, что еще ни разу не была в отношениях. К девушке, которой легче было разгадать шифр или расфасовать бомбы с конфетти по всей школе и заколдовать все свечи в Большом зале, чтобы те светились разными огнями, словно на дискотеке.       Однако сейчас Сирис сидела на подоконнике своей комнаты, поджав к подбородку колени, и выглядела она совсем не так, как её вечно описывали. Ни шумная, ни яркая — в обычной длинной белой ночнушке она была неотличима от обычной девчонки.       Черные волосы, шелком спадали на плечи, а во взгляде какая-то вечная тоска. Чёрным изюмом рассыпались родинки на её лице, бледном, словно никогда не видевшим солнца.       Полностью погрузившись в свои мысли, ночами, когда все спали, Сирис Блэк выглядела совсем иначе. Она больше не смеялась, не ругалась матом, не улыбалась так широко, что все вокруг подхватывали её задор. Не потому, что это было притворством или чем-то фальшивым, как все улыбки Нарциссы, а потому что ночью всё, что отвлекало днём, исчезало.       Любимые друзья скрывались за дверьми мужской спальни, куда девчонкам было категорически запрещено входить. Соседки по комнате готовились ко сну, расчёсывая свои волосы и щебеча о своём, готовя наряд на завтра. Но и когда те замолкали, Сирис оставалась одна — наедине со всеми мрачными мыслями, что возвращались к ней с наступлением темноты.       Как верный пёс, они приходили к ней регулярно, несмотря на то, какими весёлыми и бурными ни были бы дни.       Иногда они покидали её, когда она с друзьями сбегала в ночи — такие вот они, Мародёры. Они смотрели на звёзды, вскарабкиваясь на самые высокие деревья в Запретном лесу, шалили и колдовали в тёмных коридорах так, чтобы наутро рыцарские доспехи танцевали польку, мешая ученикам добираться до своих занятий, или просто сидели на кухне до самого утра, болтая и грея руки о кружки какао, ухахатываясь с собственных выходок.       И вот когда Сирис ничего больше не отвлекало, случались вот такие мрачные ночи. Ночи, когда она была тише Римуса и робее Питера, когда поджимала губы сильнее профессора Макгонагалл, когда садилась на подоконник и смотрела на звезды так отчаянно, словно от них зависит её жизнь.       Сирис не знала, какая из девушек настоящая: та весёлая гриффиндорка, или эта задумчивая и по-своему меланхоличная особа. Ей не хотелось признавать себе, что яркость — это лишь показная маска, но когда она поднимала глаза в звёздное небо и в надежде искала пояс Ориона, она мысленно принимала поражение.       Правда, такая Сирис вполне могла помочь другу в завоевании сердца.              Девушка бросила взгляд на соседнюю кровать. Приближалось полнолуние, и в комнату проникал лёгкий лунный свет. Его было вполне достаточно, чтобы спокойно рассмотреть утончённое лицо, обрамлённое тёмно-рыжими волосами Лили Эванс.       Гладкая кожа, без веснушек, что казалось Сирис нетипичным для людей с таким цветом волос, — без единого изъяна, прям как у Блэков. Она бы вписалась в семью Блэков. Спокойная, умная, маглорожденная...       Нет. Одного факта уже достаточно было для матушки, чтобы возненавидеть кого-то так яро и сильно, словно та придушила её любимого сыночка прямо на её же глазах...       Говоря о сыночках, Сирис подняла глаза в небо. Быстро найдя пояс Ориона, она слегка скосила взгляд влево и уставилась на яркую звёздочку, подмигивающией ей. Сириус.       Её должны были назвать Сириус. Сириус Блэк, третий в своём имени, главный и будущий наследник семьи. Но вместо него родилась девчонка. Маленькая. Четвёртая девчонка в их семье.       Поэтому Регулус был так любим. Его так ждали, в него так верили...       В то время как Сирис стала разочарованием в семье с самого дня своего рождения. Ее назвали недалеко уходя от прошлого имени.       Но когда девочке исполнилось одиннадцать лет, она узнала, что всё это время, вся её семья не правильно читала её имя.       Это был урок заклинаний на первом году обучения, и пришёл её черёд подписывать свой пергамент в конце контрольной работы.       — Ты же знаешь что твое имя читается как Кэ-рисс, — спросил у неё Римус, сидящий по правую руку от неё.       Но по ошеломлённому лицу девочки он легко понял ответ. Никто не стал именовать её Кэрисс. Особенно семья. Особенно её мать, которая даже не удосужилась узнать, как читается имя, которое она даёт дочери.       А может, Вальпурга Блэк знала, что делает. Она не выглядела как человек, допустивший такую глупую ошибку. А если и так — то никогда бы не признала свою неправоту.       — Не неси чушь, Сирис. Твоё имя читается так, как читалось всегда. И точка.       В такие моменты Сирис чувствовала себя как в клетке. В её семье запрящалось плакать. Слёзы были непозволительной роскошью и поводом накричать. Мать кричала редко, но метко. В первый раз когда такое случилось, Сирис захотелось сбежать. Укрыться. Куда-то исчезнуть. Но невозможность это сделать приковала её к месту.       Она опустила глаза, не мысля даже сказать что-то против. Такой взъярённой она тогда её видела. Казалось она ударит, метнёт проклятием и выставит из дома. Сирис тряслась как банный лист. Ей хотелось свернуться и рвать волосы на голове от отчаяния, резко охватившего её. Безвыходное положение. Страх, животный страх.       Когда она сказала матери, что ей было страшно, она получила новую порцию крика и критики. Да как она могла даже подумать о таком, бессовестная?!       Она не могла чувствовать и вести себя так, словно ничего не происходило, словно ничего не было. На следующий день всё становилось как прежде, словно того момента не существовало. Но стоило его упомянуть, как девочка понимала: никакой жалости и сочувствия она не получит.       На неё кричали, что своими слезами и кислой миной она портит всем настроение. А ведь они все так стараются, улыбаются, готовят, так любят её, а она не ценит. Что это она — та, кто ранит мать каждый день, что приносит ей страдания.        А ведь та так хочет ей помочь. Так добра с ней.       От Сирис всегда исходил один негатив. А они, ее семья, всегда были позитивными, добрыми, хорошими, а она....       А она была слишком честна перед собой и ними. Ей было мерзко. Было мерзко замалчивать, прятать грязь под ковёр в надежде, что туда не заглянут. Яблоко, красивое и вкусное снаружи, давно прогнило внутри. Но она жевала его, отчаявшись настолько, что даже не чувствовала вкуса.       Её лицо стало каменной маской. Все раздражало её. Объятия матери по утрам. То как они говорили всей семьей, что любят друг друга — так сильно, что любовь не чувствовалась ни на ярд.       Сирис могла лежать на кровати днями, укрывшись от всех одеялом, словно оно могло спасти её. Хотелось спать дольше положенного, чтобы не вспоминать, где ты и для чего ты тут по итогу проснулся. Сон давал блаженное забвение, но каждое утро оно ускользало, как вода из рук.       Сирис читала. Днями на пролёт, даже не поднимаясь с кровати. Словно все эти книги могли её спасти, унести в другой мир, отвлечь, забыться. Они помогали. Действительно помогали. Давали ощущения радости и даже защищённости — на какое-то маленькое мгновение, перед тем как нужно было спускаться на ужин и слышать, насколько ты кислый и портишь всем настроение. Благо библиотека Блэков могла похвастаться своими размерами и выборкой книг.       Она была словно птица в клетке, запертая в четырёх стенах и собственных мыслях. Каждое новое оскорбление или обвинения проходило сквозь неё, раня снова и снова, пока сердце не было исколото до неузнаваемости, а мозг уже настолько отчаялся, что принимал всё как должное.       Это она виновата во всех проблемах семьи. Во всех неурядицах и недомолвках. Сирис была козлом отпущения. Для себя, для матери или для всей семьи — это уже было не важно. Она была слабой и никому ненужной.       Сирис не раз с тех пор чувствовала отчаяние. Жуткое, горькое отчаяние, что поднималось по горлу и хватало под ребра. Сколько раз она сидела и молилась всем богам о лучшем.       И вот кажись они ее услышали. Сирис считала себя удачливой. Иначе она не могла объяснить, как она попала на Гриффиндор, нашла Мародёров — самых лучших друзей на свете, нашла свою цель в жизни. К чему можно стремиться. К какой версии себя можно — а может, и нужно стремиться.       Тогда она вдруг поняла, что вовсе не слабая. О, далеко не слабая.       Слушая причитания матери в очередной раз, Сирис с удивлением осознала: она это выдержит. Выдержит этот удар. Он её не сломит. Не собьёт с пути.       Ведь теперь она Гриффиндорка.       Теперь она знала, как выглядят позитивные люди — как вечно сияющий Питер, как выглядят добрые люди — как милая Мэри, как они в действительности помогают — как Джеймс, что выручал её всегда. Теперь Сирис перестала сомневаться. Не полностью, но хоть в чём-то.       Так как же всё таки завоевать Лили Эванс?       Сирис бы не стала сидеть ночами и париться из-за такого пустяка, если бы Джеймс так не попросил её. Не то чтобы он просил её очень долго, и он не умолял её в слезах. Всего то поступил как настоящий Джеймс — кинулся к ней, стоило ей только войти в общую гостиную Гриффиндора, бросился на колени, хватая за руки, и драматично скандировал свои мольбы на глазах у всей толпы.       — Какой же ты дурак, Джеймс Поттер, — шепнула она ему, улыбаясь, а потом громче подхватила его игру и закричала на все гостиную такими же театральными фразами: — О, дорогой мой господин! Что вы? Поднимитесь же наконец с колен и объясните, мне, неразумной даме, что тут происходит!       Оба они залились смехом, как и прочие в зале. Джеймс потянул её на себя, и она грохнулась на пол вслед за ним. Они валялись на полу и смеялись как ненормальные. И в тот момент она подняла глаза и заметила взгляд Эванс, который длился ровно секунду, прежде чем та снова опустила глаза в книгу.       В этот момент Сирис вдруг осознала, что, кажется, у Джима есть шанс. И она задумалась сильнее и дала соответствующий подзатыльник другу. Ведь теперь кто-то же должен будет отгладить все её помятые юбки, а раз виновник Поттер, так пустит и займётся этим.       Позже Джеймс шепнёт ей, что под этими театральными мольбами он просил её о совете — к заветному ключу дамского сердца. Остальные не должны были знать, почему сам гордый Джеймс Поттер вымаливает просьбу у Сирис.       Ну вот разве она могла отказать ему? Её другу. Её лучшему другу. Другу, что поддерживал любую её затею, какой бы безумной она ни была. Первому человеку, с кем она познакомилась в поезде. Человеку, кто хлопал громче всех на распределении. Человеку, кто подсел к ней на первом их уроке. Человеку, чей оптимизм и задор спасали её раз за разом, вытаскивая из пучины собственного уныния.       Разве она могла отказать Джеймсу Поттеру?