Изнутри

Холод иголками колол лицо и руки. Гарри уже и не пытался себя согреть, стиснул зубы и заставлял себя идти вперёд. Ноги еле двигались, а перед глазами стояла пелена, ресницы слипались от инея. В метель они попали намеренно, но парень всё больше и больше ненавидел эту самоубийственную идею. — Сириус! Голос сорвался на хрип, и метель тут же заглушила крик. Гарри выругался сквозь зубы — тихо, боясь, что его сквернословие и здесь можно услышать. — Сириус, стой! — он упрямо пробивался сквозь ветер, вглядываясь в белую муть впереди. — Мы не можем так идти дальше! Остановись, я сказал! Никто не отозвался. Гарри сжал кулаки. Внутри, под слоями намёрзшего отчаяния, зашевелилась злость. Ядовитая, горячая злость — она всегда помогала, когда страх подступал слишком близко. Он не собирался подыхать в этой метели только потому, что у его крёстного вечно были свои соображения, которыми тот не считал нужным делиться. — Чёрт бы тебя побрал, — процедил Гарри и рванул вперёд. Идти по следам было почти невозможно: снег заносил их быстрее, чем он успевал сделать вдох. Но Гарри двигался, пригибаясь к самой земле, всматриваясь в едва уловимые вмятины. Мысли путались, перескакивали с одного на другое — от молитв, заученных с детства, до обрывков разговоров с Сириусом, тех редких встреч у изгороди дома, когда крёстный появлялся раз в несколько недель, всегда неожиданно. Петунья следила, чтобы он не пропускал воскресных служб, чтобы знал молитвы, чтобы понимал: есть праведные, а есть отмеченные скверной. О последних все, если и говорили, то шёпотом, с отвращением и страхом. Они выглядят как люди, но внутри тех порча. Это была ясная истина, и он знал её, как и все вокруг. Как его учили. О собственном шраме на лбу он знал только то, что рассказали Дурсли: его мама сошла с ума, не спрашивай, не показывай, прикрывай чёлкой, ведь «нам проблемы не нужны, мальчишка». Он и прикрывал, хотя и хотелось всем доказать, что он никогда не будет связан с монстрами, незнающими человечности. Сириус знал правду. Знал с самого начала, но никогда не говорил ему об этом. А потом его ошибка, что люди поймут его, и взгляд служки, задержавшийся на лбу когда он решил открыться другу в ответ. Гарри понял сразу: по глазам, по тому, как отдёрнулась рука, как перекрестился служка и вышел, не сказав ни слова. Он сам прибежал к Сириусу той ночью как к единственному, кто мог сказать, что это не правда. И он сказал. Гарри не помнил, как собирался, руки двигались сами. Он не спорил — просто пошёл. За человеком, который был единственной ниточкой к родителям, к непонятному прошлому, к правде, которую крёстный скрывал от него всю жизнь. И сейчас, пробираясь сквозь метель, он жалел. Жалел, что не спросил тогда — о чём именно узнали. Что за шрам. Что за связь. Почему нельзя было просто пойти в церковь и доказать свою невиновность. Он ведь молился. Он верил. Он верно служил церкви. Разве этого недостаточно? — Сириус! — он почти упал, споткнувшись о что-то под снегом. Кашель вырвался из груди, обжигая горло ледяным воздухом. — Да стой же ты... Тишина. А потом — темнота впереди шевельнулась, и чья-то рука схватила его за шиворот и втащила в тень. — Ты орёшь, как недорезанный пёс, — прошипел Сириус ему в ухо. — Хочешь, чтобы нас нашли? Гарри вывернулся из захвата, тяжело дыша. — Я хочу, чтобы ты не убегал вперёд, как ненормальный! Мы едва не потеряли друг друга! Или тебе плевать? Сириус посмотрел на него — и в полутьме Гарри увидел знакомую кривую усмешку. — Мне не плевать. Но я иду первым, потому что знаю дорогу. А ты, если не заметил, кричишь на всю округу, — он вдруг замолчал и резко опустил ладонь на плечо Гарри, пригибая его вниз. — Тихо. Они замерли. Гарри затаил дыхание. Слышался только ветер — заунывный, долгий, словно кто-то выл вдалеке. Пальцы Сириуса сжались на плече до боли. Так прошло несколько мгновений — или, может, минут, Гарри не считал. Наконец крёстный выдохнул и убрал руку. — Показалось, — он помолчал. — Идём. Только веди себя тише. Гарри тяжело сглотнул и двинулся следом. Они шли молча. Снег скрипел под ногами, и каждый скрип отдавался в висках. Гарри смотрел на широкую спину Сириуса впереди и чувствовал, как гнев понемногу отступает, сменяясь чем-то холодным и липким. — Мы совершили ошибку, — сказал он негромко. Сириус даже не обернулся. — Мы много чего совершили. — Я совершил ошибку, — поправил Гарри. — Я не должен был бежать. Вот теперь Сириус остановился. — Ты серьёзно? — спросил он тихо. — Сейчас? Посреди чистого поля, в метель, ты хочешь поговорить о том, должен был остаться там? — А когда ещё? — Гарри шагнул к нему, почти вплотную. — Когда нас схватят? Когда будет поздно? Ты скрывал от меня правду. Всю жизнь, оказывается, скрывал. И теперь я должен просто идти за тобой и не задавать вопросов? Сириус помолчал. Затем медленно выдохнул — облачко пара растаяло в морозном воздухе. — Я не говорил тебе, потому что ты был ребёнком, — сказал он глухо. — Сначала — потому что проболтался бы Дурслям, а они… они бы просто отдали бы тебя на смерть. Потом — потому что ты вырос в вере, и церковь стала для тебя всем. А сказать тебе правду значило бы потерять. Я не мог этого допустить. — Значит, ты просто ждал? — Гарри сглотнул. — Ждал, пока кто-то другой раскроет секрет и придёт за мной? Это был твой план? — У меня не было плана! — в голосе Сириуса слышался скрежет. — У меня был ты — живой, спрятанный у людей, которые хотя бы не желали тебе смерти. Может, это был плохой план, я должен был придумать что-то другое. Но я делал, что мог. — А я? — Гарри подался вперёд, и голос его дрогнул. — Ты когда-нибудь думал обо мне? О том, каково мне сейчас — узнать, что вся моя жизнь была ложью? Что шрам, который я прятал, не просто несчастный случай? Крёстный долго смотрел ему в глаза, но отвёл взгляд тяжело вздохнув. Сейчас он казался значительно старше своих лет. — Я не знаю, Гарри, — сказал он. — Да и мало кто знает про отмеченных, кроме того, что их жизни связаны с жизнью монстров. Но больше никто и не знает, от таких детей избавляются сразу. Ветер взвыл где-то над полем, и снег закружился вокруг них, но Гарри не шелохнулся. Он стоял и переваривал услышанное. — Нет, — наконец смог выговорить он. — Нет, я не верю. Не могу поверить, что они так бы поступили и со мной. Они знают меня столько лет, — его голос надорвался. — Они моя семья. — И почему же ты тогда побежал ко мне? — Сириус шагнул к нему, не отводя глаз от чего Гарри стало неловко. Почему? Он не знал, ведь не мог доверять крёстному из-за постоянных отсутствий и резких встреч. Но когда он понял по лицу Джастина, что с ним что-то не так, что он, возможно, тот, кого не должно было быть на земле. Сириус казался единственным. — Я не твоя семья? Разве я когда-то желал тебе плохого? — он усмехнулся, когда парень не мог из себя ничего выдавить. — Гарри, ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты сейчас защищаешь тех, кто убивает младенцев в колыбели. Тех, кто сжёг твоих родителей за то, что они были против этого! — Я не. Я не знал, я не это имел в виду. Но вера… вера — это другое. Если я отмечен, значит, на то была причина. Значит, я должен… — он запнулся, подбирая слова, которые таяли, как снег в ладонях. — Должен искупить этот грех. — Искупить, — повторил Сириус, и в голосе его прозвучало что-то среднее между смехом и стоном. — Ты хоть слышишь себя? Гарри опустил голову. Ему не хотелось продолжать говорить об этом, не хотелось ничего из этого знать. — Я не знаю, во что мне теперь верить, — сказал он. — Ты понимаешь это? Вся моя жизнь… — Твоя жизнь ещё не кончена, — оборвал его Сириус. — И я не для того тащил тебя через эту проклятую метель, чтобы ты сдался сейчас. Идём. У него не было сил. И самым верным казалось прекратить. Они двинулись вперёд, и через некоторое время деревья действительно выступили из темноты. Лес встретил их тишиной, ветер затихал, запутавшись в кронах и ветвях, только редкие порывы стряхивали снежные шапки вниз. Сириус шёл первым, огибая стволы почти бесшумно — постоянно оглядывал пространство. Гарри старался не отставать. Мышцы ныли, лёгкие болели от холода, но он не жаловался. Внезапно Сириус остановился и вскинул руку. Гарри тут же замер, прислушиваясь. Ничего. Нет, не ничего. Хруст. Что-то мягкое, влажное, словно по земле волокли что-то сырое и тяжёлое. Хруст — пауза — хруст. Мерно, ритмично, как дыхание. Гарри не успел спросить, как Сириус медленно, очень медленно потянул из-за спины нож. Лезвие блеснуло в скудном свете, отражённом от снега. Дыхание перехватило с неозвученным вопросом. Глаза шарили по темноте, но ничего, кроме силуэтов деревьев, не различали. Запах пришёл позже — металлический, влажный, с оттенком гнили. Так пахнет сырое мясо, если оставить его в тепле надолго. Гарри окоченелыми руками зажал нос, чтобы не чувствовать этой вони, но она тошнотворным чувством осела на языке. Хруст приближался. Сириус обернулся к нему. Прижал палец к губам — единственный жест, резкий, как приказ. Гарри зажмурился на секунду, а в голове было только одно — молитва, единственное, что он мог сделать — молиться. Чавк. Его почти вырвало от этого звука, что продолжал приближаться. Прямо впереди, метрах в десяти, между деревьев, сгустилась тень. Она была неправильной. Не похожа на человека, ни на зверя, что-то текучее, неровное, словно кусок плоти, забывший, какую форму должен принять. Оно двигалось медленно, волоча за собой нижнюю часть тела — или то, что от неё осталось. Конечности подгибались под неестественными углами. В лунном свете блеснуло что-то влажное, похожее на обнажённые мышцы. Демон. Гарри видел их на картинках в церковных книгах — анатомически похожих гравюрах, изображавших неразумных тварей в разрезе. Но одно дело — смотреть на рисунок под чтение молитвы, и совсем другое — видеть вживую. Как оно дышит, ощущается, перетекает с места на место, словно сама ткань тела не хочет держаться вместе. Тварь замерла. Гарри показалось, что она смотрит прямо на них — хотя глаз он не различал, только провалы в тёмной массе. Сириус не двигался. Его рука с ножом была чуть отведена в сторону, тело напряжено, как пружина. Гарри понял: если оно бросится — Сириус встретит первым. Его затошнило от этой мысли, но он не смог бы сдвинуться с места. Шли секунды. Медленные, тягучие как смола. Затем тварь издала снова влажный звук, чавкающее, словно раскрылась большая пасть. И двинулась в сторону, медленно уползая в темноту между стволами. Хруст. Пауза. Хруст. Они ждали минуты. Сириус не шевелился, и Гарри не шевелился. Только когда звук стих совсем, крёстный выдохнул и опустил нож. Гарри хотел выдохнуть тоже, но не смог — воздух в лёгких словно замёрз. Он смотрел туда, где исчезла тварь, и видел, что снег там… вдавлен, так, будто что-то массивное и горячее просто растопило верхний слой. Никаких следов лап, только оплавленный, остекленевший снег. — Ты бы с ним справился? — тихо спросил Гарри, разжимая закоченевшие пальцы. — Если бы оно набросилось? — Их невозможно убить в такой форме. А жаль я всегда мечтал посмотреть, как они горят, — Сириус огляделся. — Дальше идти нельзя — слишком темно, придётся переждать до рассвета. — Здесь? — Гарри обвёл взглядом лес. — Мы замёрзнем, да и оно… Может вернуться. — Не замёрзнем, если не будем сидеть сложа руки, — Сириус уже стягивал с плеча мешок, опускаясь на корточки. — Садись спиной к дереву, укутывай ноги. Я дам ткань — обмотаешь пальцы, иначе отморозишь. И главное не шуметь. Гарри неловко сел, привалившись спиной к стволу. Снег здесь был неглубокий, но холод всё равно пробирал до костей, стоило прекратить движение. Он принял у Сириуса грубую ткань и начал обматывать руки, чувствуя, как колючая шерсть покалывает кожу. — Ты часто такое видел? — прошептал он, кивая в сторону, куда уползла тварь. — Нет, — Сириус сел рядом, плечом к плечу. — Но когда мы с твоим отцом стали охотниками… нам пришлось учиться выживать. Первое время я думал, что сдохну через неделю, — он усмехнулся. — Как видишь, я всё ещё здесь. — Отец тоже был… — Гарри замялся. — Он тоже не верил? — Джеймс верил во многое, — Сириус помолчал. — В Бога он тоже верил, не смотри так. Просто иначе. — Как можно верить иначе? — Гарри подтянул колени к груди, стараясь сохранить тепло. — Есть же каноны, Библия. Если ты не соблюдаешь их правильно… — Правильно? — перебил он со злостью. — Да плевать я хотел на их «правильно», они сожгли Джеймса с Лили и глазом не моргнули. А церковники сидят за стенами и молятся, пока мы за них подыхаем в полях. Гарри не ответил. Он прикусил губу, не знал, что ответить. Не хотел занимать сторону, ведь не верил, что всё было злом. Он мог понять церковь так же, как и родителей. Так он думал, но сейчас не был в этом уверен. Гарри продолжал смотреть в темноту, где исчез демон. В этом Библия не ошиблась — это было нечто что не должно было существовать. — Не засыпай, — сказал Сириус глухо, легонько пихнув его в плечо. — Шевели пальцами, три руки. Если уснёшь, можешь не проснуться. Они замолчали. Лес вокруг был тих и неподвижен, только снег изредка осыпался с ветвей, заставляя вздрагивать. Гарри шевелил пальцами, как велели, и смотрел вверх, где между чёрными кронами не было видно ни неба, ни звёзд, ни луны. Только тьма. Он думал о том, что завтра, на рассвете, нужно будет идти дальше. Думал о церкви, которую оставил, — и которая, может быть, уже объявила его еретиком и беглецом. И ещё он думал о том, что, несмотря ни на что, он рад, что Сириус рядом. Рад, что не один в этой ледяной тьме, где водятся твари без лиц. — Сириус, — позвал он тихо. — М? — Если завтра нас найдут… если церковь или нечисть… ты обещаешь мне кое-что? — Смотря что. — Обещай, что не дашь им сжечь меня заживо, — голос Гарри был спокойным, совсем не таким, как он себя ощущал. — Если будет выбор между костром и чем-то ещё. Ты понял. Сириус долго молчал. Потом повернул голову и посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом, под ним Гарри чувствовал себя не собой. Он не знал почему, но было неприятное чувство, что он бросит крёстного, правда, поделать с собой ничего не мог — он ненавидел боль и хотел бы избежать её. — Обещаю, — сказал он наконец. — Но этого не случится. Я не для того тебя вытащил, чтобы теперь сдавать. Гарри кивнул. Обхватил колени руками и снова уставился в темноту. Он очень хотел в это верить. Скорее — это было единственное о чём он не желал. Снег всё падал. Гарри смотрел в темноту, пока веки не налились тяжестью, и сам не заметил, как соскользнул в дрёму.

***

Яркие лучи пробивались через окно, освещая комнату золотым светом. В воздухе приятно пахло воском, ладаном и нагретым солнцем деревом, Гарри всегда нравилось оставаться в церкви подольше и наслаждаться спокойствием и защитой знакомых стен. Даже в нынешней ситуации. Пастор сидел напротив — седой, грузный, с лицом человека, который давно уже никуда не спешит. Между ними, на низком деревянном столике, стояли две чашки. Чай был слабый, чуть горьковатый — Гарри запомнил вкус на всю жизнь, сам не зная почему. — Мне передали, что ты подрался, — сказал пастор. Гарри напрягся, но головы не опустил. Он знал, что врать нельзя, и просто кивнул. Устало вздохнув, пастор подался вперёд и протянул руки, и Гарри вложил в них свои. Его ладони были намного меньше и не такими грубыми, несмотря на то что ему приходилось много помогать тётушке в доме Дурслей. — Ты ведь знаешь, что насилие неприемлемо. — Знаю, — буркнул Гарри, стараясь не дёргаться, когда тот касался сбитых костяшек. — И всё равно полез. — Он сказал, что я подкидыш. Что меня держат из милости. Пастор помолчал прежде чем продолжить. — Ты на своём месте, Гарри. И всегда был, — он заглянул мальчику в глаза. — Но ответить ударом — значит, не уметь решать разногласия словами, тем более с детьми. А ты старше, Гарри, тебе уже девять лет. Ты должен быть умнее. Понимаешь? Гарри хотел сказать, что не хочет быть всепрощающим, чтобы от него отстали. И не понимал, как других не злит, когда их дразнят и издеваются. Но вместо этого просто кивнул. — Я понимаю. — Вот и хорошо, — пастор убрал руку и снова взялся за чашку. Помолчал, глядя на Гарри поверх края, и вдруг усмехнулся. — Знаешь, я в детстве тоже дрался. И каждый раз мне казалось, что я защищаю правду. А потом понял: истинная правда не нуждается в защите, она есть в тебе, и этого достаточно, чтобы направлять людей на путь истинный. Он отпил чай, поставил чашку. — Ты ведь о родителях думал, когда начинал драку? Гарри кивнул, внимательно смотрел и ловил каждое слово. Пастор кивнул в ответ — мягко, понимающе. — Ты спрашивал о них не раз. Я помню. Гарри сжал чашку обеими ладонями. — Это тяжело, — продолжал тот, помешивая чай. — Когда Господь призывает к себе рано, нам трудно понять Его замысел. Мы спрашиваем: за что? Почему они? Разве они были плохими людьми? Гарри молчал. Он не решился отвечать на вопросы, обычно взрослые ругались, когда он их прерывал. — Твои родители не были хорошими, — пастор поднял глаза, и в них не было ни осуждения, ни жалости. — Но Господь милостив, Гарри, Он не отнимает без причины. Иногда Он забирает одних, чтобы спасти других. — Спасти кого? — спросил Гарри. — Тебя, — с теплотой сказал пастор. — Ты жив и в безопасности. У тебя замечательные наставники, друзья и семья. Ты умён не по годам и очень чуткий мальчик — это дар. Не всем дано искупить не свою вину. Гарри смотрел в чашку. Чай почти кончился, на дне темнели чаинки. Он думал о том, что пастор сказал «не свою вину». Это было важно. Это означало, что он не плохой. Просто на нём — долг. — Я смогу? — спросил он. — Искупить? Пастор улыбнулся ему. — Ты уже начал. Каждая твоя молитва, каждая служба, каждый день, прожитый в вере — это шаг. Ты не просто мальчик, Гарри. Ты — возможность. Через тебя восстанавливается справедливость. Понимаешь? Он не понимал. Но он запомнит эти слова и будет стараться быть лучше, быть достойнее. — А если у меня не получится? Пастор отпил чай, поставил чашку. — Тогда их смерть останется бессмысленной, — сказал он тихо. — Но я знаю, что получится. Ты хороший мальчик. Бог не даёт ношу не по силам. — Я буду стараться, — уверенно сказал Гарри. — Я знаю, — Пастор поднялся и привычно положил тёплую ладонь ему на голову. — Иди с миром. И помни: ты не один, Бог с тобой.

***

Гарри дёрнулся, когда его грубо встряхнули, вырвав из дрёмы. — Вставай, нам нужно двигаться дальше, — проговорил Сириус и, сам поднимаясь, начал разминаться. Руки и ноги онемели от холода. Он даже испугался — но через секунду чувствительность начала возвращаться. Вокруг начало светать и небо из чёрного стало серым, а деревья проступили из темноты, с которых осыпался снег. Рассвет не принёс тепла, только сбросил наваждение сна. Идти было тяжело, но Гарри шёл. Он сжимал и разжимал пальцы, пытаясь вернуть им чувствительность. Ноги слушались плохо. Но Сириус продолжал его торопить, и он ускорил шаг. — Куда мы вообще идём? — спросил он через некоторое время. Голос звучал глухо, хрипло — очень хотелось пить. — На север, — ответил Сириус. — Там есть охотничья деревня. Люди живут сами по себе, церковников не жалуют, но и не сдают. Если доберёмся — затеряемся. — Охотничья? Они охотятся на монстров? — Бывает, но предпочитают туда не соваться. В основном — на обычного зверя. Мех, мясо, шкуры. Там другие правила, — Сириус перешагнул через поваленный ствол и протянул руку Гарри. Тот принял её, перебираясь. — Им всё равно, кто ты, если ты не приводишь за собой тварей и приносишь пользу. — Так, а если у них нет церквей и пастора, то как они выживают? Разве что демоны, что монстры не должны были давно съесть всех без защиты Бога? Сириус хмыкнул. — Как мне рассказывали, они используют обманки, чтобы направить их по неверному следу, — задумчиво проговорил он. — Но самому не довелось увидеть подобное. — И это работает? — Достаточно, чтобы деревня стояла уже многие годы. Представь себе, там родился Аберфорт, а ему под сто лет! — Сириус фыркнул, придержал ветку, пропуская Гарри вперёд. — Я тогда пробыл там всего пару дней. Но запомнил одно: они не боятся, а готовятся, чтобы встретить их, если придут. — Ты там был? — Да, было дело. Помнишь, лет шесть назад у нас случились пожары и склады, и некоторые дома затронуло. Тогда старый параноик Грюм и сказал, что есть у него давние знакомые, которые согласятся нам помочь. Туда-то мы и направились за одеждой и мехом, пока другая группа в соседние поселения за едой. — Так значит, церковь иногда сотрудничает с ними? — Гарри перешагнул через корень, торчащий из снега. — Это же неправильно, каждый должен находится в вере. Сириус негромко рассмеялся. — Не то, чтобы сотрудничает. Скорее — делает вид, что их не существует, пока они полезны. Грюм тогда сказал: «Церковь не одобряет, но и не запрещает, если дело касается выживания». А когда речь о выживании, все становятся куда менее разборчивыми. Гарри задумался. Это не укладывалось в привычную картину мира. Церковь учила: только вера, и молитвы помогут избежать встречи с нечестью. — А ты бы хотел так жить? — спросил он. — Как они? Сириус помолчал. — Я бы хотел жить там, где мне не нужно каждую ночь думать, в безопасности ли ты, — он выглядел серьёзно, Гарри мог по пальцам пересчитать, когда видел его таким. Они шли дальше. Лес менялся: деревья становились выше, снег глубже, а тишина — плотнее. Иногда Гарри казалось, что он слышит за спиной что-то неуловимое, вроде движения воздуха, когда кто-то проходит слишком близко. Он оборачивался — никого. Только ветви и снег. — Сириус, — позвал Гарри, когда чувство стало появляться чаще за последние часы. Мужчина сразу обернулся: — Что? — За нами кто-то идёт. Я не вижу, но… — Гарри осёкся, не зная, как объяснить то, чего не мог доказать. — Уже некоторое время странное чувство. Сириус посмотрел за его плечо — туда, где только что смыкались ветви, — и молчал несколько секунд. — Я ничего не вижу и не слышу, — сказал он наконец. — Но это ничего не значит. Если это монстр-человек, он будет умнее и ждать, пока мы не ослабим бдительность. — Что будем делать? Сириус устало потёр переносицу тыльной стороной ладони. — Привалов больше не будет. Пока светло — идём без остановок. Если повезёт, оторвёмся. Если нет — к ночи выберем место, где нас не достать. — А если не повезёт сейчас? — Тогда я убью его, — сказал Сириус ровно. Он развернулся и зашагал дальше — быстрее прежнего. Гарри двинулся следом, подстраиваясь под новый темп. Они шли без остановок. Сириус больше не сверялся с приметами и не оглядывался по сторонам — просто вёл, петляя между стволами, меняя направление каждые полчаса. Гарри понял: он запутывает след. Они шли, пока ноги не начали подкашиваться, а деревья не превратились в сплошную стену. Сириус остановился только тогда, когда идти стало невозможно. Но и тогда он не сел — привалился плечом к стволу и стоял, вслушиваясь. Гарри стоял рядом, уволившись от усталости. — Думаешь, оно всё ещё там? — Не знаю, — ответил Сириус. Они не спали, Сириус стоял на стрёме, а на рассвете двинулись дальше. К середине следующего дня — или того, что заменяло день под серым небом — Сириус объявил привал. Они остановились у замёрзшего ручья. Крёстный разгрёб снег, достал из мешка полоску вяленого мяса, разломил пополам. Гарри принял свою половину молча. Мясо было жёстким, солёным, но голод делал его невероятно вкусным. — Надолго хватит? — спросил он, кивая на мешок. — Дня на два, если экономить. Потом придётся добывать. — Как?.. — спросил, не подумав и сразу захотелось ударить себя по лбу за глупый вопрос. — Увидишь, — Сириус жевал, усмехнувшись, глядя в сторону. — Твой отец как-то подстрелил кролика из рогатки. Мы тогда три дня шли через чащу, жрать было нечего, и вдруг — кролик. Джеймс его увидел первым, прицелился… и промазал. — Промазал? — Напрочь. Кролик убежал. А Джеймс побежал за ним, споткнулся о корень и растянулся в грязи, — Сириус усмехнулся. — Мы тогда всё равно остались без ужина, зато смеялись ещё долго. Гарри улыбнулся, вышло слабо, почти неуверенно, но по-настоящему. Всё же только от крёстного получалось хоть что-то узнать о родителях. — Ты скучаешь по нему, — сказал он негромко. Сириус не ответил. Но рука его, на мгновение замершая над мешком, говорили больше слов. Они снова двинулись. Лес не кончался. Деревья тянулись вверх, закрывая небо, и Гарри потерял счёт времени. Он просто шёл — шаг за шагом, след в след, стараясь не думать о холоде, о голоде, о том, что будет дальше. А потом он снова было что-то странное. Не звук. Не запах. Просто знание — такое же ясное, как холод в пальцах, — что за ними наблюдают. Он обернулся. Ничего. Белое на белом. Чёрные стволы. Тишина. — Гарри? — Сириус остановился, заметив, что он замер. — Оно снова тут. Крёстный задержал на нём взгляд, но ничего не сказал. Они шли до темноты. Сириус выбирал путь молча, изредка останавливаясь. Гарри не спрашивал, силы уходили на то, чтобы просто переставлять ноги. Сумерки застали их в низине. Деревья были здесь реже, но выше, и снег лежал неровно — буграми, словно под ним что-то скрывалось. Сириус осмотрелся и указал на густую ель с низко опущенными ветвями. — Остановимся здесь, тут сухо и нас меньше шансов найти, — устало зевнул он. Гарри его прекрасно понимал — казалось, из него выжали все соки. Устроились быстро и без слов. Разводить огонь не стали — света от него было бы больше, чем тепла, а рисковать не хотелось. Сириус сел спиной к стволу, положил нож на колени и замер, не то дремля, не то слушая. Гарри забрался под ткань, натянул её до подбородка и уставился в темноту. Глаза слипались сами собой. Проснулся он от тишины. Ветер стих. Снег перестал осыпаться с ветвей. Лес замолчал так плотно, что стало слышно, как кровь пульсирует в ушах. Гарри открыл глаза и не замер. Над ним нависали еловые ветви, за ними — чернота. Он медленно, очень медленно повернул голову. Сириус сидел на прежнем месте, но уже не дремал — глаза его были открыты, рука лежала на ноже. — Слышишь? — одними губами спросил Гарри. Сириус не ответил. Он смотрел не на Гарри — куда-то выше, в кроны. Тогда Гарри тоже посмотрел. Сначала он не увидел ничего, кроме переплетения чёрных ветвей на сером. Потом пришло осознание: одна из веток была не веткой, она была слишком гладкой, слишком прямой. И она двигалась плавно, с неестественной текучестью, словно переливалась. Густая, неправильная тень в кроне соседнего дерева. Она перетекла с одной ветки на другую. Замерла. Перетекла дальше. Гарри не дышал. Пальцы сами собой нащупали крестик на шее. Тень остановилась. И тогда — медленно, как будто на пробу — из массы вытянулось нечто, отдалённо напоминавшее голову. Без глаз, без рта, просто сгусток, повёрнутый в их сторону. Оно смотрело. Гарри не знал, как понял это, — но знал точно. — Сириус. Шепот вышел едва слышным, но тень дёрнулась. Голова втянулась обратно в массу, и вся она — одним плавным, текучим движением — ушла выше, в самую гущу кроны, где темнота окончательно поглотила её. Гарри понял, что дрожит. — Ты видел? — выдохнул он. — Видел, — голос Сириуса был напряжён, а пальцы на рукояти ножа побелели. — Сиди. — Но… — Сиди, я сказал, — он не сводил глаз с деревьев, где исчезла тварь. — Сейчас темно, если мы двинемся, оно пойдёт за нами, а мы даже не увидим, откуда оно нанесёт удар. До рассвета — ни шагу. Понял? Гарри стиснул зубы. Внутри всё кипело: сидеть и ждать пока нечисть находилась там — было невыносимо. Но он понимал: Сириус прав, бежать вслепую — верный способ подставиться. — Если оно нападёт, — сказал он, понизив голос, но не скрывая злость, — я не собираюсь просто сидеть. Дай мне что-нибудь. Сириус перевёл взгляд на него, и на секунду в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Держи, — он вытащил из-за голенища второй нож — короткий, с костяной рукоятью, — и вложил в ладонь Гарри. — Им не пробить монстра, но, если что — целься в место, где должно быть горло, это их замедляет. Гарри сжал рукоять. Нож был тяжелее, чем выглядел, и казался инородным для него. — А если оно разумное? — спросил он. — Тогда мы в большой опасности, — Сириус снова уставился в крону. — И чего тогда мы ждём? — Утром у нас будет шанс. Гарри выдохнул сквозь зубы и привалился спиной к стволу. В тишине он слышал, как кровь стучит в висках, и старался не думать о том, что тварь, возможно, слышит это тоже. Ветер стих, и лес замер вместе с ними — ни хруста, ни шороха, только собственное дыхание и стук сердца в ушах. Гарри смотрел в крону, туда, где исчезла тварь, но видел лишь переплетение чёрных ветвей. Рука сжимала нож, дающий хоть какую-то опору. Сириус не двигался. Он застыл у ствола, слившись с темнотой, только побелевшие пальцы на рукояти выдавали напряжение. Минуты тянулись. Гарри начал различать оттенки черноты: вот ствол старой ели, вот просвет между кронами, где должно быть небо, вот корни, уходящие в снег. Он смотрел вверх — как и Сириус, как и весь их страх, направленный туда, где могла бы прятаться тень. Они ошиблись. Понял Гарри за мгновение до удара. Почувствовал, как воздух качнулся, снег скрипнул иначе — он дёрнулся, неуклюже вскидывая нож, но было поздно. Тело врезалось в него, опрокидывая на спину заставляя проехаться по земле. Нож вылетел из пальцев. Его пронзила рвущая боль, когда острые зубы вцепились в его плечо. Гарри взвыл, стараясь одновременно отодрать это непонятное нечто, что даже на ощупь казалось невыносимо мерзким и не понимал держится ли он за шерсть или кожу. Он чувствовал зубы твари внутри себя — длинные, тонкие, они вошли так глубоко, что у него потемнело в глазах и внезапно замерли, не рвя, просто держа. Над ним нависла масса, лишённая чёткой формы, — что-то тёмное, влажное, пахнущее сырым мясом и кровью. Он не видел глаз. Не видел пасти. Только чувствовал, как чужие зубы сжимаются на его плоти, и ждал, что следующий рывок разорвёт его. Но ничего. Тварь всё ещё держала его, всё ещё сжимала челюсти, — но не двигалась. Гарри не дышал. Боль пульсировала в плече, кровь текла по груди, но он не мог отвести взгляда от тёмной массы над собой. Не так, всё это было неправильно. Он не знал, как объяснить это словами, — но знал. Так же, как знал, что у него две руки и что снег холодный. Это существо — оно было его. Всегда было. Зубы разжались. Медленно, почти осторожно, тварь вытянула зубы из раны. Отстранилась и на мгновение масса сгустилась, обретая что-то похожее на очертания — не лица, нет, но намёк, тень черт, которые почти сложились в осмысленное выражение. А потом она отступила. Втянулась обратно в темноту между стволами — и исчезла. — Гарри! Сириус уже был рядом. Он задрал пропитанную кровью ткань, приложил к ране скомканный рукав. — Дыши. Давай, дыши. Открой глаза. Гарри дышал. Он и не заметил, что закрыл глаза. — Я в порядке, — выговорил он, голос прозвучал хрипло, но ровно. Даже пульсирующая боль была не так важна. — Я в порядке. — Оно тебя укусило. Слишком глубоко, — Сириус говорил быстро, руки его двигались, перетягивая плечо полосой ткани. — Почему оно ушло? Гарри медленно повернул голову и посмотрел в темноту, куда исчезла тварь. — Потому что это он, — сказал Гарри приглушённо. Сириус замер. — Что? — Монстр. Тот самый, — Гарри облизал пересохшие губы. Слова приходили сами, и каждое ложилось на язык с тяжестью истины, которую не нужно доказывать. — Это он. Сириус молчал. Пальцы его всё ещё прижимали ткань к ране, но взгляд метнулся туда же, куда смотрел Гарри, — в пустоту между деревьями. — Ты уверен? Вместо ответа Гарри прижал здоровую ладонь к груди — туда, где под слоями одежды и крови билось сердце. Этот стук отдавался не только в рёбрах, где-то там, в темноте, за чертой видимости, что-то отзывалось. Просто знание — такое же ясное, как пульс. — Он мой, — сказал Гарри.