Мамочка! Мама? - Я не твоя мать!

День 6

В этот раз Кэтрин пришла на ночное шоу. Не по своей воле, она прекрасно понимала, что семилетняя девочка-альбинос в полночь,идеальная мишень для любого отребья. Она не боялась смерти, но панически боялась боли и грязи, которую несут в себе люди. Она хотела стать изысканным блюдом для монстров, а не случайной жертвой в подворотне. Днем отец запер её в комнате за то, что она споткнулась о его коллекцию пустых бутылок. Выпустил только к ночи. Кэтрин, не теряя ни секунды, перемахнула через перила балкона, спустилась по пожарной лестнице и растворилась во мраке. Она обещала Шуту рисунок. А Кэтрин всегда держала слово, особенно когда дело касалось того, чтобы выносить мозг крайне сомнительным личностям. В животе предательски заурчало. Она не ела со вчерашнего утра, но ее это практически не волновало. Ее организм вполне способен продержаться некоторое время без еды, а вот завтра утром она уже найдет чем прокормиться. — Приветик, дяденька Билетик! — она вынырнула из тени прямо перед ним. — Не ожидали? А я пришла! Билетёр замер. Ей показалось, или в его глазе промелькнуло… беспокойство? — Юная леди… вы пришли одна? Неужели ваш отец отпустил вас так поздно? — Он присел перед ней, голос его звучал со слишком странной интонацией. Кэтрин неловко накрутила на палец свои волосы. В спешке она не заплела косички или хотя бы хвостики, и теперь они торчали в разные стороны, падая на лицо. Капюшон она не надела, необходимости не было, солнце уже зашло. — Ну, я пришла сама. Очень торопилась! — Она протянула билет, балансируя на носочках. Билетёр не спешил его пробивать. — Поздний час, юная леди. Ночное время… оно не для детей. Его голос звучал ровно, но в нем была странная нотка. Кэтрин внутренне усмехнулась. «Неужели он за меня переживает? Нет. Не будь глупой, Кэтрин. Он просто боится, что еду украдут из его рук.». — Я знаю! — она звонко рассмеялась, хотя внутри было пусто. — Поэтому я и пришла! Я же говорила, я смелая! — Смелость и безрассудство разные вещи, — вздохнул Билетёр, но пробил билет. — Проходите. Но будьте осторожны. — Спасибо! — Кэтрин привычно обхватила его ногу и рванула внутрь. По пути к фиолетовому шатру она услышала оборвавшийся крик. Любопытство, которое всегда было сильнее страха, потянуло её к источнику звука, к Розовому шатру. Она знала, что вход туда ограничен, но кто остановит маленькую девочку? Вот именно. Никто, ведь рядом не было совершенно никого. Внутри пахло железом. Густо, сладко, и уже так знакомо Кэтрин. Спрятавшись за ящиками, привыкнув к тусклому свету, Кэтрин наблюдала, как Дураки деловито упаковывают тела в мешки. Кто-то был мертв, кто-то просто без сознания. «Так вот где у них склад, — Кэтрин удовлетворенно кивнула сама себе. — Полезное знание. Когда-нибудь и я тут окажусь. Смерть во благо чужого желудка, это ли не достойный конец?» Удовлетворив свой интерес, она прокралась к шатру Шута и спряталась за декорациями. Кэтрин не успела на представление Шута, слишком поздно пришла. Но рисунок то она должна отдать. Сидя на земле, она выглядывала, смотря, когда все люди выйдут из фиолетового шатра. После последнего человека, Кэтрин подождала еще несколько минут, а уже после вошла. — Мамочка! — влетела она на сцену. — Прости, я опоздала! Но я принесла рисунок! Шут вздрогнул и резко обернулся. Его глаза сузились, когда он увидел её, растрепанную и подозрительно довольную. — Ты пришла одна? В такой час? — Его голос выражал явное раздражение. Он спрыгнул со сцены и начал обходить её кругом, как хищник. — Не приходи больше ночью, — отчеканил он, остановившись перед ней. — Твои волосы видно за километр. Ты как маяк в этой темноте. Кэтрин скривилась. Тяжело быть альбиносом, когда солнце режет глаза, а кожа сгорает за пять минут. Отец никогда не покупал ей очков или защитных кремов. Она привыкла выживать самостоятельно, находя решения самостоятельно. — Я шла аккуратно! — буркнула она. — Так… я могу показать рисунок? Шут снова вздохнул. — Ну, показывай. Она развернула лист. Сегодня это был настоящий триумф детского воображения: линии были почти ровными, а у Шута даже просматривались черты лица. Рисунок забрали. Минута тишины. — Ужасно. — вердикт был привычным, и клочья бумаги снова полетели на пол. — Окей, мама! Завтра будет лучше! — Кэтрин привычно обняла его за ногу. — Спокойной ночи, мамуль! Она уже развернулась, чтобы бежать, но холодный голос остановил её: — Стоять. Подошла сюда. Кэтрин медленно вернулась. Шут присел перед ней и долго, пристально смотрел ей в глаза. В этот момент, покидая цирк, Кэтрин подумала, что у него удивительно красивые глаза для того, кто только что разорвал её труд. Она помахала Билетёру и послала ему воздушный поцелуй. — Пока-пока, дяденька Билетик! — Спокойной дороги, юная гостья. — отозвался он, провожая её взглядом. Всю дорогу до дома Кэтрин чувствовала чужой взгляд на своей спине. Кто-то шел за ней в тенях, бесшумно и незаметно. Она петляла, резко оборачивалась, но видела лишь пустые улицы. Ощущение пропало только тогда, когда она взобралась на свой балкон. Забравшись в комнату, она сунула руки в карманы шорт и замерла. Там лежало несколько конфет в ярко фиолетовых обертках. «Откуда?.. — Кэтрин нахмурилась, разглядывая сладости. — Неужели «мамочка» или «дяденька Билетик» подкинули? Мало вероятно, наверное это я у кого-то украла и забыла.» пожала она плечами и развернула одну конфету, отправив в рот. Было сладко. И ей было плевать, если конфеты отравлены. Это было намного вкуснее, чем тараканы. И мыши.

День 7

Днем Кэтрин прокралась на кухню, стащила кусок хлеба и, прижимая к груди новый рисунок, выскользнула из квартиры. Отец спал в гостиной, окруженный армией пустых бутылок. На улице солнце жарило немилосердно. Для обычного ребенка это был повод для радости, но для Кэтрин почти смертный приговор. Она натянула капюшон, спрятала руки в длинные рукава кофты. Пришлось одеться плотнее, да, ей было жарко, как в парнике, но альтернативой были мучительные ожоги. У входа в цирк была толпа. Кэтрин почти час ждала в сторонке, жуя хлеб и обливаясь потом и проклиная всех на свете, пока поток людей не иссяк. — Приветик! Я снова тут! — она затормозила перед Билетёром, едва не врезавшись в его ботинки. — Добрый день, юная леди, — Билетёр наклонил голову, изучая её наряд. — Вы сегодня одеты… весьма основательно для такой жары. — Я альбинос! — Кэтрин ткнула пальцем в белую прядь, выбившуюся из-под капюшона. — Солнышко для меня как огонь. Обжигает и калечит. Билетёр замер. — Альбинос, значит. Весьма… неудобная особенность для прогулок. — Ага. Другие дети говорят, что я как привидение. Только привидениям не больно, а мне очень. Несправедливо, да? Билетёр промолчал, но вдруг сделал шаг в сторону, заслоняя Кэтрин от палящих лучей своей высокой тенью. В этом прохладном пятне ей мгновенно стало чуть по легче. — Эм… спасибо? — Кэтрин удивленно моргнула. — Дяденька Билетик, а вы чего такой добрый сегодня? — Комфорт гостей входит в мои обязанности. — сухо отозвался он, но Кэтрин заметила, что он не сдвинулся ни на сантиметр, продолжая работать «зонтом». — Логично! — Она протянула ему билет. — Я сегодня вовремя! Даже на шоу успею. И рисунок принесла. Мама, конечно, его порвет, но я не сдаюсь! Билетёр издал звук, похожий на приглушенный вздох. — Похвальная стойкость. — Ага! Спасибо за комплимент! Ну, я побежала, папа! — Она всунула ему в руку помятый цветок и побежала вглубь цирка. Только скрывшись за поворотом к фиолетовому шатру, Кэтрин замерла. «Стоп. Я что… назвала его папой?» Сердце на секунду сжалось. Она пришла сюда умирать, а не искать родителей. Но времени на задумываться не было, из шатра уже доносилась музыка. Внутри было божественно прохладно. Шоу о потерянной душе заворожило Кэтрин. Она смотрела на Шута, не отрываясь, чувствуя, как каждая его фраза контрастирует с её собственной пустотой внутри. Когда зрители ушли, она привычно вскарабкалась на сцену. — Привет, мама! У меня новый рисунок! Шут взял лист, долго смотрел на него, а потом с привычным треском разорвал. — Ты вообще стараешься? Это убого. Кэтрин даже не обиделась. Она просто выдохнула и рухнула на пол, раскинув руки «звездочкой». Прохладное дерево сцены приятно охлаждало разгоряченное тело. — Что… что ты делаешь? — Шут озадаченно посмотрел на неё сверху вниз. — Лежу. — Я вижу, что лежишь. Вопрос: зачем? — На улице жара, я в трех слоях одежды, я сейчас сварюсь прямо здесь! — проныла Кэтрин, когда Шут бесцеремонно поднял её за шкирку, как котенка. — Так сними лишнее. — буркнул он. — Не могу! Я альбинос! У меня нет меланина, я чувствительна к свету и вообще могу заболеть раком, мне бабушка Света говорила! — Кэтрин уперла руки в бока, стягивая капюшон. Её лицо было пугающе красным, а на носу уже проступали розовые пятна. Шут прищурился, разглядывая её. — Ты похожа на варёного рака. — Спасибо, мама, очень приятно, — буркнула она, снова падая на пол. — Я надеялась на сочувствие. — Сочувствие? Я не твоя мать, чтобы сюсюкать. И вообще… — Мне жарко! — перебила она. — У нас дома нет ни вентилятора, ни нормальных окон. Я тут полежу, ладно? Шут замер. Улыбка на его маске на мгновение дрогнула. Он отвернулся, делая вид, что поправляет манжеты, и что-то коротко бросил вышедшему из-за кулис Дураку. Тот вскоре вернулся со стаканом воды, пахнущей мятой. — Это мне? — Кэтрин недоверчиво покосилась на стакан. — Нет, мне, я тут в колпаке тоже не в прохладе стою, — саркастично отозвался Шут. — Пей уже. Кэтрин жадно припала к стакану. Вода была божественно холодной. — Вкусно. Спасибо, мама. — Не за что. И не называй меня… — он осекся, видя, как Кэтрин блаженно закрыла глаза. — Сиди здесь. Сними кофту, тут нет солнца. Мне нужно проверить декорации. — Ага… Мам, а можно я иногда буду тут лежать? — …Да, — донеслось уже из-за кулис. — Только не шуми. Кэтрин улыбнулась, свернулась калачиком на прохладных досках и, убаюканная тишиной шатра, мгновенно провалилась в спокойный сон. Впервые за долгое время ей не снились выстрелы и крики. Ей снилась абсолютное ничего.

***

Кэтрин проснулась от гула голосов и торжественной музыки. Разлепив заспанные глаза, она обнаружила, что лежит не на жестком полу сцены, а в кресле первого ряда. С её плеч соскользнула кофта, которой она, оказывается, была укрыта. «Стоп… — Кэтрин замерла, пытаясь сообразить. — Я же заснула на сцене. Как я здесь оказалась? Неужели Шут…» Она тряхнула головой, отгоняя глупые мысли. Наверное, Дураки просто перетащили её, чтобы она не мешалась под ногами во время выступления. Или она стала лунатиком! Да, точно так! Лунатизм! Шут как раз заканчивал шоу. Его фиолетовые глаза на мгновение зацепились за её заспанную фигуру в кресле, но он тут же отвел взгляд, продолжая свою зловещую тираду. Зрители взорвались аплодисментами и потянулись к выходу. Кэтрин сидела неподвижно, сжимая в руках кофту, пока шатер не опустел. Когда последний человек скрылся за пологом, она спрыгнула на пол и вскарабкалась на сцену. Голова была тяжелой, но в теле разливалась приятная легкость, прохлада шатра сотворила чудо. Шут стоял в центре сцены, сложив руки на груди. Его взгляд был… обреченным. Словно он смирился с тем, что это бледное недоразумение теперь часть его интерьера. Странно. — Прости, мам, я уснула? — она потерла глаза, шмыгнув носом. — Тц. Больше не смей засыпать на полу, маленький монстрик, — раздраженно бросил Шут. — Дуракам пришлось вытирать твои слюни. Кэтрин мгновенно нахмурилась и выпрямилась. — Я не пускаю слюни во сне! Это клевета! — Еще как пускаешь, — отрезал он, хотя в уголках его глаз, если бы она могла их видеть наверняка плясали черти. Кэтрин надула губы, но спорить не стала. Она оглянулась на выход, судя по свету, пробивающемуся сквозь щели, на улице был уже вечер. Неужели она проспала несколько часов? — Ну… я, пожалуй, пойду домой, мама. — Иди, маленький монстрик, — Шут замолчал на секунду, а потом добавил, не глядя на неё: — И надень кофту. Солнце еще не совсем село. Твоя кожа и так похожа на пережаренный тост. Кэтрин замерла с кофтой в руках. Почему его это заботит? «Спокойно, Кэтрин, — приказала она себе. — Он просто беспокоится о сохранности своей будущей еды. Никто тебя не любит. Ты просто странная, ненужная девчонка, которая забавляет или раздражает монстра. Всё в полном порядке». — Ага, — она слабо улыбнулась, натягивая рукава. — Ты всё-таки заботливый, мама. — Не называй меня мамой! — презрительно прошипел Шут, но в этом шипении уже не было прежней угрозы. Вдвойне странно. — Да, хорошо, мама! — Кэтрин сложила ладошки сердечком и, не дожидаясь взрыва негодования, направилась к выходу. Она чувствовала себя странно. Мир вокруг казался чуть менее враждебным чем обычно. И это вызывало вопросы без ответов. Билетёра на посту не было, видимо, ушел в свой шатер. Кэтрин даже немного расстроилась что не смогла его обнять на прощание, но быстро выбежала за ворота цирка и скрылась за первым же поворотом.

День 8

Жара стояла невыносимая. Кэтрин еле переставляла ноги, чувствуя, как раскаленный асфальт жжет подошвы кед. Начало недели было терпимым, но сегодня город превратился в духовку. Она остановилась в жалкой тени дерева, не доходя до ворот цирка. Очередь была огромной. Пыхтя от недовольства, Кэтрин натянула капюшон до самого носа, пряча лицо от безжалостных лучей. «Ну почему сегодня? — злилась она. — Неужели всем так приспичило посмотреть на монстров именно в этот солнцепек?» Вдруг она заметила движение. Билетёр, методично пробивая билеты, сделал ей едва заметный знак рукой. Он подзывал её к себе, в обход основной очереди. Кэтрин замерла. Это было что-то новенькое. Оглядевшись по сторонам, она юркнула в боковой проход, стараясь не привлекать внимания взрослых. Пригнувшись, она добежала до высокой стойки у входа. Билетёр, не глядя на неё и продолжая работать с посетителями, кивнул на низкий табурет, спрятанный за стойкой. Для толпы она была невидима, зато сама оказалась в блаженной тени. Кэтрин недоверчиво покосилась на него. Что за щедрость? Она села на стул, поджав ноги, и прислушалась к гулу голосов. Стойка идеально укрывала её от солнца. От нечего делать она начала размышлять. Почему она всё еще жива? Шут явно её не выносит, Билетёр тоже должен быть раздражен её навязчивостью. Так почему её до сих пор не спровадили в Розовый шатер? Может, она недостаточно старается? Стоит ли ей пойти пораздражать других монстров? Или стать более наглой? Она так глубоко ушла в свои мысли, что не заметила, как очередь иссякла. Перед её лицом помахала рука в белой перчатке. Кэтрин подняла взгляд. Билетёр чуть присел, чтобы быть с ней хотя бы немного на одном уровне. Её взгляд тут же зацепился за пластырь на его лице и край багровой царапины, выглядывающий из-под него. «Стоп… это же маска. Как на маске может быть царапина?» — пронеслось в голове. — Привет, дяденька Билетёр! — Кэтрин спрыгнула со стула, пытаясь скрыть замешательство за улыбкой. — Добрый день, юная леди, — Билетёр наклонился к ней. Ей показалось, или изгиб его нарисованной улыбки стал чуть мягче? Похоже она перегрелась на солнце. — Надеюсь, стул был удобен? — Ага! Очень! Спасибо большое, вы меня просто спасли! — Кэтрин закивала, как болванчик. — Кстати… Она замялась, всматриваясь в его ранение. — Дяденька Билетёр, а что с вашей маской? Вас кто-то ударил? Билетёр ненадолго замер, а потом тихо, почти вкрадчиво усмехнулся. — Это был… небольшой рабочий инцидент. Разногласие. — Он выпрямился, заложив руки за спину. Он выглядел странно довольным, словно кот, который только что стащил самую жирную сметану и ничуть об этом не жалеет, несмотря на полученную взбучку. Кэтрин почувствовала, что этот «инцидент» как-то связан с ней. Но разве она настолько важна? — Вас кто-то поцарапал? — она надула губы, изображая праведный гнев. — Кто? Скажите мне, я могу покусать этого человека! — В этом нет никакой необходимости, — поспешно остановил её Билетёр. В его голосе проскользнула нотка… смущения? Кэтрин насупилась. Деталей не будет. Скучно. Она уже хотела было привычно съязвить, но неожиданно почувствовала, как на её голову легла массивная рука. Билетёр осторожно откинул её капюшон и несколько раз потрепал по волосам. Кэтрин замерла, округлив глаза. Его рука была тяжелой, но удивительно бережной. Пальцы в белой ткани слегка запутались в её прядях. Это было… непривычно. Так не правильно и так пугающе приятно одновременно. Стало страшно от собственных реакций. — Дяденька Билетёр? — пискнула она, чувствуя, как щеки начинают гореть. И на этот раз солнце было ни при чем. — М-м? — Он словно только сейчас осознал, что делает. Его рука замерла, но не спешила уходить. — Прошу прощения. Это было… крайне непрофессионально с моей стороны. Он медленно, словно нехотя, убрал руку. Кэтрин с трудом подавила порыв прижаться к его ладони, чтобы это мгновение продлилось еще чуть-чуть. Она уже честно, ничего не понимала. Билетёр выпрямился во весь рост, и Кэтрин снова пришлось задирать голову, чтобы поймать его взгляд. Её капюшон так и остался лежать на плечах. Она машинально потянулась, чтобы натянуть его обратно, привычка прятаться стала её второй натурой. — Не стоит, — он легко, почти невесомо остановил её руку. — Здесь нет солнца. — Но… — Кэтрин опасливо покосилась на залитый светом выход, поджав губу. — Всё нормально. Наденете его, когда будете уходить, — рука Билетёра дернулась, словно он хотел снова коснуться её волос, но он вовремя взял себя в руки. Кэтрин уставилась на него с нарастающим подозрением. Слишком много заботы. Слишком много странных жестов. Ей это не нравилось, потому что она не знала, как на это отвечать. В её мире за добротой всегда следовал удар или требование платы. Никто не ведет себя мило просто так. «Надеюсь, это просто традиция: ухаживай за едой, чтобы потом съесть» — Дяденька Билетёр, — начала она осторожно. — Вы чего такой… добрый сегодня? На стул посадили, от солнца спрятали, по волосам погладили… Вы хотите меня похитить? Она задала этот вопрос с надеждой, ведь похищение и съедение монстром было бы идеальным финалом её истории. Билетёр замер. На несколько секунд в воздухе повисла тяжелая тишина. — Нет. Это… это просто помощь нашему постоянному гостю. — неуверенно ответил он. Кэтрин не поверила ни единому слову, но сделала вид, что проглотила наживку. — Окей-й-й… — пробурчала она. — Я тогда пойду? У мамы скоро шоу начнется. Глаза Билетёра на мгновение сузились, но он тут же вежливо поклонился, пропуская её. — Да, я и так вас задержал. Приятного времяпровождения, юная леди. Если будет время, загляните и в мой шатер. Кэтрин смущенно кивнула, пятясь к выходу. — Э… Хорошо? Хорошего дня, папа! — выпалила она и пулей вылетела из шатра. Уже проскользнув на свое место в первом ряду фиолетового шатра, Кэтрин в ужасе закрыла лицо руками. «Почему я снова назвала его папой?! Что со мной не так?» — она жалобно проныла, прижимая колени к груди. Ей казалось, что её «стыд» давно вымер вместе с другими чувствами, но сейчас щеки горели так, будто она всё-таки обгорела на солнце. Шоу Шута было интересным, но спокойным. Кэтрин честно досмотрела его до конца, хотя мысли её всё время возвращались к Билетёру и его странной царапине. Когда шатер опустел, она привычно вскарабкалась на сцену. — Привет, мамуль! — радостно пискнула она, стараясь заглушить внутренний дискомфорт. Шут не стал ворчать про «маму». Вместо этого он впился взглядом в её голову. — Что с твоими волосами? Кэтрин непонимающе потрогала макушку. Волосы были растрепаны, косички, которые она так старательно плела, окончательно развалились. Это Билетёр так «постарался», когда гладил её? Или она сама растрепала, пока бежала? — Ничего, мама! — она отмахнулась, уже доставая из кармана новый рисунок. — Я принесла шедевр! Но не успела она развернуть лист, как её подхватили за подмышки и рывком подняли над полом. Кэтрин беспомощно заболтала ногами в воздухе. — Мама? — пискнула она, глядя в фиолетовые глаза маски. — Молчи. Чертенок, — отрезал Шут. В его голосе не было злости, скорее, странное, собственническое раздражение. Кэтрин обмякла, не сопротивляясь. Какой смысл бороться, когда тебя держит существо в сотни раз сильнее? Она просто висела, глядя на него снизу вверх, и ждала, что будет дальше. «Чертенок… — подумала она. — новое прозвище?» Шут рывком занес её за кулисы. «Неужели свершилось? — мелькнула в голове Кэтрин радостная мысль. — Наконец-то меня съедят!» Но когда он бесцеремонно усадил её на высокий стул перед гримерным зеркалом, Кэтрин едва скрыла разочарование. Значит, не сегодня. Она уже настроилась на финал, а получила… а что она получила? — Мам, ты чего делаешь? — она попыталась обернуться, но длинные пальцы Шута жестко, но безболезненно вернули её голову в исходное положение. — Сиди смирно. — бросил он угрожающе-мягко. Кэтрин инстинктивно выпрямилась. Она не понимала, что происходит. Это новый вид пытки? Через секунду она почувствовала, как её спутанные белые волосы начали перебирать. Аккуратно. Слишком аккуратно для монстра. Пальцы Шута методично распутывали узлы, часть прядей он откинул ей на плечи. Кэтрин напряглась, когда его рука замерла у её затылка. Тишина в гримерке стала давящей. — Мама? — позвала она, когда почувствовала, как по коже шеи едва касаясь провел острый ноготь. Шут не ответил. Он осторожно оттянул воротник её футболки, обнажая бледную кожу. Кэтрин сидела неподвижно, глядя на свое отражение. Она не боялась, просто ей было… странно. — У тебя шрамы. — голос Шута прозвучал глухо, неестественно. Кэтрин поморщилась. Вот оно что. Она и забыла, что её тело, карта старых обид. Шут медленно прочесывал её волосы, ожидая ответа. — Ну… да? — она беззаботно пожала плечами. — Это просто шрамы. На шее еще ничего, на руках, ногах, груди и спине они ярче. И на лице немного, если очень присмотреться. — Откуда они? — спросил он, принимаясь заплетать косу. Его движения были точными, будто он занимался этим вечность. — Другие дети, — ответила она равнодушно. — Я странная, похожа на вампира. Они решили проверить, боюсь ли я солнца. Проверили. Боюсь. Рука Шута в её волосах дернулась. Совсем чуть-чуть, но Кэтрин почувствовала это мимолетное изменение. — И ты позволила? — в его голосе прорезалось странное напряжение. — А что мне было делать? — Кэтрин искренне удивилась. — Плакать? Звать на помощь? Взрослые говорили: «Сама виновата, нечего провоцировать». Это было давно, мам. Шрамы не болят. Почти. Шут молчал, продолжая плести. Его ногти иногда касались её кожи, но теперь это было похоже на мимолетную ласку, а не на угрозу. «Идиотизм, Кэтрин, — одернула она себя. — Ты никому не нужна. Он просто играет с едой, украшает блюдо перед подачей». — Ты врешь, — наконец отрезал он. — Про то, что всё нормально. — А какая разница? — Большая. Я не люблю, когда мне врут. — А я не люблю, когда меня трогают без спроса. — парировала Кэтрин, но без злобы. Тишина снова воцарилась в комнате, становясь невыносимой. — Мам, — начала она, когда молчание затянулось. — Ты так нежно меня расчесываешь. Это подозрительно. Ты ведь меня не любишь? Шут дернул прядь сильнее, чем следовало. — Ай! Больно же! — Не дергайся, — процедил он. — И не называй меня мамой. — Хорошо, мамочка, — покладисто согласилась Кэтрин, видя в зеркале, как его плечи напряглись. Шут издал звук, похожий на шипение рассерженного кота. — Ты делаешь это специально. — Ага, — честно призналась она. — Мне нравится тебя бесить. Когда ты злишься, ты становишься похожим на кота. — Я не кот! — его голос стал угрожающе тихим. — Ага, ты мама. С рожками. Красивая. Шут резко развернул её на стуле к себе. Он присел на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. Маска была совсем рядом, и из прорезей на неё смотрели фиолетовые зрачки. «Красиво» подумала Кэтрин. — Слушай сюда, чертенок, — начал он, и его голос зазвучал как раскат грома в пустом зале. — Я могу сделать так, что ты забудешь собственное имя. Я могу заставить тебя верить, что ты табуретка. И все будут на тебе сидеть. Ты понимаешь, с кем играешь? Кэтрин посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Она видела его гнев, его силу, но за всем этим она видела… растерянность. — Понимаю, — тихо ответила она, а потом добавила с легкой улыбкой: — Но табуретка из меня выйдет плохая, я слишком костлявая. Тебе будет неудобно сидеть, мама. Кэтрин на секунду задумалась, серьезно взвешивая его угрозу. — А это больно быть табуреткой? — спросила она с искренним любопытством. Шут опешил. Он ждал ужаса, мольбы, ну или хотя бы попытки сбежать. — Что? Нет, дело не в… Почему ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?! — А почему ты всегда злишься, когда я задаю вопросы? — мгновенно ответила Кэтрин. — Потому что… — Шут захлебнулся словами, его пальцы в воздухе изобразили что-то неопределенное. — …Замолчи. Просто замолчи. — Ладно, — Кэтрин пожала плечами. — Но табуреткой быть всё равно не хочу. Шут закрыл глаза и сделал такой глубокий вдох, будто пытался втянуть в себя весь кислород в шатре. — Я тебя ненавижу. — выдохнул он с почти осязаемым отчаянием. — Знаю, мама, — уверенно кивнула Кэтрин. — Это нормально. Ты не один такой. Она расслабилась. Всё встало на свои места: он её ненавидит, он хочет её убить. Значит, вся эта забота, стул, вода, косички, ей просто кажется. Это ничего не значит. В её мире любовь была чем-то мифическим, а вот ненависть понятной и надежной. — Подожди, о чем ты… — О! Кстати, мам, смотри, что я сегодня нарисовала! — перебила она его. Ей не хотелось слушать его оправдания или объяснения. Она достала из кармана очередной «шедевр». На этот раз она превзошла саму себя в области деструктивного искусства. На листе был изображен гигантский фиолетовый осьминог, на самой верхней щупальце которого болтался шутовской колпак. Шут долго не смотрел на рисунок, сверля Кэтрин взглядом. Но когда всё же опустил глаза на бумагу, он застыл. — Это… — начал он севшим голосом. — Это осьминог? — Ага! — Кэтрин просияла от гордости. — У тебя же волосы длинные, и вообще ты везде одновременно появляешься. Я подумала осьминог это логично! — Логично?! — голос Шута сорвался на высокий тон. — Я похож на моллюска?! — Ну, у осьминога восемь щупалец, а у тебя две руки и волосы во все стороны. Если сильно-сильно зажмуриться и верить — одно и то же! Шут медленно, двумя пальцами, взял рисунок и поднял его на уровень глаз, разглядывая под разными углами. — У осьминога нет рогов. — заметил он с какой-то потусторонней печалью. — А у тебя есть! Я их на колпаке нарисовала. Видишь? Они как маленькие сосиски торчат. — Сосиски… — повторил Шут. Казалось, он находится в шаге от совершения убийства ребенка. — Мои рога… как сосиски. Вкусные? — Ага! — Кэтрин хихикнула. — Но я рисовать их не умею, так что вышли сардельки. Прости. Шут медленно опустил листок. Его фиолетовые глаза смотрели на неё с выражением глубочайшего разочарования. — Ты приносишь мне это убожество уже шестой день. Я жду прогресса, жду, что ты хотя бы научишься проводить ровную линию… Но ты рисуешь всё хуже! — Это современное искусство, мама! — Кэтрин сложила руки на груди, едва сдерживая смех. — Ты просто застрял в классике! — Это не искусство, — отрезал он, и с сухим треском разорвал осьминога пополам. — Это каракули, недостойные существования. — Ладно, — легко согласилась Кэтрин. — Завтра нарисую тебя кактусом. У тебя волосы торчат, как колючки. Очень похоже! Шут закрыл лицо рукой и сдавленно прошептал: — За что мне это… — Мам, ты что-то сказал? Я не расслышала. — Да! Сядь прямо, я не закончил. И не смей рисовать меня кактусом. — А ежиком? — И ежиком тоже. — А павлин? — И павлином! Шут резко развернул стул обратно, отвернув её к зеркалу, и с удвоенной энергией принялся за косу. Он дергал пряди чуть сильнее, чем нужно, явно пытаясь отыграться за «сосиски». — Мам, больно же. — Терпи. Современное искусство требует жертв. — злорадно процитировал он её же слова. Кэтрин тихо хихикнула. Несмотря на его ворчание и угрозы, его пальцы всё равно оставались осторожными. Когда две идеальные косы были готовы, Шут развернул её и критически осмотрел результат. — Сойдет. — Спасибо, мамуль! — Кэтрин улыбнулась ему. Она ожидала смерти, а получила прическу. «Наверное, это такая тактика у монстров, — подумала она, спрыгивая со стула. — Сначала приручить еду, сделать её красивой, а потом… Ну, по крайней мере, я умру с красивой прической? Или это одноразовая акция?». — Не за что, — буркнул Шут, отворачиваясь к зеркалу и делая вид, что страшно занят своими волосами. Помолчав, он добавил тише: — Иди уже. Солнце сядет через час. Твоя кожа… в общем, не заставляй меня завтра снова слушать твоё нытье про ожоги. Кэтрин весело кивнула. Она чувствовала себя странно, то ли от новых косичек, то ли от того, что её «мама» сегодня была особенно ворчливой. Она подскочила к нему и, прежде чем он успел отпрянуть, крепко обняла его за длинную, обтянутую трико ногу. — Пока, мамуль! Люблю тебя! — звонко выкрикнула она, уже на бегу натягивая кофту. — Я НЕ ТВОЯ… — яростный вопль Шута догнал её уже у самого выхода, но в его голосе слышалось скорее легкое раздражение, чем реальная злость.