Я видел сон

Ты смеялась мне, но то был сон Всего лишь сон, а вот мой мир Холодный душ, холодный звон Я иду опять на серый ориентир Ночь в поездах, бесконечный путь Я увидел тебя, я старался заснуть Ты смеялась мне под живым дождем Лейся дальше, сон, мы только здесь живем Перемотка — Я видел сон Он заходит в дом. Комнаты — простые, неброско, даже почти что бедно обставленные — тонут в вечернем полумраке. Чэнлуань занимает свое место на стойке, а его хозяин идет через вереницу комнат в спальню, скрытую в глубине дома. Каждый шаг по глянцевым доскам деревянного пола отдается глухим звуком. Каждый шаг дается с огромным трудом, и не от полученных за день ран — на Лю Цингэ все заживает очень быстро, хотя сломанная левая рука доставляет определенный дискомфорт. Чувство собственной беспомощности разъедает его изнутри и причиняет больше боли, чем любые телесные увечья. Он ведь снова не смог. Не справился. Не защитил. Даже тело не смог вернуть. И даже не может достойно похоронить того, кого любил. Злость, до этого слабо тлевшая где-то внутри, разгорается с новой силой. Ло Бинхэ вначале отнял у Лю Цингэ любимого человека, отнял навсегда и безвозвратно, а теперь… теперь у Цингэ даже нет возможности достойно проводить возлюбленного к Желтым источникам. Ненависть в его груди смешивается с сожалением. Шэнь Цинцю был бы расстроен, узнав, что все так сложилось, но Лю Цингэ просто не может иначе. Не в его силах не испытывать ненависти к тому, кто отнял у него самое дорогое. Даже ради Цинцю. Он заходит в спальню и небольшим всплеском ци зажигает ночную жемчужину. Ее слабый свет падает на рабочий стол, освещая лежащие там вещи: стопку недописанных документов, пару кистей для каллиграфии — самых простых, насчет которых Шэнь Цинцю отпустил бы какую-нибудь беззлобную шутку, что-то в духе “шиди, как истинный воин, предпочитает лишь самое практичное, без лишних изысков” — и веер. Шэнь Цинцю забыл его на Байчжане — как давно это было? Цингэ ведь и не помнит… На темно-зеленом шелке разрослись, устремляясь ввысь, к небесам, молодые светло-зеленые побеги бамбука, а планки из темного дерева напоминали пихты, тянущиеся к путнику своими мохнатыми лапами. Казалось, что за бамбуковой рощей раскинулся темный хвойный лес, из которого вот-вот появится, как местный дух-хранитель, Шэнь Цинцю. Живой. Настоящий. Заниматься вечерней рутиной со сломанной рукой немного сложно, но Лю Цингэ привык, ему не впервой. Наверное, он уже потерял счет полученным за эти годы увечьям и перестал придавать им значения. Казалось, все просто: раздеться до нательного платья, убрать одежду, распустить волосы и заплести их в ночную косу, но каждое движение дается с трудом, и вовсе не потому, что рука сломана: каждая частичка его тела стала как будто во много раз тяжелее, и то, что раньше не вызывало затруднений, дается с огромным трудом. Он вытаскивает из гуани шпильку, волосы рассыпаются по плечам, и от этого нехитрого действия что-то, что раньше находилось в напряжении, что-то, о чем он раньше и не догадывался, немного расслабляется. Лю Цингэ расчесывает волосы и собирает их в свободную ночную косу. Завтра будет еще один день, когда он будет бороться за то, чтобы дать возможность любимому человеку упокоиться с миром, и он слабо надеется, что хотя бы сон даст ему короткую передышку в этой борьбе.

***

Надежда — глупое чувство для слабых людей, и сегодня Лю Цингэ в очередной раз убеждается в этом. Ему снится сон. Он стоит на границе бамбуковой рощи, светлой и теплой, и леса — темного, прохладного, пахнущего смолой. Почему-то этот контраст — между ярко освещенной бамбуковой рощей, наполненной шумом: голосами детей, среди которых он узнает голос Ло Бинхэ и той девочки, ученицы Цинцю, которая сейчас вместе с главным учеником Цинцзин занимается обязанностями главы пика и чье имя Лю Цингэ никак не может запомнить, звуками циня и эрху, которые сливаются в одну мелодию с щебетом птиц, и молчаливым хвойным лесом, который как будто поглощает все долетающие до него звуки — не кажется пугающим или даже просто неестественным. Словно все так и должно быть: по одну сторону — шум, тепло и краски жизни, а по другую — холод, темнота и тишина. Почему-то его неуловимо влечет туда, где темно и пахнет смолой. Он делает шаг к лесу. Еще шаг. Граница между лесом и рощей, между тьмой и светом, между теплом и прохладой, между шумом и тишиной неумолимо приближается. Внезапно он слышит чьи-то шаги и поворачивается. Навстречу ему идет Шэнь Цинцю. Живой. Счастливый. Тот Шэнь Цинцю, которого он знал. Тот Шэнь Цинцю, который умер после собрания Союза Бессмертных на могиле меча погибшего ученика. — Шиди! — радостно приветствует он Лю Цингэ — Что ты здесь делаешь? Сердце Цингэ замирает от вида этой картины. Он не сразу находится с ответом. Он и сам не знает, почему он оказался здесь. Но Шэнь Цинцю как будто и не нужны ответы. Этот человек, больше похожий на небожителя, хотя нет, для небожителя он недостаточно возвышенный — образ отрешившегося от всего земного бессмертного портит радостная и искренняя улыбка, и больше он похож на лесного духа, обаятельного хранителя этих мест. И вот этот игривый лесной дух смотрит на него, улыбается только ему, словно не существует ничего вокруг, и в мире остались только они двое, и ничего не спрашивает, ожидая, что Цингэ сам расскажет ему о случившемся, если захочет. Вдруг Шэнь Цинцю замечает… что-то. — Нет, шиди, — тихо, с мольбой произносит он. — Не уходи. Твое место сейчас здесь. Конечно, он не уйдет. Не после того, как увидел Цинцю. Живого Цинцю. Более живого, чем когда-либо за последние три года перед его смертью. Цингэ понимает, осознает, что это сон, но сердце не хочет принимать жестокую реальность. Он хочет запомнить каждую деталь образа Цинцю, навсегда запечатлеть его там, где никто и никогда не сможет его отобрать. Угольно-черные волосы колышет ветер, и вместе с ними — две спускающихся с гуани темно-зеленых ленты. На подоле пао, темного, как ветви деревьев в лесу за бамбуковой рощей, распускаются, устремляя вверх свои пышные соцветия, голубые орхидеи, и Цингэ не может не отметить, что эти цветы ему очень подходят. Он осторожно протягивает руку и берет ладонь Цинцю в свою, словно боясь, что даже эта иллюзия окажется неосязаемой и исчезнет, как только Цингэ нарушит законы ее бытия. Но нет. Сон не обрывается, а рука оказывается мягкой и теплой, такой, какой он помнит ее еще перед Цзинланем. — Неужели Лю-шиди так соскучился по этому шисюну? — спрашивает Цинцю тем самым смеющимся голосом, который Цингэ не слышал уже много лет, а в изумрудно-зеленых глазах пляшут лукавые искорки. — Да, соскучился, и ты даже не представляешь как. Ты ведь даже не знаешь, сколько лет уже прошло, — хочется сказать Цингэ, но слова почему-то застревают в горле комом и он лишь немного сильнее сжимает ладонь Цинцю. — Шиди, неужели у меня какое-то пятно на лице, раз ты так на меня смотришь? — спрашивает Цинцю и смеется. Цингэ отрицательно качает головой. Нет, дело вовсе не в этом, но он наверное и не смог бы объяснить, даже если бы хотел. Они стоят так еще немного: Цингэ смотрит на своего непутевого шисюна, пытаясь запомнить его образ, не упустив ни малейшей детали, а Цинцю просто улыбается, давая ему возможность смотреть на него столько, сколько захочется, но почему-то улыбка его становится немного грустной. Он кладет свою ладонь поверх ладони Цингэ. — Прости. — вот так, просто, без формальных обращений — Мне нужно идти, — и Цинцю отпускает его руку. К Цингэ не сразу приходит осознание произошедшего. — Нет, подожди! — он даже сам не понимает, как вырвались у него эти слова. Он хватает Цинцю за рукав и тот оборачивается. В зеленых глазах неожиданно появляются слезы, словно к нему резко приходит понимание чего-то, что причиняет ему сильную боль. — Мне жаль. Я должен это сделать. Ради всех остальных, — Шэнь Цинцю смотрит туда, откуда доносятся детские голоса. — В конце концов, все так и должно быть: добро побеждает зло, а герой убивает злодея. Я просто не хочу втягивать в это непричастных, — он чуть-чуть склоняет голову набок и по щеке скатывается прозрачная слезинка. Лю Цингэ смотрит на него в непонимании. Цинцю аккуратно тянет за рукав и тот выскальзывает из хватки чужих пальцев. — Прости меня, — он улыбается, но в этой улыбке уже нет и тени радости. — Я надеюсь, что в этом мире хотя бы ты не ненавидишь меня. Он разворачивается и, не теряя своей привычной элегантности, быстрым шагом идет туда, к границе света и тени, откуда резко начинает тянуть холодом, как из пещеры. Цингэ пытается бежать за ним, хочет схватить его, не дать ему уйти, не повторить тех же ошибок, что и в прошлый раз, но время как будто замедляется вокруг него и каждое движение, занимавшее раньше несколько мяо, непривычно растягивается. Сердце бешено колотится в груди. Тук. Тук. Десять ударов — и один шаг. Двадцать — и следующий. А Шэнь Цинцю идет и идет к границе света и тени, и вот, кажется, ему остался один, последний шаг. Он оборачивается, улыбается своей грустной улыбкой и из зеленых глаз капают слезы. Он беззвучно шепчет одними губами: “Прости”, — и делает последний шаг. Темнота обхватывает его, принимая в свои объятья, и ветви пихт смыкаются за его спиной. Лю Цингэ хочет бежать в эту темноту, хочет не дать Шэнь Цинцю уйти на этот раз, но что-то держит его на месте, не отпускает, не дает ступить дальше невидимой черты, отделяющей холодный лес — лес мертвых, он наконец-то это понимает — от мира живых. Он хочет кричать, но темный лес заглушает все звуки. Чувство собственной беспомощности снова поглощает его, словно глубокий омут, и он захлебывается, тонет в этом чувстве, пока вдруг сон не обрывается, как будто по велению какой-то могущественной силы. Он просыпается и чувствует под своей щекой влажную подушку.