Апперцепция

***

— Итак, я жду ваш доклад. — Сейчас казалось, что Шеминов, услышав последние новости об убийстве, вздохнёт полной грудью и пошлёт их на все четыре стороны. Почему? Хм, на этот вопрос нельзя ответить, это надо самим увидеть. — Как вы могли допустить такую оплошность? — Станислав Владимирович, мы очень старались, но он просто в последний момент испарился, — вставил свои пять копеек Антон. Ему было очень обидно за сегодняшний день — мог ведь поймать уже преступника, но нет, упустил! — Зато мы примерно имеем представление о нём. — Да? И какие же вы, мои дорогие, имеете представления о Кровавом Дьяволе? — Стас хотел сказать что-то ещё, но Арсений вдруг его перебил. — Вот вы всё шутки травите, а мы ведь реально работаем! — Попов неожиданно для себя крикнул почти на весь кабинет. Странно, вроде за собой не замечал агрессии. К психологу, что ли, сходить? — Я уверен, что ещё чуть-чуть — и этот парень сидел бы сейчас в допросной. Пожалуй, вы ничего не понимаете, да? Ладно, придётся всё с самого начала.

***

День назад.

После того как криминалисты проверили квартиру на наличие отпечатков или улик, Антон с Арсением вышли из подъезда и сели в машину. Они ничего не нашли — в принципе, как и всегда, ничего нового. Пока Шастун только знает, что этот маньяк убивает только девушек и надписи оставляет. Видимо, хотел художником быть.Кстати, о девушках: Арсений знает об этой догадке или нет? В любом случае парню не хотелось прерывать тишину в машине, поэтому он не задал свой вопрос.Потом как-нибудь.Шастуну пришло на телефон сообщение от Димки. Задрот Что нового?Прости,что не отвечал на звонки,болел.

Вы

Да забей,не обижаюсь.

Прикинь мне дело дали,про

"Кровавого Дьявола",слышал

о таком?

Задрот Ебать,реально что-ли? Это тот самый неуловимый убийца?Жесть.

Вы

Да,да,тот самый.Мне дали

в напарники самого Арсений

Сергеивича Попова!Правда

он меня слишком бесит.

Задрот Да не гони,с тобой не могло за два дня все это случится. Либо я сплю,либо ты выпил элексир удачи.

Вы

Да реально,я сам в шоке,думаю

что я сейчас в параллельной

реальности.

Задрот Так может это отпразнуем? Меня вот на тусовку пригласили, там красивые девушки будут и много алкоголя :)

Вы

Эй,у тебя девушка так то есть.

Не забыл?

Задрот Мы опять с ней поругались. В последний месяц в отношениях у нас полный штиль.

Вы

Какой это раз за месяц?

7 Или 8?

Задрот 7.Так что насчёт тусы?

Вы

Я не против,но смотри

я будут следить,чтобы ты

не изменил Катьке!

Задрот Договорились,инфу скину позже. Вообще Антону не очень хотелось куда-либо идти, да и он не совсем понимал, как выстроить график, чтобы всё успеть. Но сейчас хотелось только отдохнуть, не думать о вещах, которые засоряют мозг, и отвлечься хоть ненадолго от убийств и тайных личностей. Ещё парень устал от Арсения. Вот реально устал. Тот постоянно замораживает своим ледяным взглядом, от которого хочется убежать. Устал от его вечных подколов и шуточек насчёт того, что он чем-то отличается от него. Устал. Хотелось просто себе девушку найти, на свидания ходить, подарками обмениваться. Но сейчас ничего из вышеперечисленного нет. Ни времени, ни девушки, ни нормального напарника. Шастун смотрел в окно и наблюдал за прохожими, которые все куда-то торопились. Но куда — непонятно. У всех у них есть люди, которые их ждут. А у него — никого. Нет, Антон не маленький мальчик, чтобы жаловаться на свою никчёмную жизнь. Но иногда кошки на душе начинают всё же скрести. Мама и то от него отказалась ещё когда он только в универ поступал, а отец умер. Пока Шастун размышлял о своей жизни, Попов в это время остановился около какого-то элитного ресторана. То, что это элитный ресторан, было видно сразу: вывеска с золотыми буквами, швейцар в тёмно-синем костюме у входа, припаркованные рядком дорогие иномарки, а от самого здания веяло таким холодом, что становилось неуютно даже сквозь стекло автомобиля.Антон молился всем богам, чтобы если тот и пошёл туда, то его не брал с собой. Денег не хватит, даже если бы Шастун работал всю жизнь. Тем более, кто он такой, чтобы мужчина платил за него в противном случае. — Приехали, выходи, — негромко сказал Арсений и расстегнул ремень безопасности. Увидев, что парень сидит и не двигается, вопросительно на него посмотрел. — Чего сидишь? — А зачем выходить? — несмело спросил Антон, заглядывая в глаза Попову. Там был океан. Спокойный океан. Он ещё никогда не видел таких чисто-голубых глаз. Нужно было желание загадать, когда увидел этого мужчину. — Мы же не идём в этот ресторан? — Как раз таки и идём. А что, есть какие-то проблемы? — нахмурив брови, спросил Арсений. Ему было непонятно, почему этот мальчишка не хочет поесть. Вроде целый день ничего не ел. — Пошли уже. — Стойте.—У парня сейчас в голове была та обезьянка из мема. Мысли не могли собраться в кучу и просто существовали где-то. Что ж, придётся врать.— Я не голодный, правда. Арсений посмотрел на него с явным недоверием. Наклонил голову, разглядывая Антона так, будто пытался прочитать его мысли. — Ты чего, боишься? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Думаешь, я тебя здесь оставлю мыть посуду за ужин? Я приглашаю. — Зачем? — вырвалось у Шастуна быстрее, чем он успел подумать. Попов пожал плечами и вышел из машины, бросив через плечо: — Потому что нормальный напарник должен нормально есть. А не трястись над каждой копейкой. Выходи, сказал.—Антон замешкался ещё на секунду, потом всё же открыл дверь. Ноги сами понесли его следом. Живот предательски заурчал, и парень мысленно выругался. Кажется, его план провалился.Сейчас было не понятно,почему Арсений собрался его кормить за свой счёт,вроде как постоянно собачились,а теперь вот вам,получите и распишитесь.И если быть откровенным,то Шастуна это очень пугало,честно наводит на мысль,что Попов попросит насыпать яд в еду.Странно это все. — А знаете, не надо за меня платить, я сам могу, — немного подумав, сказал Антон и притормозил у входа. Ему ещё только не хватало, чтобы мать его Арсений за него платил. Сам что ли не позаботится о себе? Тем более есть реально ведь не хотелось. — Хотя нет, я вообще не хочу кушать, и я это сразу сказал. Так что я пойду, всего хорошего. — Хватит истерить, — Арсений остановился и развернулся к нему. — Не хочешь — как хочешь. Насильно никто не будет тебя кормить. Он говорил спокойно, даже равнодушно, но в глазах мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли усталость от этого разговора. Антон уже открыл рот, чтобы ответить, но Попов его опередил: — Только имей в виду, завтра с утра на месте. Без опозданий. — Он развернулся и направился ко входу в ресторан, даже не оглянувшись. — Свободен. Шастун так и остался стоять на тротуаре, провожая взглядом удаляющуюся спину напарника. Ветерок снова взъерошил волосы, и парень поёжился. — И пёс с тобой, — буркнул он себе под нос и потопал к парковке, где осталась его машина. С одной стороны, он сам этого хотел — побыть одному. С другой — что-то внутри неприятно ныло.Может, от того, что Арсений даже не попытался его остановить. Ну и ладно. Он сам по себе. Всегда был сам.

***

Арсений Сергеевич Попов не мечтал стать следователем с детства. В отличие от Антона, который грезил детективными фильмами, Арсений вообще ни о чём не грезил. Он просто делал то, что нужно. Отец его был военным, мать — врачом. Дисциплина, порядок, никаких сантиментов. В четырнадцать он уже знал, как собрать и разобрать автомат Калашникова, в шестнадцать — как наложить турникет. Жизнь казалась чёткой, как линия на линейке: школа, армия, либо университет. Он выбрал университет. Юридический. Почему? Потому что отец сказал: "Будешь адвокатом". Арсений кивнул и поступил. А через два года понял: адвокаты защищают тех, кто виноват. А он хотел ловить. Хотел смотреть в глаза тем, кто забрал чужую жизнь, и видеть там страх. Или пустоту. Любую реакцию, лишь бы не равнодушие. Он перевёлся на следственный факультет. Отец тогда долго молчал, а потом сказал: «Делай что хочешь». И это прозвучало хуже любого наказания. Первое дело Арсений получил через месяц после стажировки. Обычная кража. Но он раскрыл её за три дня, когда остальные топтались на месте. Начальник тогда похлопал его по плечу и сказал: "Из тебя выйдет толк". Попов не улыбнулся. Он просто взял следующее дело. Годы шли. Трупы, допросы, бессонные ночи. Он стал лучшим не потому, что хотел славы. А потому, что не умел иначе. Любая недосказанность, любой пробел в деле выводили его из себя. Он пересматривал улики по десять раз, допрашивал свидетелей до хрипоты, ездил на места преступлений в три часа ночи. Ему говорили: "Арсений, ты сгоришь". Он не слушал. А потом появился Кровавый Дьявол. Восемь трупов за месяц. Ни одной зацепки. И этот мальчишка — Шастун, которого ему подкинули как обузу. И который смотрит на него так, будто он не следователь, а инопланетянин. — Ты слишком много думаешь о работе, — сказала ему как-то бывшая девушка. Таких было немного. Он не умел долго быть с кем-то. Слишком холодный, слишком закрытый. — А ты слишком мало, — ответил он тогда. Она ушла. Как и все остальные. Арсений не жалел. У него было дело, которое требовало всего его внимания. И сейчас — этот стажёр, который вечно дрожит, но при этом лезет вперёд. Который задаёт глупые вопросы, а потом вдруг выдаёт что-то такое, от чего у Арсения холодеет внутри.Красивые глаза.Арсений выдохнул и отогнал эту мысль. Он — лучший следователь. У него нет времени на чужую красоту. Есть только дело. И маньяк, которого он должен поймать. Даже если придётся работать с этим Шастуном.

***

Арсений Сергеевич Попов не помнил, когда в последний раз чувствовал тепло. Не физическое — от батареи или чашки кофе. А то, которое идёт изнутри. Когда тебе хорошо просто потому, что ты жив, что солнце светит, что кто-то ждёт тебя дома. Он не ждал никого. И его не ждали. В кабинете, где он проводил большую часть своего времени, пахло пылью, старыми папками и дешёвым кофе. Окна выходили на серую панельную стену соседнего здания. В углу стоял фикус, который Арсений поливал раз в неделю по расписанию — не потому, что любил растения, а потому, что привык доводить любое дело до конца. Он был лучшим следователем города. Это звание досталось ему не через блат, не через знакомства, а через бесконечные бессонные ночи, через сотни допросов, через тысячи километров, намотанных по вызовам. Коллеги уважали его, побаивались и за глаза называли «ледяным». Потому что Арсений не улыбался на работе. Не рассказывал анекдоты в курилке. Не пил с мужиками после смены. Он просто работал. И работал так, как никто другой. Арсений родился в промозглом ноябре, когда за окном роддома кружил первый снег. Мать говорила, что он не закричал сразу, как положено, а тихо засопел, будто уже тогда понимал: плакать бесполезно. Сергей Викторович Попов, отец, был полковником внутренних войск. Высокий, с квадратной челюстью и голосом, от которого у подчинённых подкашивались колени. Дома он не командовал — он просто жил по тем же правилам, что и на службе. Порядок во всём. Режим. Дисциплина. Мать, Ирина Алексеевна, работала хирургом в городской больнице. Красивая, но вечно уставшая женщина с холодными руками и тёплыми глазами. Она почти не бывала дома — ночные дежурства, экстренные операции, бесконечные истории пациентов, которых она спасала, но редко когда вспоминала потом. Арсения воспитывали как будущего солдата. Книжки про войну, фильмы про разведчиков, никаких нежностей и «сюсюканий». — Мужчина должен уметь терпеть, — говорил отец, когда маленький Арсений разбил коленку и разревелся. — Слезы — для слабаков. Он запомнил это на всю жизнь. В пять лет он уже знал, как правильно складывать вещи в шкафу — так, чтобы форма не мялась. В семь — что за двойку в школе последует долгий разговор о том, «кем ты вообще вырастешь», и этот разговор страшнее любого ремня. В десять — научился готовить себе яичницу, стирать носки и гладить рубашки, потому что мать на смене, а отец на учениях. У Арсения никогда не было нормального детства. Не было друзей, с которыми можно лазить по гаражам. Не было первой любви в пионерском лагере. Не было бессмысленных гулянок до утра. Была секция самбо, где его колотили старшие мальчишки, а он вставал и снова лез в драку, потому что отец сказал: «Поповы не сдаются». Были дополнительные уроки английского с противной учительницей, которая пахла старыми духами. Была жизнь, расписанная по часам. Иногда он смотрел в окно на соседских пацанов, которые гоняли мяч во дворе, и чувствовал что-то, что не умел назвать. Может, зависть. Может, обиду. А может, просто усталость. В старших классах Арсений изменился. Не внешне — внешне он всё так же был худощавым, высоким, с резкими чертами лица, которые девчонки находили «интересными». Изменилось что-то внутри. Появилась та самая холодная отстранённость, которая позже станет его визитной карточкой. Он хорошо учился. Не потому, что любил учёбу — просто привык делать всё хорошо. Учителя хвалили его «усидчивость» и «взрослость не по годам». Никто не знал, что по ночам он лежит в темноте и смотрит в потолок, слушая, как за стеной ссорятся родители. Отец требовал от него военной карьеры. Мать молчала, но в её глазах сквозило: «Делай, как он говорит, не спорь, легче будет». — Поступишь в военное училище, — сказал Сергей Викторович за ужином. Даже не спросил. Утвердил. Арсений кивнул. А на следующий день принёс домой заявление о поступлении на юридический факультет. Гражданский, гражданский вуз. Отец тогда долго молчал — сжал челюсть, посмотрел на сына так, будто видел его впервые. А потом сказал: — Делай что хочешь. И вышел из кухни, не оглядываясь. Мать потом пробовала заговорить об этом, но Арсений отрезал: «Тема закрыта». В тот вечер он впервые почувствовал что-то вроде свободы. И сразу же испугался её. Потому что быть свободным означало нести ответственность за свой выбор самому. А он не привык ошибаться. Юридический факультет оказался серым. Серые стены, серые лица преподавателей, серая бесконечная зубрёжка статей. Арсений учился хорошо — опять же по привычке. По вечерам подрабатывал в ночном клубе вышибалой. Не потому, что нужны были деньги — отец исправно переводил ему на карту. Просто хотелось проверить себя. Посмотреть, сможет ли он удержать пьяного амбала с битой. Смог. В свободное время он читал книги по криминалистике. Не по программе — просто так, для себя. Интересовался почерками, мотивами, психологией преступников. Это было похоже на разгадывание сложного пазла, и ему нравилось собирать его по кусочкам. На третьем курсе он понял, что не сможет быть адвокатом. Сидеть на стороне защиты, выгораживать тех, кто разбил чужую жизнь — нет. Не его. Он хотел другого. Хотел ловить. Ходить по следу, как охотник. Смотреть в глаза тем, кто переступил черту. Он перевёлся на следственный факультет. Отец, узнав об этом, сказал только: Ты взрослый. Решай сам. И положил трубку. Арсений не обиделся. Он уже привык. С этого момента его жизнь разделилась на «до» и «после». После универа была стажировка в районном отделе. Ничего героического — мелкие кражи, пьяные дебоши, «пальто пропало из раздевалки». Старшие коллеги смотрели на стажёров как на пустое место. — Посидите в архивах, — сказал старлей с вечно уставшими глазами. — Подышите пылью. Может, через пару лет дадим вам что-то серьёзное. Арсений не стал ждать. Первое дело, которое он вёл сам, было обычной квартирной кражей. Похитили телевизор, ноутбук и бабушкины серёжки. Соседи ничего не видели (или не хотели видеть). Камер во дворе не было. Отпечатков — ноль. Коллеги махнули рукой: «Обычное дело, спишут, срок давности пройдёт». Но Арсения это бесило. Он пересматривал опросы по десять раз, ездил к потерпевшим снова и снова, ходил по окрестным магазинам, спрашивал, не продавал ли кто подозрительный краденую технику. Зацепку нашёл через три недели. В маленьком ломбарде на окраине всплыли бабушкины серёжки — их сдал какой-то парень через два дня после кражи. Арсений взял фоторобот (научился составлять ещё на втором курсе), обошёл дворы, показал местным алкашам. Один из них узнал: «Это ж Витька, он из соседнего дома». Витька оказался соседом потерпевших. Знал код домофона, видел, где ключи лежат — заходил воды попить, когда бабушка пускала. Сдал всё за бутылку дешёвого виски и поход в кальянную. Дело раскрыли. Начальник отдела похлопал Арсения по плечу и сказал: — Молодец, Попов. Из тебя выйдет толк. Арсений не улыбнулся. Он просто взял следующее дело. И следующее. И следующее. Годы шли. Трупы, допросы, бессонные ночи. Арсений стал лучшим не потому, что хотел славы или повышения. А потому, что не умел иначе. Каждая недосказанность, каждый пробел в деле выводили его из себя. Он пересматривал улики по десять раз. Допрашивал свидетелей до хрипоты. Ездил на места преступлений в три часа ночи, когда весь город спал. Коллеги говорили: «Попов, ты сгоришь. Никто не вывозит такого графика». Он не слушал. У него была цель: раскрывать дела на сто процентов. И он её достигал. Повышение пришло быстро. Сначала старший следователь, потом особо важные дела. В двадцать восемь его назначили ведущим по округу. В тридцать о нём уже говорили как о лучшем в городе. Но успех имел свою цену. Арсений перестал замечать, как течёт время. Закаты, рассветы, смены сезонов — всё это слилось в одну сплошную серую полосу работы. Он просыпался с мыслью о делах. Засыпал с ней же. Между делом забегал в магазин за хлебом и кофе. Иногда забывал поесть — потом нагонял бутербродами в машине по дороге на очередной вызов. Друзей у него не было. Не осталось. Те, с кем он учился, давно обзавелись семьями, детьми, ипотеками. Они звали его на шашлыки, на дни рождения, на футбол по выходным. Арсений вежливо отказывался: «Нет времени, извините, дело горит». Они перестали звонить. Он не заметил. Отношений у Арсения было немного. Он не умел быть мягким, не умел говорить красивые слова, не умел обещать то, что не сможет выполнить. Женщины сначала тянулись к нему — высокий, красивый, загадочный следователь. Но быстро понимали, что за этой загадочностью скрывается обычная неспособность к близости. Первая девушка, Катя, была с ним ещё на четвёртом курсе. Влюбилась в его профиль и холодный голос. Продержалась полгода. Ушла со словами: «Ты как робот, Арсений. Интересно с тобой разговаривать, но жить — невозможно. Ты не чувствуешь. Ты анализируешь». Она не ошиблась. Арсений и правда не умел «просто чувствовать». Ему нужно было всё разложить на составляющие: причина, следствие, мотивация. Даже в любви — если это вообще можно было назвать любовью. Вторая, Настя, была коллегой. Следователь из соседнего отдела. Понимала его с полуслова, не обижалась на опоздания, не ждала романтики. Им казалось, что это идеальный союз. Вместе работали, вместе ужинали в дешёвых кафе, иногда оставались друг у друга на ночь. Без обязательств. Но однажды Настя сказала: — Арсений, ты меня вообще любишь? Он замер. Думал несколько секунд. Слишком долго — она заметила. — Всё ясно, — сказала она. — Не отвечай. Перед уходом она добавила: — Ты не умеешь любить. Ты умеешь только работать. Знаешь, это не круто. Это диагноз. Хлопнула дверь. Арсений остался в пустой квартире, слушая тишину. И понял, что она права. Он действительно не умел любить. Или просто забыл, как это делается. После расставания с Настей Арсений решил, что ему лучше одному. Не тратить время на ерунду, не отвлекаться от дел. Сосредоточиться на том, что у него получается лучше всего — на работе. Он купил небольшую квартиру в спальном районе, без излишеств. Стены голые, мебель минимальная — диван, стол, шкаф. Никаких фотографий, никаких безделушек, напоминающих о прошлом. Идеальное пространство для человека, у которого нет ничего, кроме работы. По выходным он спал до обеда — отсыпался за всё неделю. Потом заставлял себя выйти на улицу, пройтись по парку, купить продукты. Иногда заходил в кино — один, потому что звать было некого. В такие моменты на него накатывало странное чувство. Что-то среднее между тоской и апатией. В голову лезли мысли: «А что дальше? Раскрою это дело — следующее. Поймаю этого маньяка — появится новый. И так до пенсии? И потом что? Сидеть в пустой квартире и смотреть в стену?» Он гнал эти мысли. Переключался на работу. Включал телефон, читал сводки, искал закономерности. Потому что работа была единственным, что удерживало его на плаву. К тридцати пяти годам о Попове ходили легенды в управлении. Говорили, что он видит ложь за километр. Что любой преступник, сев напротив него, начинает валить всё как на духу. Что он не берёт взятки, не идёт на компромиссы и не закрывает дела «для галочки». Никто не знал, чего ему это стоило. Трёх нервных срывов (он скрывал их ото всех). Двух язв желудка — постоянный кофе и недоедание сделали своё дело. Бессонницы, которая стала хронической. И пустоты внутри, которую ничем нельзя было заполнить. Он стал лучшим. Но заплатил за это всем, что у него было. О Кровавом Дьяволе Арсений услышал за месяц до того, как дело передали ему. Первое убийство. Второе. Третье. Четвёртое. Каждое новое — холоднее предыдущего. Ни зацепок, ни свидетелей, ничего. Когда Стас Шеминов вызвал его в кабинет и сказал: — Попов, это дело твоё. Бери любого в помощь, разбирайся. Арсений кивнул. Не отказался. Он никогда не отказывался от сложных задач. — Возьму стажёра, — сказал он тогда. — Какого-нибудь, чтобы бумажки подписывал. Стас усмехнулся: «Есть у меня один на примете. Шастун. Два года в архивах маринуется, рвётся в бой. Возьмёшь?» Арсений пожал плечами: «Без разницы». Он не знал, что этот «рвущийся в бой» Шастун перевернёт его жизнь с ног на голову. Что этот мальчишка с дрожащими руками и упрямым взглядом заставит его почувствовать то, что он похоронил много лет назад. Он не знал. И, наверное, если бы знал — всё равно согласился бы. Потому что это было интересно. Первый раз за много лет — интересно.

***

—Здравствуйте!— не очень громко поздоровался Шастун.Сегодня была пасмурная погода,из за чего настроение было что то между средним "пиздец,все плохо" и "жить можно".—Как у вас настроение? —Шастун,а я смотрю ты прям сияешь.—мужчина оскалился и посмотрел на парня.у Попова как раз таки настроение на уровне "мы все умрем через пять минут",и его бесило все.И Антон не исключение.Тот слишком выглядел неряшливо,такое чувство,что он никогда не слышал слова утюг и расческа.И эти кудряжки,которые так смешно упали на его лоб,зелёные как изумруд глаза.Раздражает.—На улице дождь?Или ты решил поваляться в канавах местных? —Вообщето там дождь.—Обиженно пробурчал Шастун и уселся за стул.Но ту Попов резко встаёт и идёт к куртке. —Я передумал,пошли.

***

Дождь не прекращался. Он лил с самого утра — мелкий, противный, какой-то липкий. Не тот весенний, после которого пахнет свежестью, а осенний — холодный, серый, пробирающий до костей. Антон стоял на крыльце участка и смотрел на лужи, которые разрастались прямо на глазах. Вода стекала с козырька, образуя маленький водопад. — Ну чего встал? — Арсений вышел следом, на ходу застёгивая куртку. Без зонта. Он вообще никогда не брал зонт, Шастун уже заметил. — Пошли. — Куда? — спросил Антон, хотя уже знал, что бесполезно спрашивать. Попов всё равно не объясняет заранее. — Проветриться, — коротко бросил тот и зашагал вниз по ступенькам. — В дождь? — А ты предлагаешь сидеть в духоте и смотреть в монитор, пока у меня глаза не вытекут? У меня от этих бумажек голова раскалывается. Иногда полезно сменить обстановку. Мозг начинает работать иначе. Антон не ответил. Просто вздохнул и побрёл следом, стараясь не отставать и не смотреть, как дождь стекает по широким плечам напарника, как вода собирается в складках его тёмной куртки. И почему он вообще на это смотрит? Идиот. Они свернули за угол. Прошли мимо припаркованных машин, мимо мусорных баков, которые сиротливо жались к стене. Дождь усилился — теперь он не просто моросил, а хлестал по лицу, заставляя щуриться. — Куда мы идём-то? — повторил вопрос Антон, когда они оказались у входа в небольшой сквер. — Гуляем, — отрезал Арсений. — Не нравится — иди назад. Шастун промолчал. Идти назад под таким дождём было так же мокро, как и идти вперёд. Да и оставлять Арсения одного после сегодняшнего разговора в кабинете он не хотел. Хотя тот вряд ли нуждался в компании. И тем более в его компании. Сквер за управлением днём выглядел уютно — деревья, скамейки, дорожки, посыпанные гравием. Но в такую погоду он превращался в серое, безжизненное пространство. Лужи отражали мутное небо. Ветки деревьев низко свисали, роняя крупные капли. Редкие прохожие торопились по своим делам, пряча лица под капюшонами, никому не хотелось задерживаться здесь под этим бесконечным дождём. — Знаешь, в чём проблема этого дела? — спросил вдруг Арсений, не оборачиваясь. Он шёл чуть впереди, и Антон видел только его спину. — В том, что нет зацепок? — осторожно предположил Шастун. — В том, что мы мыслим шаблонно. — Попов остановился, поднял лицо к небу, и дождь заструился по его щекам, по подбородку, по шее. Он не щурился. Казалось, ему вообще всё равно. — Смотрим на одно и то же, ищем привычные схемы. А он — не шаблонный. — Вы думаете, он специально запутывает? — Я думаю, он умнее нас. — Арсений повернулся, и Антон увидел его лицо — бледное, сосредоточенное, с каплями воды на ресницах. — Пока что. Эти слова повисли в воздухе. Шастун поёжился — то ли от ветра, то ли от того, что в голосе Арсения впервые за долгое время прозвучало нечто похожее на уважение к противнику. Они пошли дальше. Прошли мимо старой скамейки, покрашенной выцветшей зелёной краской. Мимо качелей, которые скрипели на ветру — жуткий, металлический звук, от которого по спине бежали мурашки. Мимо детской песочницы, где вода смешалась с песком, превратившись в серую жижу. Антон почти успокоился. Дождь перестал казаться таким противным. Тишина, только шаги по мокрому асфальту, только редкие капли, срывающиеся с веток. Арсений шёл впереди, и его уверенная походка действовала успокаивающе. Всё под контролем. Всё хорошо. А потом что-то пошло не так. Он не услышал шагов. Не увидел тени. Не почувствовал запаха. Просто вдруг кто-то вырос из ниоткуда — будто материализовался из дождя. И Антона с силой толкнули в грудь. Толкнули так, что он не устоял на ногах, взмахнул руками и полетел на мокрый асфальт. — Ах ты— Слова застряли в горле, потому что в следующий миг над ним уже нависла тёмная фигура. Лица не разобрать. Капюшон, надвинутый до самых глаз. Маска — чёрная, без единого просвета. Только тень, только силуэт. Но от этого силуэта веяло такой холодной, животной злобой, что у Антона перехватило дыхание. Резкий запах — пот, металл, старая одежда. Рука взметнулась вверх, и в тусклом свете уличного фонаря блеснуло лезвие. Длинное, узкое, с каплями воды на стали. — Арсений! — крикнул Шастун, выставляя руки в защитном жесте. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Но Арсений был уже рядом. Он появился будто из воздуха — перехватил руку нападавшего, попытался вывернуть, заломить за спину. Попов был сильным, тренированным, но этот оказался не слабее. Тварь вырвалась, ударила локтем в челюсть, и Арсений отлетел в сторону, приложившись спиной о мокрую скамейку. — Тварь, — прошипел он, вставая и вытирая разбитую губу. Нападавший не стал задерживаться. Он посмотрел на Антона — один короткий, ледяной взгляд из-под капюшона. Что-то мелькнуло в этих глазах. Любопытство? Удовольствие? Шастун не успел понять. Фигура развернулась и побежала — быстро, бесшумно, ловко перепрыгивая через лужи, скользя по мокрому асфальту. Ещё секунда — и он растворился в серой пелене дождя, будто его и не было. Антон лежал на спине, тяжело дыша. Дождь хлестал по лицу, вода затекала за шиворот, под куртку, под футболку. Холодно. Очень холодно. Но не от дождя. От страха. От осознания: он был в двух секундах от смерти. — Ты как? — Арсений подбежал к нему, опустился на корточки, схватил за плечи. Голос — впервые за всё время — дрогнул. В нём прозвучало что-то живое. Беспокойство. Страх. — Смотреть на меня! Живой? — Живой, — выдавил Антон, пытаясь отдышаться. Воздух не слушался, лёгкие жгло. — Я живой... Попов помог ему подняться. Руки у Арсения были тёплыми — горячими, сквозь мокрую куртку Шастун чувствовал их тепло. Несколько секунд он просто стоял, опираясь на напарника, пытаясь заставить сердце биться ровнее. — Дыши, — приказал Арсений. — Глубоко. Медленно. Антон кивнул и сделал несколько вдохов. Вода капала с волос, стекала по лицу, но он уже не замечал. А потом его взгляд упал на асфальт. Прямо под тем местом, где только что стоял нападавший, валялся маленький баллончик с краской. Чёрный, с потёртой этикеткой, с заляпанной крышкой. Антон нагнулся, поднял его. Пальцы дрожали — баллончик едва не выскользнул, но он удержал. — Арсений, — тихо сказал он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Посмотрите. Он поднёс баллончик к свету фонаря. Надпись на этикетке стёрлась до неузнаваемости, буквы расплылись от влаги. Но это было не главное. Главное — капли краски на самом баллончике. На корпусе, на крышке, на донышке. Красной краски. Той самой, что они видели на стенах. Следы борьбы — нет. Просто краска. Та же фактура. Тот же оттенок. Антон провёл пальцем по баллончику, и на подушечке остался кроваво-красный след. — Чёрт, — выдохнул Арсений, беря улику в руки. Он поднёс её к лицу, повертел, понюхал. — Чёрт возьми, Шастун. Он перевёл взгляд на Антона, потом на баллончик, потом в ту сторону, куда скрылся нападавший. — Он выронил это. Когда... когда нападал. — Или специально, — тихо добавил Антон. — Оставил нам. — Зачем? — Не знаю. Может, играет. Может, издевается. Или ошибся. Арсений сжал баллончик в кулаке так, что костяшки побелели. Он зачем-то посмотрел на небо — дождь всё так же хлестал по лицу, размывая следы, размывая улики. Ничего не смыл. Улика была здесь. В его руке. — Физическая улика, — сказал он, словно пробуя слова на вкус. — Первая за всё время. Антон вытер лицо рукавом. Куртка уже промокла насквозь, толку никакого. — Он мог меня убить, — вдруг сказал он. — Удар, и всё. Но не стал. Почему? Арсений посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В голубых глазах — лёд, тревога, какая-то нечитаемая мысль. — Не знаю. Но узнаю. — Он спрятал баллончик во внутренний карман куртки, застегнул молнию. — Теперь у нас есть зацепка. Настоящая. И я этого ублюдка найду. Он развернулся и зашагал обратно к участку. Быстро, широкими шагами, не оглядываясь. Антон постоял ещё пару секунд, глядя в серую стену дождя. Кто-то смотрел на него. Он чувствовал это всем телом — чужой, холодный взгляд из темноты. Из капель. Из ниоткуда. — Ты идёшь? — окликнул Арсений издалека. — Иду. Он догнал напарника. Они пошли рядом. Дождь не стихал. И почему-то Антона не покидало чувство, что это только начало.