Чёртова рубашка

В ванне было хорошо. Миша вообще не был любителем этих мыльно-рыльных процедур, всё побыстрее да побыстрее, с волосами только иногда приходилось заморачиваться. В такие моменты он жалел тех несчастных девушек и женщин, что тратили столько времени и сил на эти шампуни-бальзамы-маски-хуяски, а их мужики ещё и выёбывались. Попробуйте, блять, постойте на карачках и спину потом разогните, ещё и с феном покрутитесь у зеркала. Но сегодня почему-то хотелось. Сил не было совершенно, то ли батарейка садилась, то ли сердце. Миша хмыкнул сам себе и откинул голову на бортик, прикрыв глаза. Даже воды горячей было лень добавить, так и лежал уже с полчаса. Никто выгонять всё равно не будет, в квартире стояла такая непривычная тишина. Может, и правильно Олька сделала, что девочек забрала и к матери свалила, хоть и скучал Миша по ним жутко. Нечего им смотреть, как брешатся который месяц. Сашка-то, может, и не запомнит ничего, а вот Настя всё видит и понимает. Не везёт ей с отцами, что поделать. Всё-таки собрав себя в кучу, Миша наскоро сполоснулся и вылез из ванны, едва не навернувшись на мокром полу. Бля, тут-то вода откуда? Он варварски протёр рукой запотевшее зеркало и скорчил рожу. Красавчик, пиздец, конечно. Последние месяцы он существовал на каком-то автопилоте: автобус — гостишка — доза — бухло — вынос мозга — концерт — гостишка — опять доза, а дальше — зависело от степени заёбанности. Вроде так сильно уже не ломало много лет, осталась привычка, что ли, уёбищная. Чтобы сильно не думать ни о чём. И ни о ком. Заёбывать уже стало, ну сколько можно-то, в конце концов. Он мужик или баба, которая в слезах бегает за своим долбоёбом-мужиком, а ему похуй, уже другую нашёл давно и живёт припеваючи? Миша сел на бортик и потянулся к сигаретам на стиралке. Взгляд зацепился за яркое пятно… А, точно. Вчера вмазался — и ностальгия нахлынула, чтоб ей пусто было. А как снимал её, вообще не помнил. Миша провёл рукой по грубоватой потрескавшейся ткани, по плотным швам на боках. Как сейчас в голове стоял тот дурацкий диалог с мамой: «А чего Андрюша так с размером напутал?», «Мусь, ну можно же что-то сделать?». И не сказать ей было, что не напутал вовсе, а не для Миши вообще делал, потому что Миша закозлился, Миша панк же, куда панкам в таком цветастом ужасе выступать. Это Андрею… Андрей всегда ярким хотел быть, хоть и херовато у него получалось. Бегал по сцене среди их монохрома весёлым разноцветным пятном, а у Миши при взгляде на это всё будто и чернота внутри немного отступала. И как иногда хотелось присвоить эту яркость себе, но принципы, принципы. Андрей тогда до ужаса расстроенно обыскивал гримёрку, то и гляди был готов разреветься, губа дрожала даже. Миша тогда с каменным лицом помогал искать, знал же, что на него в жизни никто не подумает, и так добила эта расстроенная моська, что почти готов был вернуть пропажу, а вместо этого купил в ларьке их горе-художнику на последние деньги две бутылки пива и толкнул в плечо, мол, чё расклеился, ещё нарисуешь. Идиотизм. Миша не всегда помнил, что вчера было, а тот день отпечатался чётким пятном. И как рубашка вообще пережила все переезды, с Мишиной-то суперспособностью терять всё и самому потеряться в довесок? Знакомые нарисованные морды смотрели то ли с презрением, то ли с жалостью. Миша не любил ни того, ни другого, и, недолго с собой поторговавшись, нацепил на себя рубашку и пригладил снизу. Смотрелось комично, с торчащим обвисшим членом и волосатыми ногами, но он закурил и уселся на бортик, забивая на всё. Подвинул жившую здесь пепельницу поближе и уставился в стену. Опять мысли, мысли, мысли, куда бы их затолкать подальше уже, чтобы мозг не ебали с таким усердием. Мысли, словно по заказу, прервал стук в дверь. Не стук даже, а откровенный долбёж. Это что ещё за конченый припёрся, звонки для кого придумали, в конце-то концов? Миша чертыхнулся, потушил наполовину выкуренную сигарету и встал, потянувшись. Лучше бы, блять, не вставал, потому что от знакомого голоса, который не слышал почти год, всё внутри скрутилось и замерло. — Миха! Выходи! Твою же мать. Именно сейчас, именно вот нахуя ты, блять, вообще пришёл? Миша ломанулся в спальню, на ходу стягивая рубашку, и попытался вспомнить, где валяются джинсы. Опять почти поскользнулся, влетев в шкаф, кое-как затолкал рубашку и влез в удачно выпавшие с полки треники. И так сойдёт, не слишком уж важные люди его требуют. А руки тряслись просто потому, что накатил пива с утра, да. На автомате поправив мокрые волосы, Миша открыл дверь. — Ты ебанутый, что ли? Примерно так приветствуют бывших друзей спустя год молчания, браво и бинго. Но Миша ни о чём не жалел, злорадно наблюдая за багровым лицом Князя, занёсшим руку для очередного удара. Вот бы ещё ударил и пизданулся назад, смеху-то было бы. — Так ты не слышишь нихуя. Я уже минут пять долблюсь. — Так, может, я открывать тебе не хочу, не думал? Чё пришёл? — Миша надеялся, что голос его не выдаст (и что он не пялится так откровенно). А пялиться было на что, да и всегда было, чего греха таить. Но никому об этом знать совершенно не нужно. — Шмотки свои забрать, — Андрей не сбавлял тон и выглядел даже смешно немного. Миша всеми силами не давал губам расползтись в улыбке. Растрёпанный почему-то, словно со своего Купчино бежал, чтобы долбиться в дверь мудака Горшка, в тоже будто наспех надетой толстовке. — Точно ебанулся, какие ещё шмотки? — Которые ты у меня постоянно пиздил. — Да как ты заебал орать! — Миша грубо дёрнул Андрея в прихожую и захлопнул дверь. — То есть, ты припёрся за какими-то тряпками? Совсем поджимают бабки, да? Андрей вскипел ещё больше, потирая руку, и будто неловко затоптался на месте. Его взгляд остановился где-то на уровне Мишиной груди, и Миша почти инстинктивно скрестил руки. И правда, как баба, стеснение проснулось, что ли? — Ничего мне не поджимает. Своё хочу забрать, и всё. — Да я уже покидал всё. Нахер мне твоё нужно вообще? — и джинсы, и футболка, и пара других рубашек, бриджи вроде ещё… Или это уже Князь у него спиздил и с боем вернул? Ну нравились они Мише, ну выступал в них частенько, потом на интервью ржали, что шкаф один на всех. На двоих, точнее. По молодости вообще не парились, где чьё, не воняет сильно — и славно. Потом в комплекциях нечасто сходились, но умудрялись друг у друга подворовывать. Да и не жалко Мише было, наоборот, в груди теплилось странное чувство каждый раз, когда Андрей на сцену в его футболках выходил. И лез под руку то и дело, и притирался близко, по синей грусти обниматься лез совсем вплотную, чтобы ни миллиметра расстояния — а что, друганы же закадычные, кто что им сказать мог. Если бы ещё Андрей против был, может, Миша и не лип бы так сильно. И этот сучёныш как чуял ведь, знал, что никто ничего не покидал, припёрся же. Стоял тут, потупившись, глаза мозолил, и никак Миша наглядеться не мог, хоть и уговаривал сам себя ну хоть капельку нужной злости выдавить. А она будто растворилась по щелчку, и обиды куда-то исчезли. За какие грехи и за какие молитвы ему так в жизни свезло? — Ты когда пиздишь, у тебя ноздря левая дёргается, — Андрей едва пальцем в нос не зарядил, так и замер с протянутой рукой, а у Миши аж зазудело всё. Не вести же себя как собака помойная, на любую ласку кидаться, хотя тебя пару часов назад отпинали и кинули подыхать. — А у тебя ничё не дёргается. Славно пиздишь всегда, актёр помер в тебе, зря от Тодда отказался-то, — Мишу уже было не остановить, сколько терпел, сколько терпел… — Судья бы тебе подошёл, а не священник, тоже падла пиздливая… — Миш, опять? — Снова, бля. — Отдай вещи и разойдёмся уже, будто не виделись, ну что тебе стоит-то, блять? Или в кайф говниться опять? Хотя тебе-то в кайф, да, — Андрей облокотился о стену и как-то тяжело вздохнул: — Я ни о чём не попрошу больше. А вот так делать совсем нельзя. Миша и без этого давно на грани хоть всё отдать, лишь бы тут ещё постоял, и даже поскандалить было как глоток свежего воздуха в этой промозглой жиже. Обычно яркие голубые глаза больше не блестели, усталостью сквозило за километр, хоть Миша и думал, что совсем перестал Андрея чувствовать. Как тут не чувствовать, когда внутри бурлит столько всего, как только сдержать этот ураган мыслей, слов и желаний и не показаться ещё большим дебилом, каким был постоянно? Миша молча прошёл в комнату и открыл шкаф. За спиной раздались тихие шаги и замерли на ощутимом расстоянии. Руки снова затряслись, как у алкаша какого. Ах да. — Я же говорил, пиздишь, а ты не верил, — голос Андрея неожиданно раздался прямо за плечом, и Миша с трудом подавил дрожь, выуживая с отдельной, блять, полки все воспоминания, в основном дурацкие и смешные, но где-то в самом дальнем углу сердца они грели в крайне сложные моменты. — О, откуда у тебя такое, от девчонок, что ли? — стопка вещей так и выпала из рук. Миша резко развернулся, но уже было поздно. Блядство. Верным решением было бы приложить Андрея со всей дурацкой мочи о шкаф, а потом сказать ему, что сам ходить разучился, и вообще не умел ни хера, и привиделось тут ему всё, но Миша не мог двинуться с места и совсем забыл, как дышать. Под грудью и правда что-то защемило. Таким потерянным он Андрея не видел давненько, даже когда браковал все стихи одни за другими, даже когда музыку запретил приносить — тот всё равно храбрился и ёршился, отстаивая своё. А сейчас стоял, будто ему снова двадцать один, он первый раз на сцене после армии, накачанный всеми видами алкашки в Там-Таме, и не знает, куда себя деть и что ему со всем этим делать. — Мих… Это чё, это откуда? — Андрей поднял на него глаза, и Миша почти увидел в них зачатки былых искорок. Когда он так смотрел, быть самому себе хозяином было ужасно сложно. Как же хотелось видеть эти искры постоянно, а не грузиться воспоминаниями, когда накроет. Миша почесал затылок и мимолётно понадеялся, что поток тупых вопросов закончится быстро, и они вообще проскочат этот диалог, но Андрей не отпускал рубашку, крутил её бездумно и рассматривал невидяще. И тут его осенило: — Это что, та самая? Которую из гримёрки тогда украли? Это чё, ты был? Мих? Стоило ли вообще пытаться отпираться, когда тебя поймали вот так? Мише не так стрёмно было нагло пиздеть, что он не нарк, что вот-вот завяжет. Ещё и глаза эти продолжали смотреть в самую душу. Лучше бы наорал и истерику закатил опять, проще было бы раз в сто, чем выдержать этот взгляд. Он такой уже видел. Видел и стремался, потому что сам так же смотрел. Видел после их совместных игрищ в «кто сильнее» в отражении зеркала, видел на случайных совместных фотках, где не успевал нацепить маску великого и ужасного Горшка, а оставался просто Мишей, видел на снятых на калькулятор концертах, которых за последние полгода нашёл на ютубе и пересмотрел столько, что тошно было. — Ну я, ё-моё, — выдал Миша почти шёпотом, а сам уставился в дверцу шкафа. Самому, что ли, о неё приложиться уже, пока время есть? — А искать ведь помогал, пиздов хотел всем раздать… — Андрей тоже прошептал и растерянно проморгался: — Зачем тогда? — Да захотелось, блин, чё ты. Понравилась она мне. — Да я бы тебе таких нарисовал не одну даже, попросил бы! Ты же сам говорил, что… что не твоё это. Расшил ведь даже, — Андрей с любопытством оглядел красные швы на боках и полоски ткани с черепушками. На его губах впервые появилась лёгкая улыбка, не усмешка даже, а именно улыбка. Тёплая такая, что Мише самому захотелось улыбаться. И так стало легко представить, что и не было последних лет, а душа у них по-прежнему одна на двоих. Что в ней нет места желчи и злобе. Как-то так себя Миша и чувствовал, когда эту рубашку надевал. — Так зачем украл-то? — повторил Андрей всё так же растерянно, но уже настойчивее. — Да твоя она потому что. Твоя, — рот работал гораздо быстрее, чем мозг, а тормоза остались где-то у входной двери. — У нас же тогда уже… хуйня какая-то началась. Я… — Миша всё же притормозил в слабой надежде хоть немного отфильтровать речь. — Я так этого боялся. Что ты уйдёшь ещё тогда. Решишь, нахуй тебе нужен друг такой, торчок немощный, группа нахуй нужна. А так, — он протянул руку к рубашке и дёрнул за ворот, — хоть какое-то ощущение, что ты рядом. И не бросишь точно. Миша боялся поднять глаза, переглядываясь с потёртым разбойником на рукаве. Сказанного уже не вернёшь, снова обнажил душу, особо не думая. И легче от этого совсем не становилось. — Да ты… — осипшим голосом начал Андрей, — дурак, что ли? Куда я… — Потом-то всё равно ушёл. — «И забрал часть меня с собой», но этого Миша решил не говорить вслух. Хотя чего терять-то, и так всё вывалил как на духу. Хуже уже не будет, не в первый раз, выкарабкается, не из такого дерьма вылезал. Но предательское сердце стучало всё сильнее, и жарко стало невыносимо. От пальцев на голом плече Миша вздрогнул и всё же посмотрел на Андрея. На миг показалось, что в чужих глазах снова всё такое близкое, понятное, родное. От чего Миша бежал с шестнадцати, когда впервые обнял чуть дольше положенного и никак не мог понять, почему расцепляться совсем не хочется. Почему от объятий, от громкого смеха, от дурацких ямочек на щеках внутри словно солнце появляется. Андрей моргнул, и Миша резко отмер. — А можешь… надеть, а? — вот Миша такими интонациями всегда девчонок очаровывал. И не понимал, отказывался понимать и принимать, почему сам, как заколдованный, повёлся в ту же секунду и взял рубашку уже в обе дрожащие ладони. От цепкого взгляда Андрея хотелось спрятаться в дальний угол и под ним же таять, как мороженое на ярком летнем солнце. Миша едва не запутался в рукавах и, наконец одевшись, уже сто раз пожалел, что не послал на хер. Тело резко показалось несуразным, будто и коротко было, и ворот давить начал, а Андрей продолжал молча смотреть потерянным взглядом, словно опять убежал в свои миры, а Мишу оставил мириться с этой реальностью. Не вывозит он реальности этой вашей, не вывозит. — Блин, а тебе идёт, — от прикосновений       к животу он весь сжался, но Андрей не затормозил, а провёл ладонью выше, к груди, чуть задержался на выпуклостях — и снова вниз, к бокам. Позорно громкий вздох Миша уже не смог сдержать, но Андрея это не остановило, а раззадорило ещё больше. И без того небольшое расстояние между ними стало совсем крохотным, подбородок щекотало такое же неровное дыхание, и Миша очнулся только когда чужие пальцы несмело погладили голую шею у ворота. — А ты чё… делаешь-то? — собственный голос ощущался таким незнакомым и вообще доносящимся откуда-то с другой планеты. — Запоминаю, — Андрей тоже словно был совершенно не здесь, — когда мне ещё такое покажут? Миша прикусил язык, чтобы не ляпнуть «да когда хочешь». Под ласковыми руками тело превращалось в желе, и он покачнулся, по инерции поймав Андрея за плечо. Нет-нет-нет, не вздумай… — Эт самое, прости. Увлёкся я что-то, — его совершенно бесстыжая ладонь продолжала свободно гулять по деревянным животу и груди, и Миша едва не проскулил, когда она исчезла. Андрей усмехнулся невесело: — Слишком давно тебя… Вот так, пожалуй, слишком давно. До тугого жаркого узла в животе, до распирающего сердце невнятного тепла, до дрожащих коленок. Или это всё старость и невралгия? И Паркинсон до кучи, раз расцепить пальцы на чужом плече так и не смог. И инсульт, когда рот не контролируется, и из него вылетает абсолютно непрошеное: — Ещё. Это никак не мог быть Миша, это кто-то другой покачнулся ещё ближе и склонил голову, словно делал так миллионы раз. Глаза Андрея опасно вспыхнули, и жидкое пламя понеслось по венам. Это как самый первый укол, эйфория погребает под собой, оставляя лишь оболочку и оголённые нервы. — Мих. Мишка. Терпение лопнуло, и Миша влетел в раскрывшиеся навстречу объятия, едва не зарядив в глаз. Руки совершенно бестолково шарили по взмокшей на спине толстовке, нос так привычно провёл по шее, слабо пахнущей гелем для бритья и так отчётливо самим Андреем. Миша не удержался и невесомо коснулся губами немного шершавой кожи. Ухо опалил тихий, но такой жаркий стон, Миша притёрся ещё ближе и с трудом заткнул себя всё той же манящей шеей. Собственные треники и так мало чего скрывали, с его-то размерами, а игнорировать бугор в чужих джинсах и такие наглые — и одновременно неловкие — движения бёдрами стало совсем невыносимо. — Блять… Ну ты что со мной делаешь, а? — Андрей запрокинул голову, крепко держась за плечи, и снова толкнулся бёдрами вперёд. И как вообще отказаться от такого откровенного предложения? — А ты? Мы как вообще до такого докатились, а? — сложновато было разговаривать и одновременно покрывать шею смазанными поцелуями, обмирая от каждого нового стона, но перестать? Ни за что на свете. Кого он там когда пидорами называл? Нет таких здесь. Здесь есть только два невменяемых, друг в друге потерявшихся ещё лет дцать назад, а обретших только сейчас. Андрей немного отстранился и обхватил Мишу за щёки. Провёл большими пальцами и уткнулся ему в лоб, тяжело дыша. — Я всё ещё могу развернуться и уйти. Я… для меня это не просто так всё, — последние слова утонули в еле слышном шёпоте. Андрей ощутимо напрягся, собираясь с мыслями, и даже поглаживания по спине его не расслабляли, так и стоял деревянным истуканом. — Лучше не знать тебе, Мих, не надо. — Может, я хоть раз без твоей подсказки решу, чё мне там надо, а? — никакого промедления больше, ни секунды, и Миша отпустил себя до конца, целуя поджатые губы. Вот оно. То, о чём думал в шестнадцать. То, что снилось в особо идиотских снах последние пару лет. То, что заталкивал грязными гадами куда поглубже, чтобы никогда не всплыло. Может, и не всплыло бы никогда, но невозможно же быть равнодушным, когда часть твоей души снова вернулась домой. И так трепещет в руках, хоть и пытается себя сдержать. Андрей всхлипнул в поцелуй, скользнул пальцами на затылок и грубовато вцепился в волосы так, что Миша прикусил его губу, тут же облизнув в извинениях. Ноги почти не держали, и он подтолкнул Андрея к шкафу, поцеловал уже увереннее. Руки сами собой пробрались под его толстовку, погладили мягкую кожу на боках, сжимали, тискали, как примагниченные. — Сними нахер, — Миша требовательно потянул толстовку вверх, вынуждая Андрея поднять руки, как кукла тряпичная. — Мишка, — он блестел зацелованными губами, и твою же мать, Миша сам себя филигранно наебёт, если скажет, что видел в этой жизни что-то красивее. Взмокшие потемневшие волосы, влажные глаза, припухшие красные губы и, наконец-то бля, ещё больше голой кожи. Андрей не отставал, лез под рубашку, приклеился губами куда-то к ключицам, легко их покусывал и срывал крышу всем собой. Ткань ужасно мешала чувствовать всё целиком, Миша кое-как освободил руки, чтобы уже раздеться наконец, но его прервало требовательное: — Нет. Оставь её. Ха, ну как же. Нет, Миша осознавал, что там не тело Аполлона, чтобы его разглядывать и не кривиться, но резко стало обидно. Кажется, все его мысли были написаны на лице, или это Андрей всё ещё умел считывать настрой, но он снова приник к губам, шаря руками по животу сильнее и приятно сжимая. Миша и не подозревал, что и такое может нравиться. — Если бы… Если бы я тебя в ней ещё тогда увидел… Дружбе бы точно конец настал, — Андрей тяжело дышал и опустил руку на пах, совсем легко поглаживая, а Мише и этого было достаточно, чтобы податься вперёд и зажать своевольную ладонь между ними. — Обиделся бы, наверное, сначала, а потом зажал бы где-нибудь, пока ты не очухаешься и не въебёшь. — Или выебу. — Так далеко я не заглядывал. Миша засмеялся, утянул этот пиздливый рот в очередной поцелуй и медленно попятился назад, дёргая Андрея на себя. Тот понятливо отлепился мокрой спиной от шкафа, в мгновение повалил обоих на удачно подвернувшуюся кровать и рьяно потянул треники с Мишиных ног. Член почти выпрыгнул из них, измазывая рубашку мокрой головкой, и Миша потянулся к его ремню. С пряжкой он справился быстро, а с застёжкой на джинсах пришлось помучиться. Он заматерился вполголоса, и Андрей бросился помогать, путаясь в руках и едва не выпрыгивая одновременно из джинсов и трусов, когда молния поддалась. Миша видел его голым бесчисленное количество раз, но теперь всё было как впервые, и ужасно тянуло всё облапать и ощупать. И почти безволосую грудь с торчащими сосками — он пропустил их между пальцами, и сдавленный стон Андрея выстрелил сразу в мозг, — и живот, который и раньше не гнушался трогать, несмотря на чужие возмущения. Полноватые упругие бёдра, которые так и хотелось разукрасить следами от собственных пальцев… Попялиться ещё Андрей не дал: он облизнул ладонь, широко высунув язык, и у Миши закружилась голова. Почему-то до сих пор казалось, что он в приходе, но, когда влажная ладонь наконец-то сжала сразу оба члена, головки соприкоснулись, по телу будто током ёбнуло так смачно. Из последних сил Миша потянул Андрея на себя и впился в губы, пока тот медленно надрачивал. Рубашка ужасно мешалась, вся спина взмокла, но оторваться от такого Андрея, еле держащегося на одной руке, стонущего в рот на одной ноте, было решительно невозможно. И как он без этого жил раньше? Комнату заполонили хлюпающие звуки, бившие по мозгам, и рука Андрея уже быстрее скользила по членам. Они уже даже не целовались, дышали друг другу в губы из последних сил, но каждый раз, когда Миша чувствовал, что вот-вот, что всё уже, Андрей притормаживал, задевая головки большим пальцем и размазывая смазку по ним. Садист херов, никакое сердце не выдержит таких скачек. Тело было таким ватным, и Миша не успел среагировать, когда рука Андрея вдруг исчезла, и он сполз вниз, с размаху насадившись на член ртом. Понятно было, что опыта ноль, вряд ли каждую субботу Андрей таким занимался: он царапнул чувствительную кожу зубами, закашлялся, но для Миши этот неловкий и неумелый отсос был самым лучшим в жизни. Он гортанно простонал и уложил руку Андрею на голову, вплетая пальцы в короткие волосы. Даже затыкать себя не хотелось, мужики же не стонут, а дышат, стиснув зубы, но как тут вообще себя контролировать, когда сбывается пусть и не осознанная, но давно желанная мечта. — Как же ты стонешь, блять, — Андрей оторвался от члена, восстанавливая дыхание, и один вид его раскрасневшихся губ и застывшей слюны в их уголках лишал последних мозгов. Впрочем, долго любоваться таким собой он не позволил и снова обхватил головку губами и задвигал головой быстрее, немного приноровившись. — Андрюх, Андрюш… Сюда иди, не могу больше. Перед глазами стало ещё мутнее, а от навалившегося тела низ живота скрутила судорога, и Миша кончил от одного прикосновения к ноющему члену. Андрей догнал его через пару мгновений, потеревшись о бедро, и обмяк, даже в бок не скатился. И как же это было охуенно — чувствовать его вот так, устало поглаживая спину и целуя мокрый висок, пока он тяжело дышал в шею. — Ща я слезу, подожди… — Не-а. Так заебись, — для пущей уверенности Миша обнял его двумя руками, ещё и ногу кое-как закинул на бедро. Как бы не затекла потом, но сейчас на это было плевать. Андрей чуть повернул голову и уставился в глаза. Даже его ресницы слиплись от пота, и Миша, повинуясь внезапному порыву, легко прикоснулся губами к его лбу и щекам и так и замер. Туман в голове медленно рассеивался, и, когда Андрей зашевелился, Мише снова стало страшно. Что сейчас оденется и свалит, снова пошлёт куда подальше, всем распиздит, что Горшок по мужикам, что стонет, как баба… Хотя ладно, об этом уже давно распиздил, Миша даже обижаться перестал. И где только слышал, говнюк эдакий. И пока Миша гонял туда-сюда вернувшийся поток мыслей, пока чернота снова медленно заполняла его, Андрей всего лишь улёгся рядом и повернул буйную Мишину голову к себе. В его светящихся глазах было столько всего, и, опережая новые загоны, он приблизился, потёрся носом о нос и оставил на губах короткий поцелуй. То есть, можно. Миша не стал размениваться и притянул его ещё ближе, целуя по-нормальному, чувствуя отголоски собственного вкуса, но было так похуй. Не панк он, что ли, в конце концов? Андрей расслабился ещё больше, скользнул в рот языком, и в паху снова потеплело. Это чё, и на второй заход сможем? — А, это самое, — Миша с трудом оторвался и серьёзно посмотрел в голубые глаза, — реально бы завалил, если бы я раньше? — Реально, — Андрей усмехнулся, поглаживая Мишу по плечу, — я и так из последних сил держался все эти годы. Наверно, меня поэтому так и переебало, когда ты скакал передо мной, чувствовал, будто в стрипуху пришёл. Но нельзя же, и как бы мы потом? — Да вот как сейчас. Заебись же. — Да я же не думал, что ты тоже, — он опустил глаза. — Может, и надо было раньше, и не пришли бы… к этому всему. Я и за шмотками шёл, думаешь, потому что нужны они пиздец были? Ну да, забрал бы, только… себя всё равно оставил. В его голосе была такая неприкрытая тоска, и Миша наконец осознал, как ему могло быть тяжело. Что не одного Мишу прибило бетонной плитой после их вынужденного разрыва, не одному ему хотелось побольнее ударить, чтобы, как в дурацкой «Скале», понял, кого потерял. Кружили вокруг друг друга как самцы павлинов в брачный период, кто больше хвост распушит, кто больше покажет, какой он весь из себя. Справлялись, как получалось. — Дай сейчас-то сниму, вспрела уже вся, — Миша заворочался, пытаясь вылезти из-под загребущих рук, но Андрей опять не дал и с новыми силами крепко поцеловал. — Да Андрюх, ё-моё! — Успокойся ты, равно изговняли. — Бля. На подоле рубашки красовались застывающие потёки спермы, и стало одновременно жалко испорченную вещь — и до мурашек волнительно от мысли, что это словно ебучее скрепление их связи. Судьбою им посланной связи. — Не отмоется ж теперь… — Я тебе ещё нарисую такую. А эту… храни, как девственница после первой брачной ночи. — Ага, родителям отнесу, бля. — Дурак. Андрей засмеялся, и Миша чувствовал, как его заполняет счастье. По-любому же посрутся ещё раз сто, без этого не умели никогда, но если в их истории появилась новая ветвь, надо же её продолжать. И что-то подсказывало, что вжавшийся в него, счастливо улыбающийся Андрей очень даже не против. А там, глядишь, и в музыке опять совпадать начнут, и ещё хитов понаделают… Чёртова рубашка. Благословенная рубашка.