Мой ангел

      Благодаря испуганному вскрику Зака Энджил словно просыпается от долгого-долгого сна. Он даже не думает, что, черт возьми, вообще делает, когда бросается вперед. Ему достаточно увидеть, как по его же вине решетчатый пол под ногами его бывшего ученика начинает разрушаться, и тот, успев лишь рефлекторно, явно по старой привычке протянуть к нему руку, с криком срывается вниз. Замеченный Энджилом мимолетный страх в чужих глазах за мгновение до этого минует все сомнения, душевные метания и его убежденность в своей порочности, мучавшие его весь бесконечно долгий год, и пробуждает в нем вовсе не удовлетворение с избавления от очередной помехи, к чему он готовился в скорбной решимости, уже примирившись с уготованной ему с рождения ролью, но первоочередное стремление спасти. Защитить — пусть даже от самого себя.       И как бы ему ни хотелось это отрицать, как он делал это со многими противоречивыми вещами в своей жизни со дня дезертирства, сейчас в его душе откликается не только долг СОЛДАТа. В ней все еще теплится та самая часть, которую он так и не смог окончательно похоронить под убежденностью в том, что монстрам никогда не дано ни искупить вину своего существования служением во благо людям, ни тем более возлюбить другое живое существо. И она ведет его так, как не смог бы ни один подавляющий волю инстинкт.       Как это ни странно, почти пугающе в своей человечности, но в тот момент, когда Зак пропадает у него из виду, Энджил и сам испытывает прилив страха — СОЛДАТы безусловно крепки, но даже для них падение с трехсот метровой высоты может окончиться смертью. А если Зак сейчас умрет по его вине, следующим, кого Энджил в тот же момент лишит жизни, будет уже он сам. Не столько даже из презрения к себе за то, что он собственными руками сгубил того, кто был ему дороже всех на свете — просто без Зака у него не осталось бы ни одной причины продолжать цепляться за остатки своей человечности.       Энджил ныряет в образовавшийся провал еще до того, как белоснежное крыло за спиной успевает до конца расправиться, и ловит мальчишку, едва тот пролетает хотя бы тридцать метров от платформы. У Зака скорость реакции, достойная СОЛДАТа. Он ориентируется моментально, вцепившись в него всеми руками и ногами, несмотря на то, что хватка Энджила и без этого крепка настолько, что из нее так просто не выпутаться, если не приложить усилия. Это наблюдение невольно вызывает в сердце Энджила гордость чужими рефлексами и силой, пусть он уже давно перестал быть для Зака наставником, чтобы иметь право на подобные чувства в отношении бывшего ученика, не говоря уже о том, что его собственные решения лишили его права зваться тому хотя бы другом. Эта моральная дилемма, однако, нисколько не мешает ему задержаться в воздухе подольше вместо того, чтобы сразу вернуться на твердую землю. Словно сделав это, он тотчас вернется к их противостоянию. К нанесению этому неугомонному щеночку в теле не менее неугомонного юноши моральной боли своими жесткими словами и непростительными поступками во имя того, во что он сам едва верил. Словно пока они все еще тут, в воздухе — почти в трех сотнях метров над лишенным благосклонности миром, не прощающим ошибок, и в то же время в тридцати метрах под миром, где за те же ошибки ты расплачиваешься уже жизнью — не имея иной крепкой опоры, кроме друг друга, все его страхи и сомнения ненадолго теряют всякую значимость. Есть только он и Зак, так душераздирающе доверительно прижимающийся к нему после всего, что он сделал. После того, как всего минуту назад он же чуть не стал причиной тому, что Зак мог разбиться насмерть.       «Ты всегда был таким», — в светлой грусти думает Энджил, в последний момент удерживая руку на спине бывшего ученика вместо того, чтобы поддаться искушению пригладить ей мягкие, вечно торчащие иглами черные волосы, которые чувствует теперь щекой. — «Всегда стремился прощать тех, кто не заслуживал прощения, и до последнего искать хорошее там, где любой другой при всей своей доброте сдался бы еще на полпути.»       Должно быть, окончательно отойдя от шока и поняв, что смертельное падение ему больше не грозит, Зак ничуть не ослабляет силы, с которой сжимает его в невольном объятии, но хотя бы перестает прятать лицо в его шее и, отстранившись, смотрит на Энджила в безмолвной благодарности. Не в силах видеть его мягкую, знающую улыбку, Энджил, мысленно кляня себя за малодушие, в свою очередь наоборот отводит глаза на растянувшийся вдали горизонт, утопающий в теплых тонах закатного неба, и думает, что он последний ч̶е̶л̶о̶в̶е̶к̶ монстр на земле, к которому этот мальчишка должен испытывать благодарность. Но, может, в очередном приступе презираемой им не меньше себя самого трусости он не находит в себе сил напомнить об этом самому Заку. А может, просто боится, что вместо беззлобного ворчания его слова под прикрытием очередного важного урока, которых за годы наставничества он провел уже столько, что и не сосчитать, прозвучат так, как они резонируют в его сердце на самом деле — с отчаянной, исполненной болью мольбой перестать уже наконец снова, снова и снова давать ему этот чертов второй шанс. Я только что чуть не убил тебя, Энджилу хочется закричать в ответ на эту сводящую с ума улыбку, разве ты не должен меня ненавидеть?!       Благо, когда Энджил все-таки решается вновь поднять глаза, он замечает, что Зак уже перевел взгляд с его лица ему за спину на ритмично машущее крыло. Однако это приносит лишь мимолетное облегчение. Потому что сразу же после этого Зак высвобождает левую руку и без всякого стеснения, если не сказать попросту бесцеремонно заводит ее Энджилу за шею для устойчивости, насколько это позволяет сделать массивный наплечник. Движение получается столь непринужденным, как будто это что-то само собой разумеющееся, и вот так обнимать его для Зака так же естественно, как дышать или выполнять свое любимое упражнение с приседаниями. Удивленный, первое время Энджил может только в молчании растерянно наблюдать за тем, как Зак протягивает вторую руку к его крылу, и в его глазах Энджил с нарастающей тревогой не видит ни страха, ни хотя бы закономерного, казалось бы, отвращения — только любопытство, из робкого интереса переходящее в полноценный восторг, когда его вечно горящие задором или очередной шалостью глаза распахиваются еще шире, стоит его ладони прижаться к крылу целиком, едва оно на миг сгибается вовнутрь, чтобы вновь выгнуться наружу, продолжая поддерживать их с Энджилом на весу. В этот краткий миг белые перья податливо проминаются под ладонью Зака, из-за чего его пальцы наполовину утопают в мягком пуху. А Зак улыбается так, что желание и в то же время невозможность поцеловать его прямо здесь и сейчас приносят бывшему СОЛДАТу почти физическую боль. Не в силах подавить судорожный вздох, Энджил чувствует его прикосновение каждым сокращением взволнованно стучащего в груди сердца и каждым отдельным перышком, и оно настолько бережное, что он просто не может вынести этой незаслуженной нежности ни секундой больше. Точно не после того, как он месяцами убеждал себя в том, что Зак в конце концов отвернется от него, как и должен, а теперь, сталкиваясь с очередным опровержением своим страхам (и в то же время — потаенной надежде, исходящей от нежелания в конечном итоге нанести мальчишке невыносимую боль), начинает все больше сомневаться в себе, а этот путь не приведет ни к чему хорошему.       С незаметным тихим вздохом досады в преддверии неизбежного, но необходимого расставания Энджил поудобнее обхватывает свою ношу, при этом стараясь не смотреть вниз, чтобы даже случайно не пересечься взглядами, и взмывает выше, обратно к платформе. Туда, где в его жизни было чуть больше определенности, хоть эта определенность ему и не нравилась. В этом он даже спешит — лишь бы не успеть слишком привыкнуть к теплу, исходящему от крепкого юношеского тела, и, что опаснее всего, чувству правильности самого нахождения Зака в руках. К сожалению, ему совсем не помогает то, что это первое правильное ощущение с тех самых пор, как он примкнул к Генезису. Оно искушает. Нет. Зак искушает. Вернуться. Попытаться начать все с чистого листа. Может… даже примириться со своей истинной личиной?       Но это слишком опасные мысли. Мост к прошлому, на миг представший перед его глазами в форме протянутой ему Заком руки, уже давно сожжен. Возвращение повлечет за собой судебное разбирательство. При самом благоприятном раскладе, приняв в учет его прошлые заслуги и элитный статус СОЛДАТа Первого класса, за дезертирство его, может, и не казнят, но точно возьмут под стражу. Заключение как таковое его не пугает. Как, впрочем, и смертная казнь. По большому счету Энджилу наплевать на свою судьбу — монстры вроде него подлежат уничтожению, как и все, что несет страдания. Так что это будет только к лучшему. Но мысль о том, что почувствует Зак, вынужденный стать свидетелем очередному бесчестью со стороны того, на кого, по его же неоднократному признанию, он равнялся все эти годы и кого считал своим героем, Энджилу невыносима.       Мягко приземлившись на платформу, Энджил (не) хочет уже выпустить Зака из рук, но тот попросту не дает ему этого сделать, продолжая держаться за него так, словно от этого до сих пор зависит его жизнь. Он даже ног на пол не опускает, все так же крепко сцепив их у наставника за поясницей.       — Зак… — зовет Энджил, нахмурившись. Но получается как-то совсем без укора или хотя бы малейшей строгости, как он намеревался изначально. Скорее уж с бесконечной усталостью. Это не приносит никакого эффекта, кроме дразняще-вопросительного, подозрительно довольного «м?» со стороны этого невозможного мальчишки. Тогда он заводит руку за спину, в непрозрачном намеке обхватывая кольцом пальцев чужое запястье, столь тонкое для его собственной ладони, что Энджил бы не удивился, если бы в ней поместились сразу обе руки Зака вместо одной. И так как Зак все еще продолжает буквально висеть на нем, он не может не чувствовать, как от этого движения тот вмиг напрягается всем телом, сжимая его в объятии еще сильнее.       — Стой-стой, п-подожди! Давай побудем так еще немного, пожалуйста, — взволнованно бормочет Зак ему в шею. Помимо его напряжения Энджил буквально чувствует кожей щекотку от мягких ресниц и то, как произнося это, Зак испуганно жмурится и старается еще больше спрятать лицо в его шее. Он, конечно, полагал, что столкнется со страхом, готовился к этому даже, но он ни за что бы не подумал, что это произойдет при таких обстоятельствах. И что его бывшего ученика будет пугать вовсе не он сам, а необходимость выпустить его из объятий. Подумать только — объятий! И это после всей боли, что Энджил ему причинил.       — Я не понимаю, зачем тебе это нужно, — сокрушенно признается Энджил, но внимает просьбе, отпуская чужое запястье, чтобы беспомощно уронить уже собственные руки по швам. Ему и раньше редко удавалось отказать в чем-то этому наглецу. Может, не зря Сефирот на пару с Генезисом при упоминании при нем Зака всегда с насмешливой теплотой называли того «твой избалованный щенок» и почти никогда — по имени или хотя бы рангу.       — Как ты можешь желать даже просто находиться рядом со мной, когда я стал…       Монстром? Предателем? Позором для СОЛДАТ, семьи, в конце концов, себя самого?

«Позором для тебя…»

      Столько вариантов, и все они правильные, что Энджил решает просто их совместить, зная, что после стольких лет бок о бок Зак и так поймет все невысказанное по одному лишь звучанию вины в его голосе:       — Таким…       Молчание в ответ длится не дольше трех ударов сердца. Зная Зака, эта пауза наверняка понадобилась ему отнюдь не для того, чтобы собраться с мыслями и вспомнить все аргументы, а просто чтобы не выругаться на своего непутевого бывшего наставника. При мысли об этом Энджил дергает уголком губ в грустной улыбке.       — Я не считаю тебя монстром, Энджил, и можешь даже не надеяться, что я когда-нибудь устану это повторять. Или тем более — передумаю! — недовольно отвечает Зак, и от этого до боли знакомого упрямого тона в его голосе у Энджила нежностью щемит сердце. — Думай о своих крыльях что хочешь, а мне они нравятся! Потому что, во-первых, они просто очень красивые. Во-вторых, они белые, прямо как у ангелов, а ангелы ребята хорошие и делают только добро! В-третьих, у монстров никак не может быть настолько мягких крыльев! И вообще, я вот тоже хотел бы себе такие, потому что иметь крылья — это же офигеть как круто! И на месте мистера держитесь-от-меня-подальше-ведь-я-такой-страшный-монстр лично я бы носил их с гордостью! — закончив свою пылкую тираду, Зак подчеркивает последние слова оскорбленным фырканьем и не сильным, но ощутимым дерганьем Энджила за выбившуюся прядь волос, чтоб, видимо, тому неповадно было впредь принижать себя.       Пусть все еще немного печальная улыбка Энджила становится чуть более заметной и искренней. По правде, Энджил уже и не помнит, когда он улыбался в последний раз. Ну, чтобы радостно и по-настоящему. Но он ничуть не удивится, если окажется, что и в тот раз причиной такой улыбки являлся этот невозможный мальчишка. Вот и сейчас он просто не может не улыбаться той невинной непосредственности, с которой его бывший ученик предпочитал подходить к большинству вещей. Конечно, Зак умел быть серьезным и ответственным, когда нужно (иначе бы он и не стал его лучшим учеником), но чаще предпочитал оставить эту роль за своим наставником, шутя в своей привычной манере с нахальной улыбкой во все зубы и прямо-таки жизненной необходимостью при этом повиснуть всем своим весом у того на плече, что «СОЛДАТ вполне хватает одного Энджила Хьюли — нашего единственного и неповторимого!».       Тактильность для Зака всегда была его языком любви и привязанности к тем, кого он считал своими близкими. Поэтому, оглядываясь назад на множество похожих ситуаций в прошлом, Энджилу, пожалуй, не следовало так уж удивляться тому, в каком положении он теперь умудрился застрять. Приручишь любимого пса с щенячьих лет сидеть у тебя на ручках — и он до конца своих дней не изменит привычке запрыгивать к тебе на руки, даже когда совсем перестанет в них помещаться. Зак питомцем Энджила, конечно, не является, сколько бы Генезис с Сефиротом его беззлобно ни дразнили насчет обратного, но доля правды в этой аналогии все же есть.       — Вижу, они настолько тебе нравятся, что ты собрался повиснуть на мне навсегда? — иронично уточняет Энджил, окончательно и, честно признаться, до странного легко смиряясь с тем, что от него здесь уже ничего не зависит. Конечно, он всегда может применить силу и снять с себя этого заигравшегося щенка самостоятельно или для начала хотя бы осадить его словесно. Но «может» еще не значит, что «хочет».       — Черт, быстро же ты меня раскусил… — деланно обиженно бормочет Зак. Но по его голосу слышно, что и он теперь тоже улыбается. Хоть и, кажется, столь же печально.       — Ты ведь это несерьезно… — неуверенно уточняет Энджил, испытав кратковременный прилив паники. Потому что, право, от Зака действительно можно ожидать чего угодно.       Поначалу в ответ он слышит только тяжелый вздох, что вовсе не придает спокойствия. А потом Зак наконец-таки становится серьезным. И это, черт возьми, тревожит. Особенно, когда щекотка из-за ощущения чужих ресниц в том месте, где Зак до сих пор прижимается к нему лицом, вдруг сменяется ощущением горячей влаги.       — Я и сам не знаю, — едва слышно признается Зак и медленно, с явной неохотой хотя бы убирает ноги с его поясницы, все-таки становясь на землю. — Но я знаю, что если я отпущу тебя, ты снова исчезнешь…       Энджил вздыхает, в свою очередь наоборот возвращая руки ему на спину. При этом правую руку он сразу поднимает гораздо выше, чтобы погладить Зака по волосам, как и хотел этого еще тогда, в небе. Где он был свободнее, но, к своему стыду, вовсе не смелее. Что-то точно изменилось в нем за это небольшое время. Должно быть, он все-таки привык держать Зака к себе близко-близко (а следовательно, правильно), чего он и опасался. И отпустить его теперь будет еще тяжелее, чем в ту злополучную ночь в вутайском лесу.       Думая об этом, Энджил тихо произносит:       — Для нас обоих это будет к лучшему…       И при этом сам себе не верит. К счастью, Зак, кажется, слишком занят попытками совладать над собой и не допустить дальнейших слез, из-за чего не замечает, как на этих словах пальцы в его волосах слегка дрогнули, будто от вспышки боли. Хотя боль действительно была. Но прошила она не руку, а сердце Энджила. Кратковременно, но сильно. Обжигая плоть не хуже огненного шара Ифрита, который он однажды пропустил, заслонив собой отвлекшегося на что-то Зака. Не будь в тот момент у него на спине его верного меча, все могло бы закончиться совсем иначе. И все же по сей день Энджил с теплотой вспоминал о том, как Зак, поджав свой метафорический хвост из чувства вины на весь период его госпитализации, практически поселился в его больничной палате в тревожном ожидании того, когда он полностью оправится от ожогов.       — Для меня — нет, — Зак яростно качает головой, чем невольно еще сильнее размазывает остатки влаги по его шее. Похоже, ему все же удалось сдержать слезы, раз их место теперь заняла злость. — Ты больше не мой наставник, так что прекрати решать за нас двоих! Если я говорю, что мне будет ужасно дерьмово без тебя, значит, так оно и будет!       Не сдержавшись, Энджил издает мягкий смешок.       — Ну и чего смешного, — очаровательно бурчит Зак, шмыгнув носом. — Это чистая правда…       — Я верю тебе, Зак. Прости меня за эту реакцию, но я просто не мог удержаться, — с виноватой улыбкой принимается оправдываться Энджил. — Ты ужасно милый, когда пытаешься сделать вид, что злишься на меня.       — Эй!!! — восклицает Зак и даже спешит слегка отклонить голову назад впервые с начала их разговора, только чтобы иметь возможность возмутиться ему непосредственно в лицо. — Между прочим, я сейчас действительно на тебя…       Энджил пользуется этим моментом, чтобы опустить ладонь в волосах Зака ему на затылок. Зак тут же замирает, замолкнув на полуслове, будто только после этого начиная по-настоящему осознавать, в каком положении они находились все это время. Впрочем, он теряется всего на мгновение и потому почти сразу начинает смотреть на Энджила снизу-вверх уже не в недоумении, а в робком ожидании.       — Энджил...?       Его глаза сейчас ярче, чем когда-либо. В них и переливы мако, и блеск так и неслучившихся слез, и радостное волнение, придающее чертам его лица особенное, присущее лишь юности очарование. Их красота завораживает. Гипнотизирует. Настолько, что бессознательно поглаживая пальцами ежик коротких черных волос на затылке Зака, Энджил думает, что он мог бы провести целую вечность, просто смотря в эти чудесные глаза. Но помня о кое-чьей знаменитой нетерпеливости, он решает все-таки не мучить Зака своими меланхоличными душевными порывами. К тому же они сейчас столь близки, что один едва не кажется продолжением другого, поэтому Энджил легко определяет точный момент, когда бедняжка, забывшись в предвкушении, вовсе перестает дышать и даже почти не моргает. Так единственным свидетельством жизни в мальчишке в его руках остаются тепло его тела и суетливый стук сердца, бьющегося с его собственным в унисон. Не без тени нежного веселья Энджил понимает, что для Зака каждая секунда промедления сейчас — настоящая пытка, и тот стоически терпит ее до сих пор, наверное, только из страха развеять это наваждение любым неосторожным движением со своей стороны.       Энджил это честно — не специально. Ведь перейти последнюю черту всегда сложнее всего. Особенно когда ты знаешь, что не должен делать этого, как бы невыносимо сильно ни хотелось. Пусть даже, как оказалось, им обоим. Просто всегда находилось что-то, что останавливало Энджила прежде: сомнения во взаимности его чувств; неэтичность самой этой связи как таковой с тем, кого ему было положено наставлять, но не любить — по крайней мере, не больше позволенного; его (не в последнюю очередь) честь.       Но разве он уже ее не опорочил, выступив против себя, своих принципов и друзей? Что изменит еще один маленький грех, когда ты заведомо знаешь, что столь занимавшая разум и сердце твоего потерянного друга Богиня, существуй она, отвернется от тебя, едва заглянув под завесу людского обличья? Пусть монстрам не дано любить, им также должны быть чужды любые запреты. А нарушить этот запрет ему, право слово, проще всего.       Энджил наклоняется к Заку так близко, что они практически делят одно дыхание на двоих. Но даже после этого Зак, пусть внешне едва не дрожа от нетерпения, буквально заставляет себя остаться на месте, хотя все чаще и чаще теперь бросает просящие, чуть ли не жалостливые взгляды на его губы.       — Попроси меня остановиться, пока я еще в состоянии это сделать… — прикрыв глаза, хрипло просит Энджил. Он просит не для себя. Это его последний благородный жест в дань чести, что единственная до сих пор не позволяет ему поддаться эгоистичному, сводящему с ума желанию возобладать над тем, кто сам так опрометчиво ластился в руки монстру.       — Пф-ф, не дождешься, — усмехается Зак и демонстративно сжимает его в объятиях сильнее, хотя до этого казалось, что уже просто некуда.       Энджил тихо посмеивается и сокрушенно качает головой, но про себя испытывает небывалое облегчение. Если Зак готов, не боясь, идти до конца, то и он сможет. Его слова Энджил принимает за позволение продолжить, поскольку понимает, что сам Зак, это хоть и избалованный до невозможности, но исключительно послушный щенок, ни за что не решится преодолеть оставшееся между их губами при всей его незначительности расстояние без соответствующей команды. Когда он наконец касается чужих губ — легонько, едва ощутимо, как вес единственного перышка с его крыла, Зак все равно мелко вздрагивает, точно от неожиданности, словно вовсе не изнывал в предвкушении едва ли не больше его. Похоже, он и впрямь до последнего не верил, что это действительно происходит. Энджил может его понять. Он и сам сейчас, кажется, переживает наяву свой самый сладкий сон, ведь Зак наконец-то там, где должен быть — в его руках. И перемены в нем почти до комичного мгновенны.       Понимая, что его не собираются ни отпускать, ни тем более отталкивать, Зак с тихим стоном тут же приоткрывает рот, впуская чужой язык, и так расслабляется, что чуть ли не обмякает в его руках, из-за чего Энджил решает на всякий случай придержать его за талию. Почувствовав это, Зак улыбается в поцелуй и приподнимается на цыпочках навстречу Энджилу, не дожидаясь, пока тот сам додумается сильнее наклониться к нему. Энджил про себя усмехается: и вот куда он вечно так торопится? Хотя Заку заметно недостает умения, он в достатке компенсирует это своим знаменитым напором, который, как оказалось, он применяет вообще во всем. Его юркий язычок под стать ему самому — бойкий, быстрый и, пожалуй, даже чересчур старательный. Потому что сейчас Зак как никогда напоминает Энджилу игривого щенка, ластящегося к хозяину всеми известными ему способами в невозможности определиться: вылизывать ли тому лицо, или руки, или лучше вообще все, до чего он сможет дотянуться. Разве что счастливо виляющего хвостика не хватает. Впрочем, и это Зак, наверняка сам того не замечая, заменяет тем, что беспрестанно переступает с одной ноги на другую. Словно впрямь вот-вот запрыгает вокруг него от радости, и единственное, что останавливает его от того, чтобы начать, это твердая хватка ладоней Энджила на талии и то, что для этого ему придется разорвать поцелуй.       В конце концов, чтобы мальчишка не мучился от недостатка опыта, не отрываясь от этих мягких, столь желанных губ, Энджил подхватывает Зака под бедрами, и тот без нужды в дальнейших намеках, как прежде скрещивает щиколотки у него на пояснице, охотно позволяя ему перехватить инициативу и углубить поцелуй. В конце концов, передать полный контроль своему наставнику для него так же легко и естественно, как дышать. Вот и сейчас Зак с присущим ему старанием стремится усвоить новый урок во всех деталях. Ну и что, что с закрытыми глазами? Так ведь еще приятнее! При этом свои беспокойные пальцы он занимает тем, что зарывается ими Энджилу в волосы, то просто поглаживая его по голове, то несильно, но ощутимо потягивая отдельные пряди, когда на миг слишком уж забывается в удовольствии. Их поцелуй из пылкого и торопливого ввиду боязни Зака в любой момент лишиться и этого под руководством Энджила становится заметно медленнее, осознаннее, чувственнее. Белоснежное крыло за спиной мужчины неподконтрольно тому чуть вздрагивает от удовольствия, плавно покачиваясь в такт движению чужого языка. Теплым, ничуть не обжигающим огнем это удовольствие разливается по его телу, лишь сильнее распаляя желание. И чем дольше длится эта томная ласка, тем больше Энджилу хочется зайти еще дальше: опуститься к земле до конца, уложить Зака на согнутое вперед крыло, что так удобно достаточно большое, чтобы вместить их обоих, если они лягут друг на друга, и целовать своего мальчика до тех пор, пока он не начнет извиваться и ерзать под ним, прося его о том, чего бы даже не понимал сам, но все равно изнывая от желания. Желания, которое смог бы утолить только Энджил. Его бывший наставник. Его друг. Его — эх, да черт с ним! — хозяин, если Зак даже в таких обстоятельствах будет не в силах сдерживать своего внутреннего щенка, и всякую осознанную мысль в его голове из стремления вот что бы то ни стало ему угодить вытеснит единственное желание: быть его хорошим мальчиком. Кто знает? Может, вид Зака, распластанного на белоснежной перине из перьев, распаленного ласками до предела и все равно требующего еще, больше и сильнее, пожалуй, даже мог бы поумерить в Энджиле презрение к этому проклятому крылу и тому, что оно олицетворяет. Впрочем, это вовсе не главная причина его желания.       Куда важнее то, что он наконец сможет любить Зака так, как он того заслуживает. Особенно после всего, через что ему пришлось пройти по его же, Энджила, вине. Но к сожалению, для этого сейчас не место и не время. В его душе еще слишком много смятения. Он все еще боится потерять контроль над собой и ранить Зака снова. Или как сегодня — вовсе чуть не убить.       Его мысли, должно быть, становятся слишком громкими, поскольку Зак каким-то невозможным образом улавливает перемены в его настроении и вдруг прерывает поцелуй. Прежде, чем Энджил успевает взволноваться от этого, Зак прислоняется лбом к его лбу.       — Не смей больше меня оставлять, слышишь?! — чуть не шипит он, не открыв глаз, будто надеется, что так Энджил не поймет, что он снова безуспешно пытается скрыть обиду и боль за напускной злостью. Энджил только грустно улыбается и со смиренным весельем с упрямства своего мальчишки спрашивает:       — Тебя не страшит даже любовь монстра — разве после такого я смогу тебя хоть как-то отговорить?       — Можешь считать себя кем угодно, — горячно шепчет Зак в губы Энджила, переместив обе ладони с волос ему на щеки. Он держит крепко, будто всерьез боится потерять его, едва отпустив. — Но для меня ты ангел. Мой ангел…       «Если ты действительно видишь во мне ангела», — с тоскливой нежностью думает Энджил, охотно отвечая на возобновленный уже самим Заком поцелуй, — «я постараюсь быть им хотя бы для тебя.»       — Только твой…