Террариум

С потолка текло прямо на ржавую лестницу. Звон капель набатом отдавался в распухшей от бессонной ночи голове. Ноги, ограниченные в движениях узенькой юбкой, путались в ступенях и едва удерживали равновесие на огромной платформе шпилек. Софи привыкла. Это не переставало раздражать, но она привыкла и переносила всё с завидной стойкостью. Впрочем, выбора не было. На все просьбы к Алану переехать он только матерился и снова уходил в свой голубой мир телеэкрана. Она поправила мокрые насквозь волосы, тяжело вздохнула, на полминуты прислонившись к стене, закурила дешевую сигарету и вошла в то, что Алан гордо называл апартаментами. Тихо ругнувшись — боясь разбудить, возможно, все еще спящего благоверного, — она сняла большие пластиковые сережки и положила их на полочку у растрескавшегося зеркала. Разуваться не стала: в прихожей потолок был не лучше, чем в подъезде. Прошла на кухню. — Блядь... Ну и козел... — она упала на колченогий табурет и схватилась за голову. — Ну пидор! Чистой воды! — слабо прошептала она, и слезы потекли по и без того мокрому лицу. На столе гордо выстроилась целая батарея бутылок от алкоголя класса «дороже, чем обычно», а на полу валялась выпотрошенная старая сумочка, в которой она хранила сбережения из полученных в клубе «левых» чаевых. Три рюмки. Одна в помаде. Софи саркастично улыбнулась и вышвырнула подкрашенную рюмку в проем давно разбитой форточки. — Ну урод же... В комнате послышались шаркающие шаги. Алан выплыл гордо, как папа римский на балкон Святого Петра, почесывая грязное пузо. — А, пришла наконец, шлюха. Сколько кобелей обслужила? Шалава! — пробормотал он, подхватив со стола пустую бутылку. Припав к горлышку и с недовольством откинув её в сторону, он рыкнул: — Блядь, выпить нечего, что ли? Дай двадцатку, овца! Или ебари не заплатили, хочешь сказать? Софи презрительно сморщила лоб: — Вообще-то я была на работе, ты, тупой козел! А ты... ты... Он перебил: — Раз на работе, то где деньги? Или думаешь, я ничего не знаю — где ты шляешься?! Чаша терпения лопнула. Она медленно поднялась. Он расплылся в улыбке: — Вот так вот. Меньше слов — больше денег! Но денег он не получил. Ее колено с короткого размаха влетело ему ниже живота, и как только он согнулся, утробно охнув, табурет — еще теплый от ее тела — прилетел ему по спине. Алан упал и глупо замычал. Софи еще пару раз пнула его и, плюнув на голову, вышла. Дождь шел как и прежде. Погоде не было дела до того, что Софи некуда идти; она и сама этого не знала. Проезжающий мимо грузовик обдал её густым потоком грязи. Неважно. Уже всё было неважно. Вернуться обратно в клуб, поспать в подсобке... Едва ли получится: шум, суета. Но другого ничего не было. Она села на остановке — хоть какая-то крыша, спасение на минуту. Закурила, отметив про себя, что с такими темпами сигарет не хватит надолго. — Ну и говно же... И за что мне всё это? — прошипела она, отбрасывая окурок в лужу. А над Масгранде уже поднималось тусклое осеннее солнце. Город просыпался, когда её нестерпимо тянуло в сон. Крики птиц, смешиваясь с нарастающим гулом машин, резали скальпелем по воспаленному мозгу. Запах озона начинал растворяться в удушливом смраде гари и выхлопных газов. Позвонить подругам? Она рассмеялась — истерически, до икоты. Телефон Алан отнес в ломбард еще на выходных, чтобы расплатиться с полицейским, задержавшим его за то, что этот урод ссал в неположенном месте. Конечно, Алан настаивал на другой версии: он, как всегда, был несчастной жертвой коррумпированных «оборотней в погонах», подложивших ему наркотики. Но офицер Макс был её школьным приятелем и при встрече в красках всё ей рассказал. Она вздохнула. Макс был бы хорошим вариантом, но мешали три обстоятельства. Первое — она отшила его еще на выпускном. Годы прошли, а память — едва ли. Второе — пять утра не лучшее время для визитов к школьным друзьям, тем более работающим в полиции. И третье — жена Макса и его дети совсем не одобрили бы этот визит. Она покачала головой, вспоминая тихоню Макса с его нелепыми ухаживаниями и сравнивая его с тогдашним Аланом — членом подростковой банды, а в её глазах — романтическим героем уровня не ниже киношного «Лица со шрамом». Софи снова вздохнула. Может, именно по этой причине она так не любила ипподром: боязнь в очередной раз поставить не на ту лошадь развилась в настоящую фобию. Козырек остановки больше не спасал от косых полос дождя, одежда промокла основательно. Она поднялась и, пошатываясь, пошла в сторону клуба, уже не стараясь обходить лужи. Это было бессмысленно. Минут двадцать мокрой прогулки — и она дошла до обшарпанных стен клуба «Атлас». В очередной раз мрачно улыбнувшись полету креативной мысли неизвестного дизайнера, изобразившего в неоне девицу в распахнутой блузке с географическими картами вместо грудей, она хмыкнула и прошла к двери. Охранник удивленно уставился на нее, но впустил, не задерживая под дождем. — Сонь, ты чего? Со своим поцапалась или соскучилась по нам? Рановато — только-только ушла и снова тут. Она отмахнулась: — Отъебись. Век бы тебя не видела, но куда же я без тебя. Он засмеялся: — Да знаю, ты же меня любишь, сучка! Только стесняешься сказать! Она обернулась и показала средний палец: — Ага, люблю. Как собака палку. Охранник покачал головой: — Сонь, там випы в зале, уходить не собираются. Не мельтеши сильно, босс распиздится. Она кивнула, но через полминуты забыла его слова — сон ломал, втаптывая её на ходу в небытие. Она прошла через украшенный пошленькими баннерами коридор к залу и на входе осмотрелась. Какие-то «пиджаки» в углу говорили о своем. Их было много, но девочки их совсем не волновали. Нет, это не были клиенты с чаевыми; это были те, кто ходит в клуб не облизываться на сиськи, а просто в нейтральное место, где можно что-то обсуждать, не боясь чужих ушей. Не обращать на них внимания было у всех девочек «Атласа» профессиональной привычкой. В центре у подиума был другой коллектив, самый опасный: золотая молодежь. Студенты престижных университетов с богатыми папашами, нулевым интеллектом и гипертрофированным эго. Шумные, въедливые, но обычно на чаевые не скупящиеся. Её знакомая Лилли как раз сейчас окучивала их кошельки, исполняя довольно небрежный тверк. Босса в зале не было. Софи выдохнула и пошла в сторону двери в служебные помещения. Но не дошла. Один из прыщавых подхватил её за юбку: — Привет, конфетка. Сколько за минет? Она едва не икнула от неожиданности, но взяла себя в руки, мрачно улыбнувшись: — Пять. Прыщавый рассмеялся: — О, давай десятку дам за двоих? Софи фыркнула и сбросила его руку: — Пять косарей, уебок. Тот нахмурился: — Ты охуела, что ли, шлюха? Я и пять сотен не дал бы за это. Она саркастично расплылась в улыбке: — Тогда вас двое — справитесь сами. Между собой. Кто поведет, разберетесь, надеюсь. Считая разговор исчерпанным, она скрылась за дверью для персонала. В подсобке было довольно спокойно, а главное — сухо и тепло. Софи разделась и, развесив мокрую одежду по батареям, накинула дежурный халат. Страстно захотелось выпить чего-то покрепче — не только согреться, но и прибить внутреннюю боль, хоть она и понимала, что не поможет. Она поднялась и, открыв дверь своего убежища, нос к носу столкнулась с одним из тех самых «пиджаков». — Эй, ты что, заблудился? Сортир в другом месте, тут тебе нельзя! — прошипела она мужчине в лицо, стараясь его обойти. Его рука легла на дверной косяк, перекрывая дорогу, а другая сунула ей под нос чек. — Что это? — опешила София. Парень улыбнулся прекрасной улыбкой: — Это чек, милая. Чек на пять косарей. Кажется, ты такую цену назвала тому молокососу. Софи охнула, в голове поплыло. Парень рассмеялся: — Смотри, настаивать не стану. Заставлять тоже. Но подумай. Софи вдохнула и мысленно посчитала до десяти, на счете «пять» почему-то сбиваясь. — Слушай, я же просто чтобы отшить... Какие, нахуй, пять тысяч? Ты с ума сошел? Парень, смеясь, покачал головой: — Нет. Просто ты мне понравилась. Ты мелкого уделала прямо обоссаться от смеха. Короче, вот подумал: возьмешь деньги — хорошо и вкусно обоим. Не возьмешь — тоже отлично. Значит, не блядь, и... и тогда, может, выпьем вместе? Просто, без последствий. Ну, если, конечно, сама не захочешь. Софи, все еще не понимая, хмыкнула: — А ты со всеми так знакомишься — через секс на пятерку косарей? Или я просто с хером на лбу? Он категорично отмахнулся, протягивая ей руку, украшенную массивным золотым перстнем: — Нет, не со всеми. Остальным хватает и полтинника, в лучшем случае, а то и двадцатки. А ты себе цену знаешь. Ну как я мог пройти мимо? Оба улыбнулись, и она положила ладонь в его руку. — Ну оки, выпьем. Только я сама за себя заплачу. Не хочу быть обязанной. Парень хмыкнул: — А вот это исключено. Считай, что ты моя гостья. Леди «Пять-мать-их-косарей». — Галантный кавалер, значит? Может, еще и руку даме подашь? — усмехнулась София, критически окинув беглым взглядом свой халат.Парень улыбнулся:— Прости, синьорита, совсем забыл про манеры.Он протянул ей руку — на удивление грациозно для подобного заведения. Софи приняла её, неловко улыбнувшись в ответ.— Я София.— Тони. Антонио, — он ответил ей такой улыбкой, от которой у неё слегка закружилась голова. — Я не совсем местный.— Да, это заметно, — кивнула она.Тони выглядел то ли слегка смущенным, то ли просто был прекрасным актером - неужели по акценту?Софи покачала головой, невольно прижимаясь к его локтю:— Нет же. Просто ни один местный «мачо» не пригласит девку в халате в бар.Они рассмеялись. В этот момент она почти забыла об Алане , о бесконечном дожде снаружи и о том, что после ночной смены еще десять минут назад продала бы душу за полчаса сна хотя бы на жесткой кушетке.«Пиджаки» за столиком лишь мельком скользнули по ним взглядами и тут же отвернулись, продолжая заниматься своими делами. Лилли всё так же лениво работала бедрами, развлекая «золотую» молодежь. Музыка грохотала, словно желая выдавить стекла в помещении. Всё вокруг оставалось прежним, но Софи этого уже не замечала, окончательно растворяясь в ощущении прикосновения собственной кожи к дорогой ткани рукава Антонио. — Во лошара! — прыщавый отвлекся от созерцания Лилли и ткнул в их сторону пальцем. — Парни, гляньте: вон та овца, что охуела в край, нашла-таки себе кретина! Он заржал, и его компания тут же подхватила этот издевательский смех. Тони плавно замедлил шаг и обернулся на их выкрики. Софи до боли сжала его руку, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы: такой прекрасный момент неминуемо рассыпался в прах из-за одного дегенерата. — Софи, пардон, — мягко произнес Тони. — Мне нужно переговорить с этими... эм... господами. Она не разжимала пальцев: — Тони, не нужно! Пожалуйста, не обращай внимания! Она не замечала, что за столом в отдалении «пиджаки» уже отложили свои дела и сосредоточили всё внимание на назревающем конфликте. Тони улыбнулся ей так спокойно, что страх начал отступать. — Доверься, крошка. Ничего не случится, просто поверь мне. И она, сама не зная почему, поверила. Он аккуратно высвободил руку и медленным, размеренным шагом подошел к группе студентов. Тони остановился прямо перед прыщавым и, сохраняя на лице вежливую улыбку, заглянул ему в глаза. — Слушай, урод. Я не хочу портить утро этой девушке, а потому даю тебе ровно минуту, чтобы ты и твои пидоры испарились в рассвете. Если есть претензии или ты вдруг ощутил яйца в штанах — просто позвони, и мы всё уладим. Всё так же улыбаясь, он протянул парню визитку. Софи не слышала слов, но видела, как прыщавый мгновенно изменился в лице: сначала густо покраснел, а через секунду стал мертвенно-бледным и начал что-то бессвязно лепетать. Его дружки, не дожидаясь продолжения, молча и поспешно потянулись к выходу, оставив Лилли без чаевых, но зато в полном покое. — Что ты ему сказал? — сгорая от любопытства, Софи вцепилась в рукав пиджака Тони. — Они так... быстро съебнули! Тони, улыбаясь, подмигнул ей: — Я просто доходчиво объяснил им, что со мной самая очаровательная, самая милая и грациозная синьорина. И они пошли топиться в реку, потому что им такая не светит — из-за их дурных манер. София рассмеялась, капризно дернув его за руку: — Тони, ну пиздишь же, пиздишь! Но как красиво! Они прошли к столикам. Пухлый бармен Артур, проявив олимпийскую скорость, тут же оказался рядом: — Чего изволите, мистер... простите, сеньор Торини? Тони нахмурился: — Просто Тони. Мы не в зале суда! Артур, бледнея, закивал: — Разумеется. Тони. Чего изволите пожелать? Его глаза с нескрываемым любопытством скользнули по Софи, но, не задерживаясь на ней, опасливо вернулись к столу. На самого Тони он старался вообще не смотреть. Софи насторожилась — реакция персонала на её спутника казалась какой-то неестественной, почти суеверной. Но она отогнала эти мысли: «Он просто богат, VIP-клиент, только и всего». Тони заказал немыслимое для этого притона: клубнику и французское вино. Артур побледнел еще сильнее. Клубника в это время года была жутким дефицитом, а в «Атласе» её вообще никто никогда не заказывал. Тони нахмурился и коротко, почти неслышно выдохнул: — А ты найди. Артур, чувствуя, как по спине струится холодный пот, не решился спорить. Он знал: когда сеньор Торини говорит «найди», это не просьба, а приговор здравому смыслу. Бармен метнулся в подсобку и через минуту вынырнул оттуда вместе с хозяином заведения — тем самым «Большим Марком», которого Софья боялась до дрожи в коленях. Обычно Марк шествовал по залу как император, но сейчас он почти бежал, на ходу застегивая пуговицу на жилете и сияя фальшивой, подобострастной улыбкой. — Сеньор Торини! Какая честь! Простите Артура, он у нас тугодум, — Марк отвесил почтительный поклон, краем глаза заметив Софи в её мокром халате. На секунду в его глазах вспыхнуло узнавание и дикое недоумение — «эта шлюха?!» — но он тут же подавил его, профессионально спрятав эмоции за маской радушия. — Клубника? Будет! Лично проконтролирую, чтобы доставили из лучшего ресторана квартала. Пять минут, сеньор! Тони едва заметно кивнул, даже не удостоив Марка долгим взглядом. Софи сидела, выпрямив спину, и чувствовала, как внутри разливается странное, почти забытое чувство превосходства. Она видела, как Марк — человек, который мог уволить её за один неверный взгляд — сейчас суетится, отдавая приказы по телефону, и бросает на неё опасливые, полные уважения взгляды. — Ты его так напугал, — прошептала Софи, склонившись к Тони. — Марк никогда ни перед кем так не прыгал. Даже перед мэром. Тони накрыл её ладонь своей. Его рука была теплой и сухой, в отличие от ледяных пальцев Софи, которые всё еще помнили холод дождя на остановке. — Мэр — это просто чиновник, София. А я — человек, который ценит хороший сервис. И хорошую компанию. В этот момент музыка в зале внезапно стала тише, свет приглушили, создавая уютный полумрак. Весь «Атлас», со всеми его пошлыми баннерами и запахом перегара, словно замер, признавая её право на эти пять минут абсолютного триумфа. Клубнику привезли невероятно быстро — видимо, курьер летел через ночной Масгранде, игнорируя все светофоры. Марк лично расплатился с ним у входа и, подхватив корзинку с яркими, пахучими ягодами, подобострастно приблизился к столу. — Сеньор Торини, ваши фрукты! — просиял он, стараясь не смотреть на промокший халат Софи. Тони лишь слегка качнул голвой, даже не повернувшись к нему: — Это фрукты для милой синьорины. Передай их ей и свободен. Марк едва не икнул от изумления. Он еще раз скользнул взглядом по нелепому наряду Софи, в котором она обычно перекуривала в подсобке, и поспешно кивнул: — Эм... как пожелаете, сеньор. И за деньги можете не волноваться — всё за счет заведения! Тони усмехнулся, но в его глазах промелькнуло опасное раздражение: — Ты видел, чтобы я потянулся за кошельком? Свободен! Марк, мгновенно растеряв всё свое величие, пробормотал извинения и почти испарился в сторону бара. Софи осталась сидеть перед корзинкой клубники, которая в этом прокуренном зале смотрелась как нечто инопланетное. Запах ягод на мгновение перебил тяжелый смрад гари и выхлопных газов, заполнивший город снаружи. — Ты его совсем запугал, — Софи нерешительно потянулась к ягоде. — Он теперь неделю заикаться будет. Тони лишь мягко улыбнулся, пододвигая к ней бокал с вином: — Пусть привыкает. Хорошие манеры начинаются с понимания того, кто в этом зале заслуживает внимания, а кто — нет. — И кто же в этом зале заслуживает внимания? — Софи кокетливо склонила голову, разглядывая ягоды в корзинке. Клубника была небывалой роскошью для осеннего Масгранде, а для «Атласа» её появление казалось чем-то вроде визита инопланетян. Артур принес вино и уже потянулся, чтобы разлить его по бокалам, но Тони перехватил инициативу. — Принес? Свободен! Не мельтеши тут, — отрезал он. Дождавшись, пока бармен исчезнет, Тони наполнил бокалы и, подняв на Софи глаза, наконец ответил: — Только ты, Софи. Только ты заслуживаешь внимания. И не только в этом зале — на всей земле. Да что там, во всей вселенной. Она почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось, а к глазам снова подкатили слезы. Тони протянул ей бокал: — За самую прелестную даму на свете! Всё было как в кино — в жизни так просто не бывает. Софи на мгновение захотелось встать и убежать, пока морок не рассеялся, но она не смогла. Даже если всё это было ложью, это была самая прекрасная ложь на свете. Ложь, которая была ей необходима, в которую отчаянно хотелось верить. Она приняла бокал и медленно покачала голвой: — Нет. За самого клевого парня этого ебучего города! Они пригубили вино, и мир вокруг начал медленно растворяться. Обшарпанные, прокуренные стены «Атласа» вдруг наполнились яркими красками, которые заплясали в такт незнакомой Софии итальянской мелодии. Она не понимала ни единого слова, но музыка чаровала её, обволакивая и кружа голову безумным коктейлем из терпкого вина и аромата свежих ягод. Тони улыбался ей — искренне, без тени той опасной жесткости, которую он только что проявил к Марку. И Софи видела только эту улыбку. Она улыбалась в ответ, чувствуя, как тепло разливается по телу, вытесняя ночной холод и липкий страх. Это утро после изматывающей смены стало самым прекрасным утром за всю её жизнь в этом проклятом городе. Да и, пожалуй, за всю её жизнь вообще. В этот миг не было ни долгов, ни Алана, ни мокрого халата — были только звуки далекой Италии, вкус клубники и мужчина, который смотрел на неё так, будто она — величайшее сокровище во вселенной. Они молчали, упиваясь моментом. Рука с тяжелым перстнем медленно скользила по плечу Софи, едва касаясь кожи кончиками пальцев. Она буквально таяла от этих прикосновений, инстинктивно подаваясь навстречу его теплу. Вдруг пальцы Тони слегка напряглись. Почувствовав это, Софи открыла глаза. Один из «пиджаков», замерший на почтительном расстоянии, сделал едва заметный жест, привлекая внимание босса. Тони виновато улыбнулся и поднялся: — Ты даже не успеешь соскучиться, милая Софи. Он отошел, оставив её один на один с внезапной пустотой на коже и растущим волнением. Парни о чем-то недолго переговаривались. Тони изумленно приподнял бровь, словно говоря: «Надо же!», и бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд. Заметив, что Софи наблюдает за ними, он ободряюще помахал ей кончиками пальцев, и она ответила слабой, неуверенной улыбкой. Когда он вернулся к столу, его тон изменился — в нем появилось больше заботы. — Тебе необходимо отдохнуть. Почему ты не сказала сразу, что ты после... хм, работы? Мама миа, я бы не стал мучить тебя своим обществом именно сегодня. Поехали домой. Софи едва не подпрыгнула на стуле. «Домой?» Обратно в её «рай» с текущей крышей, ржавой лестницей и перегаром Алана? Неужели сказка заканчивается вот так — коротким прощанием у подъезда? Она заметно побледнела, и это не укрылось от проницательного взгляда Тони. — Не бойся, дорогая. Ты больше не вернешься в трущобы. Если сама, конечно, не захочешь, — он мягко взял её за подбородок. — Мы поедем ко мне. Отдохнешь, расслабишься. У меня скромный, но вполне уютный дом в «Эдеме». У неё перехватило дыхание. «Эдем» — или, как называли его в простонародье, «Пузатый квартал». Место, где жили не просто те, у кого жизнь удалась, а те, кто сам был хозяином этой жизни. — Подожди... — Софи испуганно оглядела себя. — А моя одежда? Кроссовки? Они сохнут в... в гримерке. Я же не могу поехать вот так, в халате! Тони на секунду замер, а затем взорвался громким, искренним смехом. — Милая Софи, ты правда думаешь, что мы поедем туда на автобусе или в метро? Ну, не стану тебя разочаровывать: да, мы поедем на автобусе. Почти. Но этот «автобус» будет только для нас. А твоя одежда... поверь, с ней ничего не случится. К завтрашнему утру она будет у тебя в лучшем виде. Вместе со всем остальным. — Подожди, но я же... я же босиком! — Софи растерянно взглянула на свои покрасневшие от холода и усталости ступни. Кроссовки, насквозь пропитанные ледяной жижей Масгранде, остались досыхать под батареей в грязной подсобке. Тони лишь загадочно улыбнулся. Он сделал короткий жест рукой, и двое его людей тут же шагнули к выходу, распахивая тяжелые двери «Атласа». Снаружи всё так же бесновался ливень, но теперь он казался лишь декорацией к финалу. — Разве это проблема? — тихо спросил Тони. Прежде чем Софи успела что-то возразить, он легко, словно она ничего не весила, подхватил её на руки. Она невольно вскрикнула и обхватила его за шею, прижимаясь лицом к пахнущему дорогим парфюмом лацкану пиджака. В этот момент мир для неё окончательно перестал быть реальным. Она словно провалилась в теплую, безопасную пустоту, едва не теряя сознание от нахлынувшего счастья и неверия в происходящее. Над ними мгновенно вырос огромный черный купол зонта, который держал один из охранников. Тони уверенно зашагал к обочине, где, сверкая лакированными боками под светом неоновых вывесок, ждал огромный черный «Кадиллак Флитвуд». Его монументальные формы и хищный блеск хрома в этом грязном переулке смотрелись как вызов всему городу. Внутри клуба жизнь замерла. Лилли, бросив свой ленивый танец, прилипла к запотевшему стеклу, вглядываясь в темноту. Весь персонал — от официанток до вышибал — высыпал к окнам, наблюдая за тем, как их «замарашка» Софи исчезает в недрах роскошного авто на руках у человека, перед которым только что лебезил сам хозяин. В воздухе буквально повис густой, осязаемый запах зависти и бессильной злости тех, кто остался гнить в «Атласе». Дверь «Кадиллака» бесшумно захлопнулась, отсекая шум дождя и гарь Масгранде. — Эдем, — коротко бросил Тони водителю. Автобус? Нет, Тони не солгал. Этот «лайнер» действительно был только для них двоих. Запах дорогой натуральной кожи в салоне ударил в голову, окончательно отрезая реальность Масгранде. Тихое, почти гипнотическое покачивание тяжелого «Кадиллака» расслабляло, баюкало. Тони смотрел на Софи, внимательно изучая её реакцию. Она не пыталась скрыть своего восхищения — оно переполняло её, требуя выхода. Словно не в силах больше нести груз благодарности и внезапно вспыхнувшего желания, Софи прижалась к нему. В следующее мгновение она уже была у него на коленях, коснулась его губ своими, замерла на секунду и буквально впилась в него поцелуем — долгим, до головокружения. Тони ответил. Умело, чувственно, властно. Водитель, заметив это в зеркале, истолковал сцену по-своему и бесшумно поднял черную стеклянную перегородку. Тони мягко отстранился, с улыбкой ловя её взгляд, полный тревоги и недоумения. — Софи, ты не обязана делать этого здесь. Всё это было не ради секса в машине. Побереги энергию, крошка, для более удобного места, — и, словно желая разрядить обстановку, он шутливо шлепнул её. Этот жест подействовал отрезвляюще. Страсть мгновенно сменилась горечью, которая рвалась наружу. — Ты... ты не понимаешь! Ты ничего обо мне не знаешь! О моей жизни... — голос Софи сорвался. Слезы обожгли глаза, и она начала рассказывать. Всё. Про Алана, про его гнилую квартиру с вечно текущим потолком, про то, что никто и никогда не носил её на руках. Тони слушал молча, и лишь едва заметная хищная улыбка скользнула по его лицу. Он нажал кнопку, и черная перегородка снова опустилась. — Лука, разворачивайся. По тому адресу, что ты мне называл. Водитель недоуменно покосился в зеркало: — В трущобы, босс? Тони лишь коротко кивнул. Софи не понимала итальянских слов, но кожей почувствовала: что-то изменилось. Воздух в салоне внезапно стал тяжелым и холодным. Она невольно прижала ладонь к губам. «Флитвуд», взвизгнув шинами, совершил резкий разворот через две сплошные. Тяжелый «Эскалейд» сопровождения, словно тень, повторил маневр. Машины со свистом начали набирать скорость, несясь обратно в сторону её личного ада. Но, глядя на профиль Тони, Софи поняла: теперь она больше не боится возвращения. Кортеж ворвался в трущобы, как стая хищных птиц в курятник. Грохот дверей «Кадиллака» и «Эскалейда» прозвучал в сонном дворе как выстрел. Тони лично вывел Софи из машины, по-прежнему придерживая её, босую, за талию. — Поднимемся, дорогая. Справедливость любит свидетелей, — мягко произнес он. Дверь в «апартаменты» влетела внутрь с таким грохотом, что Алан подпрыгнул на диване, едва не выронив пульт. Он хотел было начать свой привычный пьяный ор, но слова застряли в глотке. В комнату вошли «пиджаки». Они не суетились, не кричали — они просто начали методично занимать пространство, и комната вмиг стала для Алана крошечной, как мышеловка. Последним вошел Тони, ведя под руку Софи. — Это здесь ты живешь, дорогая? — он обвел взглядом облезлые обои и текущий потолок с таким выражением, будто наступил в навоз. — Хм. Весьма... атмосферно. Алан, бледный как полотно, заикаясь, попытался встать: — С-софи? Это еще кто? Ты чего... Один из парней Тони, не дожидаясь команды, коротко и профессионально прописал Алану «воспитательный» в область печени. Тот сложился пополам, хрипя и пуская слюну на заплеванный ковер. — Сеньор Алан, — Тони присел перед ним на корточки, приподняв его лицо за подбородок. — Мне сказали, вы взяли у дамы деньги. И, кажется, распорядились ими без её согласия. Мы здесь, чтобы закрыть счет. — У меня... у меня нет! — взвыл Алан, размазывая сопли по лицу. — Клянусь, всё пропил... Софи, скажи им! Я же... я же без тебя пропаду! Он пополз к ней, пытаясь ухватиться за край халата, но Софи брезгливо отступила. Она смотрела на него и не понимала, как могла терпеть это ничтожество. Вся его власть над ней держалась только на её собственном страхе. — Денег нет? — Тони разочарованно вздохнул и посмотрел на своих ребят. — Ну, раз налички нет, придется брать комиссию за беспокойство. Парни, он кажется мне слишком резвым. Займитесь его воспитанием. Только без фанатизма, нам не нужны трупы в этом районе. Пока «пиджаки» с явным удовольствием начали объяснять Алану правила хорошего тона, Софи прошла вглубь комнаты. Её взгляд упал на телевизор. Тот самый «голубой экран», в который Алан пялился сутками, пока она пахала в «Атласе». Источник его комфорта и её проклятия. Рядом на полу валялась тяжелая пустая бутылка из-под того самого «дорогого» виски, купленного на её последние гроши. Софи подняла её. Вес стекла приятно холодил руку. — Софи, нет! — закричал Алан из-под града ударов. — Это же плазма! Софи! Она не ответила. С каким-то диким, первобытным наслаждением она размахнулась и впечатала бутылку прямо в центр экрана. Раздался сочный хлопок, посыпались искры, и «голубой мир» Алана навсегда погас, превратившись в кучу битого пластика и стекла. Она бросила горлышко бутылки на пол и повернулась к Тони. Тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, а на душе становилось непривычно легко. — Теперь всё, — твердо сказала она. — Поехали. Тони, наблюдавший за её коротким погромом с искренним восхищением, подал ей руку. — Прекрасный бросок, крошка. У тебя талант к разрушению старых идолов. Они вышли, оставив Алана скулить в углу среди осколков его единственной радости. На лестнице Софи даже не обернулась. Она знала: этот запах сырости и перегара больше никогда не будет иметь над ней власти. Когда Тони и Софи уже спускались по ржавой лестнице, сверху раздался звон бьющегося стекла и истошный вопль. «Пиджаки» решили, что просто побоев недостаточно для закрепления материала. Алан вылетел в то самое разбитое окно, в которое Софи совсем недавно выбросила рюмку. Глухой удар о землю и треск розовых кустов под вторым этажом поставили жирную точку в этой истории. Не смертельно, но доходчиво: в этот район ему лучше больше не возвращаться. — Надеюсь, он любит садоводство, — сухо бросил Тони, усаживая Софи в прохладную глубину «Кадиллака». Машина тронулась. Масгранде с его вечным дождем и вонью постепенно оставался позади. Они пересекли невидимую границу, где разбитый асфальт сменился идеально ровным покрытием, а вместо неоновых вывесок дешевых баров замелькали вековые деревья и кованые ограды. «Эдем». Особняк Тони встретил их приглушенным светом садовых фонарей и безупречной тишиной. Никакого звона капель по металлу, никакого запаха гари. Только шелест шин по гравию. Когда машина остановилась, Тони снова подхватил Софи на руки. — Ты дома, — негромко сказал он, переступая порог. Внутри было тепло. Натуральный камень, тяжелые шторы и мягкий свет ламп создавали ощущение крепости. Появившаяся из глубины коридора экономка — женщина с лицом, не выражающим ничего, кроме готовности служить, — даже не повела бровью, увидев босую гостью в рабочем халате «Атласа». — Подготовьте синьорине ванну. И всё необходимое. — распорядился Тони, осторожно опуская Софи на мягкую банкетку в холле. Он присел перед ней на корточки, глядя снизу вверх. — Послушай, Софи. Сейчас ты пойдешь наверх. Горячая вода, покой и чистая постель. Забудь про время. Обед, ужин... здесь это не важно. Проснешься тогда, когда захочешь. И помни: тени из прошлого сюда не заходят. Здесь их просто не существует. Софи смотрела на свои пальцы, всё еще испачканные пылью из квартиры Алана, и чувствовала, как её накрывает волна запредельной, свинцовой усталости. Но это была приятная усталость. Усталость человека, который наконец-то добрался до берега после долгого шторма. — Спасибо, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Спасибо, Тони. — Иди, — он мягко коснулся её щеки. — Завтра наступит совсем другой день. Софи обвила его шею руками и нежно коснулась его губ. До экономки, застывшей в ожидании в нескольких шагах от них, ей не было никакого дела. Сейчас весь мир Софии сузился до этого человека, пахнущего дорогим табаком и уверенностью. Тони не повторил ошибки, совершенной в лимузине. Он не отстранился резко, боясь вспугнуть её вторично. Его рука с тяжелым перстнем медленно скользнула по её бедру, согревая кожу сквозь тонкую ткань халата, и замерла, не поднимаясь выше — он давал ей право самой устанавливать границы. Она отстранилась первой, но не отпустила его плеч. — Тони... только не оставляй меня одну, — прошептала она. Он заглянул в её глаза и увидел там нечто большее, чем просто страх одиночества, и нечто гораздо более глубокое, чем мимолетное желание. Это была просьба о спасении, которую он принял без колебаний. — Не бойся, Афродита, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было хищника, только спокойная сила. — Ты не успеешь даже соскучиться. Он передал её на попечение экономки, и Софи, в последний раз обернувшись, послушно последовала за женщиной вверх по широкой лестнице. Когда дверь в ванную комнату закрылась, Софи на мгновение зажмурилась. Здесь не было ржавых подтеков на плитке и запаха плесени. Огромная чаша из светлого камня уже наполнялась горячей водой, а пар, пахнущий лавандой и дорогими маслами, мягко окутывал комнату. Она подошла к зеркалу. Из него на неё смотрела женщина с размазанной тушью, в нелепом рабочем халате «Атласа», босая, с покрасневшими от холода пальцами. Софи медленно развязала пояс. Халат соскользнул на пол — бесформенная кучка дешевой ткани, последняя улика её прежней жизни. Она ступила в воду. Горячие волны обняли её, вытягивая из костей ноющий холод Масгранде и боль от бесконечных смен. Софи откинула голову на прохладный край ванны и закрыла глаза. Грохот музыки, крики Алана, звон капель по ржавой лестнице — всё это теперь казалось чьим-то чужим, дурным сном. Здесь, в тишине особняка Тони, она впервые за много лет почувствовала, что может просто... дышать. Вода смывала всё. Её теплые объятия ласкали тело до самых костей, вымывая последние остатки страха и липкой тревоги. Софи даже не заметила, как растворилась в этом тепле и провалилась в глубокий, бездонный сон прямо в ванне. — Синьорина! Синьорина! О, Диос мио! Проснитесь! — встревоженные женские крики вырвали её из власти самозабвенной пустоты. Софи лениво повернула голову и приподнялась, стряхивая с лица капли воды. Экономка, выронив на пол стопку полотенец и огромный, явно мужской махровый халат, застыла над ней с глазами, полными искренней тревоги: — Синьорина! С вами всё хорошо?! Софи медленно кивнула, ощущая невероятную легкость во всем теле: — Да, спасибо за заботу. Со мной всё просто... охуенно. Глаза экономки слегка расширились от такого ответа, но она была профессионалом и мгновенно взяла себя в руки. — Ваши полотенца и халат. Я буду за дверью, если вам вдруг понадобится помощь. Сеньор Антонио велел передать, что вернется позже. Вы можете чувствовать себя как дома. Желаете чего-нибудь? Софи отрицательно покачала головой: — Спасибо, нет. Я справлюсь. Когда дверь за экономкой закрылась, Софи вышла из воды. Она тщательно вытерла волосы и тело, а затем подошла к огромному зеркалу во весь рост. Она долго и оценивающе разглядывала свое отражение — без размазанной туши, без фальшивых улыбок для клиентов, прикрытая лишь мягкой тканью дорогого халата, который пах лесом и самим Тони. — Это просто ебануться, — тихо прошептала она, качая головой. — Если я сплю, пусть меня никогда не будят. Экономка проводила её по бесконечным коридорам этого... нет, не дома. Для Софии это был дворец, музей, ожившая фантазия, но точно не «жилье» в привычном смысле слова. Картины в тяжелых рамах, холодный мрамор статуй, безупречная тишина — здесь всё буквально кричало о роскоши, которая не просто впечатляла, а давила на её восприятие мира, рухнувшее за один-единственный день. Спальня оказалась размером с банкетный зал. Единственным отличием было то, что вместо столов в центре возвышался подиум с огромной кроватью из резного дерева под тяжелыми бархатными балдахинами. Кристально белая эмаль резных столбиков, казалось, не нуждалась в лампах — она словно сама излучала мягкий, призрачный свет. София тихо охнула и, чтобы хоть как-то прийти в себя, подошла к окну, распахнув его настежь. Прохладный воздух сада ворвался в комнату, разбавляя аромат дорогого дерева и чистого белья. Экономка тем временем споро расправила одеяло и взбила подушки. Бросив на ошеломленную гостью быстрый, изучающий взгляд, она доверительно прошептала: — Сеньор обожает эту спальню. Он сам придумывал её дизайн, до последней детали. София медленно кивнула, не отрывая взгляда от сада, где подстриженные кусты замерли в идеальном порядке: — У сеньора... безупречный вкус. Экономка скептически покосилась на неё — возможно, оценивая, насколько этот вкус соотносится с выбором спутницы на сегодняшнее утро — и молча вышла, оставив Софию одну у окна. Она просто повалилась на кровать, навзничь, уставившись в потолок. В ушах стоял гул. Она долго лежала, пока шум в крови не сменился тяжёлой, свинцовой усталостью. Веки слипались. Последней мыслью перед тем, как провалиться в чёрную яму не-сна, было то, что дверь в комнату… она вроде бы не щёлкнула на задвижку, когда возвращалась из ванной. Или щёлкнула? Не помнила. Слишком устала, чтобы встать и проверить. И когда через час (или через мгновение?) дверь беззвучно поплыла в темноте, впуская в комнату более густую, мужскую тень и запах ночи, алкоголя и дорого табака, София уже не спала. Она лежала с открытыми глазами, и всё в ней, от кончиков пальцев до сжатого желудка, уже знало — ждёт. Она просто ждала, когда край матраса прогнётся под его весом. Она приподнялась на локте, её рот уже открывался — не для крика, нет, для какого-то хриплого: «Тони…» Слово повисло в воздухе, не родившись. Он одним движением, широким и резким, сорвал с неё одеяло. Прохладный ночной воздух охватил её тело. Она инстинктивно обхватила себя руками, но тут же оказалась прижатой обратно к матрасу — его ладонью в центр грудины, тяжёлой и тёплой. Его тень наклонилась, полностью поглотив свет из окна. И прежде чем она успела вздохнуть, его губы нашли её губы — не в поцелуе, а в захвате. Это было удушение. Это было падение. Его рот был горячим. Он не целовал — он пил её дыхание, забирал его, заполнял собой всё пространство. Язык грубо проник внутрь, подавляя любой намёк на сопротивление. Она задохнулась, её лёгкие сжались, в глазах поплыли тёмные пятна. Она отчаянно упёрлась ладонями в его грудь, но её толчок был слабым, детским, бесполезным против его веса. Он здесь. Он на ней. Он контролирует сам воздух, которым она пытается дышать. Пульсирующее, тёплое, запретное чувство. Интерес. Жгучее любопытство к тому, что будет дальше. К этой силе, которая не спрашивает, а берёт. К этому мужчине, который видел её дрожь, её позор в трущебах, и теперь пришёл за расплатой или наградой — она сама не знала. Голова закружилась не от нехватки воздуха, а от этой чудовищной двойственности.Её пальцы, ещё секунду назад давившие на его грудь, разжались, ладони распластались по ткани его рубашки. Не обнимая. Принимая. Она сделала первый, робкий, непроизвольный глоток его поцелуя, встретив его язык своим. Тихо, почти неслышно, она застонала в глубине его рта — звук, рождённый где-то на стыке ужаса и капитуляции. Он почувствовал это. Почувствовал момент, когда её тело дрогнуло и отдалось. Его губы стали чуть менее жёсткими, поцелуй — чуть менее карающим. Но не прекратился. Он стал глубже, медленнее, исследующим. Одна его рука всё ещё прижимала её к кровати, а другая ушла в её волосы, запуталась в них, откинув её голову назад, открывая горло. Софи вырвалась наконец для глотка воздуха, её грудь вздымалась, а губы горели, опухшие от его натиска. Она смотрела на него в темноте широко открытыми, блестящими глазами. Никаких вопросов.Теперь были только они двое и молчаливый договор, подписанный этим поцелуем. Договор, в котором у неё не оставалось прав, кроме одного — права чувствовать всё, что с ней сейчас сделают. Он разорвал поцелуй резко, с мокрым звуком. София замерла. Голова, плечи, грудь — всё было обнажено перед ночным воздухом и его взглядом. Она ждала грубости, нового захвата. Но его руки опустились на её бока — широкие, шершавые ладони легли на её рёбра, большие пальцы провели по дуге под грудью, едва не касаясь сосков. И это было… почти нежно. Почти исследующе. Потом его губы снова коснулись её кожи, но уже не её рта. Они прильнули к впадине у ключицы, горячие и влажные. Не укус, а долгий, всасывающий поцелуй, от которого по всему телу пробежали мурашки. Он двигался вниз, медленно, не торопясь, и каждый его прикосновение был вопросом: Губы на груди — «боишься?» Язык, скользнувший по ребру — «а это?» Горячее дыхание на животе, чуть выше линии шорт — «хочешь, чтобы я остановился?» И её тело отвечало за неё, громче любых слов. Кожа под его губами расцветала мурашками, живот втягивался от судорожного вдоха, а низ живота сжимался горячей, томительной пульсацией. В голове у неё звенело — не от страха, а от этой странной, незнакомой музыки. Касания были аккордами, её вздохи — паузами, а учащённый стук сердца — глухим, навязчивым ритмом, под который всё её существо начинало двигаться, изгибаться навстречу. Тони не брал. Он выяснял. Он изучал геграфию её откликов, как изучал финансовые документы, находя точное давление, нужный угол, чтобы вызвать нужную вибрацию. София, к собственному изумлению, отвечала на каждый безмолвный вопрос всё громче и откровеннее. Её спина выгибалась, отрываясь от матраса, когда его зубы слегка задели напряжённый сосок. Из её горла вырвался не крик, а долгий, дрожащий стон — первый честный звук за весь этот долгий, мучительный день. Она дрожала. Мелкой, частой дрожью, которая шла из самого центра, откуда-то из-под рёбер, и расходилась волнами к кончикам пальцев, к стопам. Не от страха — страх был другим, холодным и сковывающим. Это было… ожидание. Напряжённая, почти невыносимая вибрация всего существа, натянутого как струна. Он спустился ниже. Его губы оставили влажный след по линии её живота, обходя пупок. Его дыхание обожгло кожу. Соня замерла. Всё внутри неё сжалось в один тугой, трепещущий комок. Она не дышала. И тогда он сделал это. Не губами, не языком. Кончиком носа, едва касаясь, он провёл по самой чувствительной, скрытой тканью линии. Мгновенный, точечный удар тока. Её тело взорвалось. Оно выгнулось в дугу, абсолютно неконтролируемо, как будто ударили молотком по сухожилию. Резкий, хриплый вопль вырвался из её глотки, и она вцепилась пальцами в простыню, чтобы не взлететь, не разлететься на куски. Судорога прокатилась по животу, по внутренней стороне бёдер, сводя мышцы в болезненно-сладком спазме. Тони не двигался. Он только наблюдал, его лицо было скрыто в тени, но она чувствовала его взгляд на своей коже, жгучий и знающий. Он нашёл её «стартер».И он нажал на него с безжалостной точностью. И она завелась.Тихий, прерывистый рёв пошёл из её груди. Дрожь изменила характер, стала глубже, мощнее, превратилась в пульсацию. Всё её существо, ещё секунду назад замкнутое и испуганное, теперь гудело. Тепло разлилось из того самого эпицентра по всему телу, заставив пальцы ног сжаться, а кожу покрыться испариной. Он не дал ей опомниться.Воздух коснулся её обнажённой, пылающей кожи. И прежде чем сознание успело крикнуть о стыде, его губы снова нашли ту самую точку — уже без преград, уже влажную и откликающуюся на каждое прикосновение дикой, оглушительной волной. Мир перестал существовать. Осталась только эта дрожь, эта музыка её собственного заведённого, готового сорваться с места тела, и он — единственный, кто знал, как ей управлять. Он заставил её ждать. Его губы и язык работали с той же методичной, безжалостной точностью. Он изучал каждый сантиметр её реакции, находя одни кластеры нервов и игнорируя другие. Он довёл её до края трижды — чувствуя, как её тело дико бьётся в тисках оргазма, сжимая его голову бёдрами, — и каждый раз отступал в самый последний момент, оставляя её взвизгивать от фрустрации и новой, незнакомой ярости. — Ты… ты чёрт… — выдохнула она, когда он в очередной раз оторвался, её голос был сиплым от криков. Он поднял голову, его подбородок блестел в полумраке. Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а знак удовлетворения от хорошо выполненной работы. — Нет, — тихо сказал он. Его голос прозвучал впервые за всё это время, низкий и без колебаний. Он развернул её. Не для нежности. Для инвентаризации. Чтобы видеть её лицо. Его губы, пальцы, язык — всё было инструментом для ласки. Он находил её отклики, её вздрагивания, её немые мольбы — и использовал их против неё, как рычаги, чтобы приподнять и сорвать крышку с того котла, что кипел у неё внутри. Он довёл её до исступления, до рёва, до слёз — и каждый раз отпускал за миг до падения, заставляя падать обратно, в пустоту ожидания. А потом, когда она уже была просто сырым, дрожащим нервом, он перевернул её на живот. Звякнула пряжка. Она почувствовала его колено, раздвигающее её бёдра, его ладони на её пояснице — тяжёлые, горячие, как пресс. — Дыши, — сказал он. Голос был низким, без эмоций, как у врача перед болезненной процедурой. — И не сжимайся. Расслабление — это тоже сила. Она попыталась. Выдохнула. И в этот миг он вошёл. Не в то место. А туда. Резко. Глубоко. С одним чётким, разрывающим движением. Боль была ослепительной. Белой и горячей. Она вскрикнула, вцепившись в простыню, её тело попыталось выгнуться, сжаться, вытолкнуть захватчика, но он всей тяжестью придавил её к матрасу. — Вот, — прошептал он ей в ухо. Дыхание было горячим, голос — хриплым, но не от страсти, а от концентрации. — Чувствуешь? Он начал двигаться. Коротко. Жёстко. Методично. Каждый толчок был как удар молотка по клину, вбивающему её в саму суть этого момента. Он изменил ритм. Стал глубже, медленнее, неумолимее. Он не просто входил в неё. Он заполнял её. Её тело, доведённое до предела, сдалось. Конвульсивная волна прокатилась по нему — не сладкий оргазм, а судорожная капитуляция. Она кончила. Он почувствовал это, издал короткий, глухой звук и замер, вложив в неё последнее, что у него было. Минуту они лежали так, слипшиеся потом, болью и семенем. Потом он вышел. Звук был мокрым, отвратительным. Он встал,поцеловал ее в губы. София лежала, не двигаясь. Из неё вытекало. Она чувствовала пульсацию, жжение, пустоту и странную, леденящую ясность. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, был таким ярким, что казался физически ощутимым. Софи открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Белоснежный балдахин над головой напомнил облако. Она пошевелилась, и тело тут же отозвалось тупой, тягучей сладостью в мышцах. Ночной визит Тони оставил на ней невидимые клейма — его хватку на запястьях, жар его губ на ключицах. Это было резко, на грани, но именно эта грань заставила её впервые за долгое время почувствовать себя живой. Не официанткой, не «терпилой» при пьяном сожителе, а женщиной, ради которой ломают границы. Она села на кровати, сбросив шелковое одеяло. Тело ныло, но внутри была странная, звенящая тишина. Тони не было рядом, но его присутствие пропитало каждую нитку этого постельного белья. В дверь негромко, но настойчиво постучали. — Синьорина, вы проснулись? — голос экономки звучал всё так же бесстрастно. — Сеньор Антонио просил передать, что ждет вас к завтраку через тридцать минут. Портниха уже прибыла и ожидает в малой гостиной. Ваш кофе... Дверь приоткрылась, и в комнату вплыл аромат свежесваренного кофе — настоящего, густого, а не той растворимой бурды, к которой Софи привыкла. Экономка поставила поднос на прикроватный столик. Рядом с чашкой лежал длинный узкий футляр из темно-синего бархата. — Что это? — Софи проводила взглядом женщину, которая уже направлялась к выходу. — Распоряжение сеньора. Он сказал, что Афродита не должна выходить к столу в мужском халате, даже если он ей очень идет. Софи дождалась, пока за экономкой закроется дверь, и дрожащими пальцами открыла футляр. На черном бархате, переливаясь в лучах солнца, покоилось тонкое золотое колье — невесомая цепочка с одним единственным, идеально чистым каплевидным изумрудом. Зеленый камень горел, как кошачий глаз в темноте. Она подошла к зеркалу, всё еще босая, в том самом огромном халате Тони, который теперь казался ей доспехами. Приложила колье к шее. — Ну и ну... — прошептала она своему отражению. — Похоже, вчерашний вечер был только демо-версией. Ей нужно было собраться. Нужно было выйти к нему и показать, что она не сломалась под его напором, а, наоборот, расцвела. Что она приняла его правила игры, но у неё есть и свои. Когда экономка через двадцать минут робко постучала, чтобы проводить синьорину в столовую, Софи даже не повернулась. Она стояла у окна, затягивая на талии... нет, не халат. Она нашла в шкафу Тони тончайшую белоснежную рубашку из египетского хлопка. На её миниатюрной фигуре она смотрелась как короткое платье. Софи намеренно застегнула только три средние пуговицы, оставив плечи открытыми, а подол — опасно коротким. На шее, в глубоком вырезе, вызывающе ярко горел изумруд в золоте. Босая, с растрепанными после сна волосами, она выглядела не как жертва ночного шторма, а как богиня, которая только что сошла с Олимпа в спальню смертного. — Синьорина, но... сеньор Антонио просил... — экономка запнулась, глядя на голые ноги Софи. — Портниха привезла платья. — Передай портнихе, что я приму её позже, — Софи мазнула по губам остатками вчерашней помады, растушевав её пальцем до эффекта «зацелованности». — Сейчас я хочу есть. Веди. Мир особняка действительно встал на уши. Горничные в коридорах замирали, прижимая к груди подносы, когда мимо них уверенно шагала эта полураздетая девчонка. Это был вызов. Это был стриптиз высшего уровня — когда ты одета в мужскую рубашку, но все видят только твою наготу. Тони сидел во главе длинного стола из темного ореха. Перед ним стоял нетронутый эспрессо и стопка бумаг. Когда двери распахнулись и вошла Софи, он медленно поднял глаза. Его взгляд прошел по её босым ступням, поднялся по стройным ногам к краю рубашки и замер на изумруде, который подрагивал в такт её дыханию. В столовой повисла такая тишина, что было слышно, как в саду работает газонокосилка. Софи не стала ждать приглашения. Она подошла к столу, отодвинула тяжелый стул прямо напротив него и села, закинув ногу на ногу. Рубашка задралась еще выше, открывая вид, от которого у любого другого мужчины случился бы инфаркт. — Доброе утро, Тони, — она потянулась к его чашке кофе и сделала глоток, глядя ему прямо в глаза. — Надеюсь, ты не против? Халат был слишком тяжелым. Тони молчал несколько секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, но Софи заметила, как на его виске едва заметно дернулась жилка. Это была победа. Он оценил ход. Она не стала играть в «бедную родственницу» или «послушную содержанку». Она принесла дух «Атласа» в его стерильный «Эдем» и сделала это красиво. — Ты права, — голос Тони был низким, с оттенком едва скрываемого одобрения. — Рубашка сидит на тебе гораздо лучше. Но боюсь, повару будет трудно сосредоточиться на суфле, если ты решишь зайти на кухню. Он отложил бумаги в сторону, полностью переключая внимание на неё. — Изумруд тебе идет. Он подчеркивает... твой характер. Двери столовой распахнулись прежде, чем Тони успел ответить на её провокацию с кофе. На пороге возник дворецкий с лицом, выражающим крайнюю степень извинения, а за его спиной — высокий сухощавый мужчина в безупречном сером костюме. Это был дон Кавалло, один из тех «старых львов», чьи интересы в порту Масгранде пересекались с делами Тони. — Антонио, прости за вторжение, но дело не терпит… — Кавалло осекся на полуслове. Его взгляд, привыкший к цифрам и отчетам, наткнулся на Софи. Она сидела, небрежно откинувшись на спинку стула, в расстегнутой мужской рубашке, из-под которой нагло поблескивал изумруд. Её босые ноги, закинутые одна на другую, в этом стерильном блеске столовой смотрелись как взрыв. В воздухе повисла тяжелая, густая пауза. Кавалло, человек старой закалки, на мгновение забыл, зачем пришел. Его глаза буквально впились в линию её бедра, а потом метнулись к лицу, пытаясь найти там стыд — но Софи лишь лениво приподняла бровь, продолжая цедить кофе Тони. Тони даже не шелохнулся. Он откинулся на спинку своего кресла, и на его губах заиграла та самая хищная, торжествующая улыбка, которую Софи видела ночью. Он не стал прикрывать её. Напротив, он словно подсветил её своим спокойствием. — Проходи, Луиджи, — голос Тони прозвучал пугающе мягко. — Познакомься, это Софи. Моя... гостья. Софи, это дон Кавалло. У него очень срочное и, несомненно, скучное дело. Кавалло сглотнул. Он пытался вернуть лицу деловое выражение, но его взгляд то и дело соскальзывал вниз, к расстегнутым пуговицам на её груди. Его мысли о портовых доках и контрактах явно пошли прахом. — Рад... знакомству, — выдавил он, чувствуя себя мальчишкой, которого застукали за подглядыванием. — Присаживайся, Луиджи. Кофе? — Тони жестом указал на стул рядом с Софи, явно наслаждаясь тем, как его партнер потеет от неловкости и вожделения. Софи почувствовала этот момент триумфа. Она видела, как этот властный старик теряет нить разговора, как его пальцы нервно сжимают край папки. Тони наблюдал за этим с почти кошачьим удовольствием. Для него Софи сейчас была не просто женщиной, а живым доказательством того, что он может позволить себе любую роскошь, любую дерзость, и никто не посмеет сказать «нет». — Антонио, мы могли бы... обсудить это в кабинете? — хрипло спросил Кавалло, стараясь не смотреть, как Софи медленно облизывает губу, испачканную пенкой кофе. — Зачем? — Тони лениво перевел взгляд на Софи и протянул руку, погладив её по колену прямо под краем рубашки. — У меня нет секретов от Софи. Продолжай. Мы слушаем. Дон Кавалло замер с открытым блокнотом, и Софи видела, как его заученные фразы о поставках и долях рассыпаются в прах. Дело было даже не в её наготе — Кавалло за свою долгую и грязную жизнь видел достаточно голых женщин, чтобы заполнить ими целый стадион. Его выбило из колеи именно это сочетание: бесстыдство, возведенное в ранг искусства, и абсолютное, ледяное спокойствие Тони. В мире Кавалло «женщин для утех» прятали в спальнях или на задних сиденьях машин. То, что Тони посадил её за свой стол, в своей рубашке, сделало Софи неприкосновенной и в то же время невыносимо желанной. Это был системный сбой. — Антонио... — Кавалло прочистил горло, стараясь смотреть в потолок. — Я не думаю, что... нюансы по южному терминалу стоит обсуждать при... посторонних. Тони едва заметно приподнял бровь, и его рука, всё еще лежащая на колене Софи, собственнически сжалась. — Ты плохо слышал, Луиджи? У меня нет секретов от Софи. Если тебе есть что сказать — говори. Или забирай свои папки и приходи, когда научишься ценить гостеприимство этого дома. Софи почувствовала, как внутри неё что-то сладко екнуло. «Нет секретов». Эти слова ударили в голову сильнее, чем утренний кофе. Она видела, как могущественный дон, которого наверняка боялась половина порта, униженно кивнул и начал что-то быстро бормотать про задержки грузов, постоянно сбиваясь и путая цифры. Она сидела, высоко задрав подбородок, и наблюдала за этим спектаклем свысока. Её «нос», как у всякой девчонки, внезапно почуявшей безграничную власть своего мужчины, невольно пополз вверх. Она больше не была «Соней из Атласа». Она была Афродитой, чье присутствие само по себе было политическим актом. Кавалло продержался еще минут пять. Его хватило ровно на то, чтобы подписать какую-то бумагу, которую Тони подтолкнул к нему, даже не глядя. Старик вскочил, наскоро попрощался и почти выбежал из столовой, ни разу не обернувшись. В зале снова воцарилась тишина, прерываемая только тиканьем напольных часов. Тони медленно повернулся к ней. В его глазах не было злости за сорванный этикет — там было холодное, расчетливое восхищение. — Ты его уничтожила, — тихо произнес он, наконец убирая руку с её колена. — Он подписал контракт на моих условиях, лишь бы убраться отсюда, пока у него не случился удар. Он встал, подошел к ней и, взяв её за подбородок, заставил смотреть себе в глаза. — Тебе нравится эта игра, Софи? Нравится чувствовать, как мир прогибается под твои босые ноги? Едва тяжелые дубовые двери за доном Кавалло закрылись, тишина в столовой стала густой, почти осязаемой. Тони всё еще стоял над ней, его пальцы слегка сжимали её подбородок, а в глазах читалось холодное, расчетливое удовлетворение. — Тебе нравится эта игра, Софи? — повторил он свой вопрос, и в его голосе проскользнула опасная нотка вызова. Софи не ответила словами. Она медленно, не отрывая взгляда от его зрачков, накрыла его ладонь своей. Её пальцы были тонкими, но хватка — неожиданно крепкой. Она не отстранилась. Напротив, она мягко высвободилась и, грациозно соскользнув со стула, оказалась на полу. Тони замер. Его брови едва заметно взлетели вверх. Он ожидал благодарности, страха или новой порции кокетства, но Софи зашла с козырей, которых он не ждал. Она не собиралась быть «наградой» в конце дня. Она решила стать самой игрой. Белоснежная рубашка Тони мазнула подолом по дорогому ковру. Софи, не разрывая зрительного контакта до последнего момента, медленно скрылась под массивной столешницей из темного ореха. — Софи... — его голос прозвучал глухо, почти предупреждающе. Но она уже не слушала. Она знала, что делает. Годы в «Атласе» научили её чувствовать мужское напряжение за версту, но сейчас это было другое. Это не был клиент за пять сотен. Это был человек, который только что поставил на кон свою репутацию, усадив её за этот стол. И она собиралась отплатить ему той же монетой — лишив его всякой возможности контролировать ситуацию. Её пальцы уверенно и быстро справились с его ремнем. Тони тяжело выдохнул, его руки вцепились в края стола так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он привык вести, привык диктовать ритм, но сейчас, зажатый между тяжелым креслом и собственной жаждой, он оказался в её полной власти. Софи действовала без тени того испуга, что сковывал её ночью. Она была методична, жадна и абсолютно бесстыдна. Каждый её вдох, каждое движение языка под столом были актом самоутверждения. Она чувствовала, как его тело поддается, как его хваленое самообладание дает трещину. Сверху раздался приглушенный рык. Тони запрокинул голову, уставившись в лепной потолок, его грудь вздымалась так, словно он пробежал марафон. Он больше не был «хозяином жизни», он был мужчиной, которого планомерно и жестоко доводили до предела. Когда всё закончилось, в столовой воцарилась мертвая тишина. Софи медленно выбралась из-под стола. Она выпрямилась, поправила сбившийся воротник его рубашки на своем плече и, слизнув с губы капельку влаги, посмотрела на него в упор. В её глазах больше не было слез — там горел триумф. Тони сидел, тяжело дыша, его галстук был сбит набок, а во взгляде, направленном на неё, смешались ярость и дикое, неистовое обожание. Он молчал долго, восстанавливая ритм сердца. — Значит, вот как ты ведешь переговоры, — наконец произнес он, и в его голосе впервые прорезалась настоящая, неприкрытая страсть. — Кавалло легко отделался. Он просто потерял контракт. А я, кажется, только что потерял голову. Первые недели пролетели как в лихорадочном сне. Стилисты, которые раскладывали перед Софи шелка таких цветов, имен которых она раньше и не знала. Портнихи, замиравшие с булавками во рту, когда она раздраженно дергала плечом. Тони наблюдал за этим из угла гостиной, потягивая виски и едва заметно улыбаясь. Он не просто одевал её — он создавал шедевр. Потом наступило затишье. Полгода абсолютной, почти нереальной идиллии. Масгранде с его грязью и дождем остался где-то за горизонтом. В «Эдеме» всегда было солнце, аромат свежих цветов и тихая музыка. Тони оказался на удивление чутким — та ночная жесткость сменилась глубокой, почти собственнической нежностью. Он не диктовал волю, он просто сделал так, чтобы каждое её желание исполнялось прежде, чем она успевала его осознать. Ночами они по-прежнему сгорали, воспламеняясь друг об друга с той же дикой страстью, что и в первый раз. Но днем... днем Софи всё чаще ловила себя на том, что подолгу стоит у окна, глядя на кованые ворота. Она научилась носить бриллианты так, будто родилась в них. Она научилась осаживать прислугу одним взглядом. Но внутри неё, под всеми этими слоями дорогого кружева, начал просыпаться тот самый «зверь», который когда-то выживал в «Атласе». Ей стало не хватать драйва, шума, запаха опасности и возможности на что-то влиять по-настоящему, а не просто выбирать цвет штор для малой гостиной. Тони заметил это первым. Он всегда замечал всё. Однажды вечером, когда они сидели на террасе, Софи лениво перелистывала какой-то модный журнал, даже не глядя на страницы. Её взгляд был прикован к огням города внизу. — Тебе скучно, Афродита, — это не был вопрос. Тони подошел сзади и положил руки ей на плечи. — Твои глаза стали слишком спокойными. В них больше нет того огня, который я увидел в «Атласе». Софи вздохнула, откидывая голову ему на грудь. — Здесь слишком тихо, Тони. Иногда мне кажется, что я начинаю покрываться пылью, как те статуи в холле. Он молчал минуту, вглядываясь в её профиль. — Я не хочу, чтобы ты превращалась в статую. Мне нужна живая женщина, а не дорогая деталь интерьера. Есть одно дело... Клуб «Олимп». Владелец — старый дурак, который заигрался в долги и превратил золотую жилу в сточную канаву. Он наклонился к её уху, и его голос стал деловым, жестким — тем самым голосом, от которого у Софи когда-то бежали мурашки. — Я забираю его за долги. Но мне некогда возиться с персоналом, поставками и интерьером. Мне нужен кто-то, кто знает эту кухню изнутри, но при этом умеет держать дистанцию. Кто-то, кто не побоится сломать хребет любому, кто решит, что женщина на посту босса — это слабость. Софи медленно повернулась к нему. В её глазах, впервые за полгода, вспыхнул тот самый хищный огонек, который Тони так ценил. — Ты предлагаешь мне работу? — она прищурилась. — Настоящую работу? — Я предлагаю тебе власть, Софи. «Олимп» — это не «Атлас». Это место, где решаются судьбы. И я хочу, чтобы эти судьбы решала ты. Если, конечно, ты не боишься снова запачкать свои безупречные руки. — Дорогой… — промурлыкала София, теснее прижимаясь к его груди и вдыхая запах его одеколона, который за эти полгода стал для неё запахом безопасности. — Я ведь никогда не занималась ничем подобным. Справлюсь ли я со всеми этими бумагами, дебетами, кредитами… Тони не дал ей договорить. Тишину террасы разорвал его громкий, искренний смех. — Ты думаешь, я в этом много понимаю? — он откинул голову, продолжая хохотать. — Дурочка моя. Найми управляющего и шипи на него по-змеиному, если тебе покажется, что этот осел ворует больше, чем ты готова не заметить. Он нежно обнял её за талию, притягивая к себе так близко, что она чувствовала мерный стук его сердца. — К тому же, у тебя всегда есть я. Или ребята. Они любят тебя настолько, что я иногда начинаю ревновать. София улыбнулась, но в глубине её глаз всё ещё плескался коктейль из страха перед неизвестностью и жгучего любопытства. Она поправила воротник его пиджака, на мгновение став той самой дерзкой девчонкой из подсобки «Атласа». — Окей, милый. Клубом рулить — не хер сосать. Справимся и с этим. Тони снова рассмеялся. Её непосредственность не выветрилась даже в стерильном, кондиционированном воздухе «Эдема», и это было именно то, что удерживало его рядом с ней дольше, чем с кем-либо другим. Нехотя отстранившись, он шутливо щелкнул её по носу. — Ну, уверен, со вторым ты справляешься не хуже, чем с первым. А сейчас прости, любимая, — как бы меня ни тянуло проверить твои навыки прямо сейчас, мне необходимо в порт. Там творится какое-то дерьмо, нужно разобраться лично. Он направился к выходу, на ходу поправляя манжеты. — Можешь взять машину из гаража или вызвать такси — всё на твоё усмотрение, моя королева «Олимпа». Вечером жду отчет. И не только по бумагам. Тони уехал в порт, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и ощущение внезапно открывшейся бездны. Софи проводила его взглядом, потирая пальцами изумруд на шее. «Клубом рулить — не хер сосать». Свои же слова эхом отозвались в голове, заставив её криво усмехнуться. Она не стала вызывать такси. Она выбрала черный «Мерседес» из гаража и водителя, который молчал так выразительно, что казался частью обивки салона. Клуб «Олимп» встретил её тишиной дневного затишья и запахом несвежего шампанского. Это было место с претензией: позолота, тяжелый бархат, зеркала от пола до потолка. Но под этим слоем роскоши Софи мгновенно почувствовала гниль. Она знала этот запах — запах ленивого персонала и вороватого менеджмента. Когда она вошла в главный зал, охранник у входа попытался преградить ей путь, оценив только её изящную фигуру в приталенном костюме. — Красавица, мы открываемся в девять. Приходи вечером, может, подберем тебе столик... Софи даже не замедлила шаг. Она просто посмотрела ему в глаза — холодным, мертвым взглядом женщины, которая видела полет Алана из окна и заставила замолчать дона Кавалло. Охранник поперхнулся словами и невольно отступил. В кабинете управляющего её ждал мистер Бернар — суетливый человечек в слишком тесном жилете, который явно надеялся, что «новая игрушка босса» ограничится выбором цвета салфеток. — Синьорина, я подготовил для вас отчеты, — начал он, расплываясь в фальшивой улыбке. — Дебет, кредит, графики выступлений... Тут много цифр, боюсь, вам будет скучно. Может, обсудим меню коктейлей? Софи медленно прошла к его столу и села в его кресло. Она не стала открывать папки. Она просто положила ладони на полированную поверхность. — Послушай меня, Бернар, — её голос был тихим, но в нем отчетливо слышалось то самое змеиное шипение, о котором говорил Тони. — Я проработала в «Атласе» достаточно, чтобы знать, сколько льда вы кладете в виски и сколько чаевых не доходит до кассы. Если к вечеру я найду в этих цифрах хотя бы один цент, который «случайно» прилип к твоим рукам — ты отправишься на курсы садоводства. В те же кусты, что и мой бывший. Понял? Бернар побледнел. Улыбка сползла с его лица, обнажив чистый, первобытный страх. Он понял, что перед ним не «кукла». Перед ним стоял человек, который знает изнанку этого бизнеса до последнего грязного полотенца. — И еще, — Софи откинулась на спинку кресла, чувствуя, как страх внутри неё окончательно сменяется азартом. — Вызови мне Лилли из «Атласа». Скажи, что у неё новая работа. И подготовь сцену. Сегодня вечером «Олимп» начнет работать по моим правилам. Лилли вышла из такси, щурясь от яркого солнца и растерянно поправляя юбку, которая в этом районе Масгранде выглядела как дешевая тряпка. Она нервно озиралась на золоченые колонны «Олимпа», явно ожидая, что её сейчас выставят вон. Но двери распахнулись, и на ступени вышла София. На ней было платье цвета ночного неба, которое сидело как вторая кожа, и те самые туфли, о которых в «Атласе» ходили легенды. — Соня? — Лилли застыла, приоткрыв рот. — Мама миа... Ты что, ограбила банк? Или это всё-таки тот итальянец? София рассмеялась — искренне и тепло, впервые за этот долгий день — и сбежала по ступеням, чтобы обнять подругу. Запах дорогого парфюма смешался с привычным для Лилли запахом дешевых сигарет. — Пойдем, — Софи взяла её под руку, увлекая к входу. — У тебя новая работа. И поверь, здесь тебе не придется считать центы на сдачу. Когда они поравнялись с массивными дверями, охранник — тот самый, что утром пытался хамить — вытянулся в струнку. Он уже успел получить «инструктаж» от побледневшего Бернара и теперь горел желанием выслужиться. — Добро пожаловать, сеньора Торини, — он низко поклонился, распахивая перед ними створку. — Прошу вас, в клубе всё готово к вашему распоряжению. Лилли буквально споткнулась на ровном месте, уставившись на подругу дикими глазами. София же замерла, её рука на локте Лилли напряглась. В воздухе повисла звенящая тишина. Окружающие — парковщики, швейцар, случайные прохожие — замолчали, словно это обращение было официальным указом. «Сеньора Торини». Это слово ударило Софи в самое сердце, вызвав странную, почти болезненную вибрацию. Она почувствовала, как внутри ворохнулась змея алчности. Жена. Не гостья, не «Афродита», не дорогая деталь интерьера, а законная хозяйка всего этого блеска. — Соня... — прошептала Лилли, когда они оказались в прохладном холле. — Ты что... вы поженились? Ты теперь жена самого Антонио? София не ответила сразу. Она смотрела на свое отражение в огромном зеркале — блестящая, властная, в окружении золота. Ступор прошел, оставив после себя ледяную, ясную мысль. — Нет, Лилли, — её голос прозвучал непривычно твердо. — Пока нет. Но ты права... Мы ведь живем вместе уже полгода. Почему бы и вправду не «сеньора»? Она повернулась к подруге, и в её глазах Лилли увидела уже не ту добрую Соню, а женщину, которая только что наметила себе новую, самую главную цель. Они сидели в глубоких креслах, обитых тяжелым шелком. На низком столике между ними уже стояла третья бутылка «Дом Периньон» в серебряном ведерке. Лилли молча слушала восторженную речь подруги, но её взгляд, затуманенный дорогим алкоголем, был прикован не к губам Софии, а к изумруду на её шее. Камень мерцал в полумраке, как глаз хищника. У непривыкшей к такому градусу Лилли по щекам потекли слезы — странная смесь пьяного счастья и ядовитой зависти. — Сонька... а что, мне тут правда светит? — прохрипела она, размазывая тушь. — Стать... ну, пусть не как ты, но тоже с брюликами? Соня самодовольно усмехнулась, откидываясь на спинку кресла. В этот момент в ней говорил не только алкоголь, но и та самая новая уверенность хозяйки жизни. — Более чем, дорогая! И вся жопа в Сваровски будет, и сиськи нарастишь, как два Эвереста. Только будь энергичней, не как в «Атласе». Кошечка моя, я же видела, как ты халтурила перед теми дрочилами. Тут всё по-другому. Нужно мурлыкать, где надо — перепихнуться, слушать внимательно. Расскажешь мне, что услышишь у гостей, а я тебе — пару сотенок сверху. София улыбнулась своей самой открытой, дружеской улыбкой, ожидая, что Лилли сейчас бросится ей на шею. Но Лилли, напротив, внезапно помрачнела. Она медленно поднялась, поправляя свою дешевую юбку, которая в этом интерьере смотрелась как грязное пятно. — Благодарю, сеньора Торини, — голос Лилли стал сухим и ломким. — Ваше предложение... меня более чем устраивает. Когда мне приступить к работе? София на мгновение онемела. Весь хмель выветрился из головы, уступив место непониманию. — Лилли, ты что, перепила? Какая «сеньора»? Эй, я же Софи! Твоя подруга! Вспомни, как раньше... в подсобке... Лилли горько кивнула, глядя куда-то мимо неё, на золоченую лепнину потолка. — Простите, сеньора. Мне кажется, «как раньше» уже не будет. Я могу идти? Управляющий скажет, где мне переодеться? Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа. Дверь кабинета захлопнулась с негромким, но отчетливым щелчком, оставив Софию одну в этой роскошной золотой клетке. София медленно поднесла бокал к губам, но вино показалось ей горьким. Она получила клуб, она получила изумруды, она почти получила имя. Но прямо сейчас она поняла, что за это пришлось заплатить единственным человеком, который знал её настоящую — ту Софью, у которой не было ничего, кроме дырявых кроссовок. София допила шампанское залпом, не чувствуя вкуса. Слова Лилли застряли в горле горьким комом, превратив роскошную VIP-кабину в душный склеп. Ей нужно было выбраться, вдохнуть воздуха, почувствовать ритм музыки, чтобы заглушить этот тихий, обвиняющий шепот подруги. Она вышла в общий зал. «Олимп» уже гудел. Вспышки лазеров резали полумрак, басы вибрировали в полу, а воздух был пропитан дорогим алкоголем и парфюмом. Софи шла через толпу, скользя взглядом по лицам, чувствуя на себе сотни глаз — восхищенных, завистливых, похотливых. Она привыкла к этому. Но вдруг чья-то широкая ладонь бесцеремонно перехватила её запястье. — Ба, какие люди! Сонька? Звезда «Атласа»! — раздался над ухом густой, подпитый голос. Софи замерла. Сердце пропустило удар. Перед ней стоял один из её «старых постоянных» клиентов. Лицо, заплывшее жиром и наглостью, расплылось в сальной улыбке. Он не был опасен, просто типичный «папик», привыкший, что за пару сотен стриптизерши мурлычут ему на ушко. — Ты как сюда попала, детка? — он потянул её на себя, пытаясь приобнять за талию. — Сменила вывеску? Ну, иди к папочке, я тебе сейчас... Для Софии это не было обычным заигрыванием. Это был триггер. Мгновенная вспышка ярости, которая выжгла всю лоск «Эдема», обнажив ту самую Соню, которая когда-то выживала в подворотнях Масгранде. Схваченное запястье обожгло болью, но еще сильнее обожгло оскорбление. Её попытались вернуть в грязь, из которой она с таким трудом выбралась. Она резко вырвала руку. Её глаза, еще секунду назад ленивые и сонные, сузились, превратившись в два ледяных кристалла. — Ты охуел? — её голос прозвучал тихо, но в нем было столько яда, что мужчина невольно отшатнулся. На его лице отразился чистый когнитивный диссонанс. «Сонька из Атласа» никогда не смела так говорить. Она должна была улыбнуться, прильнуть к нему, попросить коктейль. А перед ним стояла женщина в платье по цене машины, с изумрудом на шее, и смотрела на него так, словно он был грязью на её подошве. Софи выдержала паузу, наслаждаясь его замешательством. А потом, наклонившись к самому его уху, прошипела, вкладывая в каждое слово всю свою новую власть: — Пошел на хуй из моего клуба! И чтобы я твою рожу здесь больше не видела. Никогда. Мужчина ничего не понимал. Его мозг, затуманенный алкоголем, пытался переварить услышанное. «Её клуб?». Но, взглянув в её глаза, он понял главное: скандал поднимать не стоит. Дело не в охране, которая уже начала коситься в их сторону. Дело было в ней. В той первобытной, хищной силе, которая исходила от этой женщины. Не желая доводить дело до стычки, он молча, пятясь, ушел в темноту зала. Софи проводила его взглядом, чувствуя, как адреналин бурлит в крови. Она только что изгнала призрак своего прошлого. «Мой клуб». Эти слова вкуснее любого шампанского. В гримерке царил привычный хаос. Запах лака для волос, пудры и пота, ворох блестящих костюмов, зеркала, облепленные лампочками. Софи вошла, и гул голосов мгновенно стих. Девочки замерли, разглядывая новую хозяйку с опаской и любопытством. Софи чувствовала их взгляды — такие же, какими она сама когда-то провожала «чистых» женщин. Она успела кивнуть паре танцовщиц, когда дорогу ей преградила высокая, неестественно худая девушка. На ней был сценический костюм из перьев, который делал её похожей на раненую птицу. Глаза девушки горели нездоровым, лихорадочным огнем. — Сеньора Торини... — выдохнула она, и в её голосе было столько яда, что Софи невольно отшатнулась. — Как мило, что вы решили спуститься к нам, простым смертным. Софи нахмурилась. Это был вызов, откровенный и дерзкий. — Мы знакомы? — её голос прозвучал холодно. Девушка нервно рассмеялась, поправляя перо на голове. — О, нет. Мы не знакомы. Но я знаю вашего... мужчину. Из-за вас, Торини, из-за вашей семьи я теперь как течная сука тут задом верчу за пару полтинников! Софи замерла. Шум гримерки перестал существовать. Осталась только эта девушка и её ненависть. — Что ты несешь? — Софи сделала шаг вперед, её пальцы невольно сжали изумруд на шее, словно ища защиты. — Ты перепила? — Перепила? — девушка подалась вперед, почти касаясь её лица. — Мой жених... У него был небольшой бизнес в порту. Совсем маленький. Ваш Тони... его люди... Они пришли и сказали, что теперь это их территория. А когда он отказался платить, они... — её голос сорвался, превратившись в хрип. — Они его убили. Просто убили, как собаку. В гримерке повисла мертвая, звенящая тишина. Танцовщицы замерли, боясь дышать. — И теперь я здесь, — продолжала девушка, и слезы потекли по её лицу, размазывая тушь. — Вместо счастливой жизни в браке, вместо детей, я вынуждена продаваться как шлюха в вашем клубе. Чтобы ваша семья ходила в бриллиантах! Чтобы вы, сеньора Торини, сидели в VIP-зоне и пили «Дом Периньон» на крови моего жениха! Софи онемела. Её мир, только что казавшийся таким прочным и властным, рухнул, обнажив грязный, кровавый фундамент. Взгляд девушки прожигал её насквозь, заставляя чувствовать себя соучастницей преступления. Она смотрела на свои руки, украшенные дорогим кольцом, и ей казалось, что на них проступает кровь. Кровь человека, которого она никогда не знала, но чья смерть оплатила её роскошь. Лилли замерла у дверного косяка, её грудь тяжело вздымалась. В её глазах плескалась целая буря: там была и жалость к плачущей танцовщице, и животный страх за собственную шкуру, и тёмное, липкое осознание того, что Софи только что переступила черту, из-за которой не возвращаются. Она молчала, не смея встать ни на чью сторону. Софи же чувствовала, как внутри неё закипает не просто гнев, а ядовитая, ледяная ярость. Это было защитной реакцией на правду, которую она не хотела слышать. Она сократила расстояние между собой и девушкой в перьях, почти коснувшись своим лицом её мокрых от слёз щек. — Ты хорошо подумала, овца тупая? — прошипела Софи, и в её голосе не осталось ни капли человечности. — Видимо, нет! Она не стала слушать всхлипы. Резко, демонстративно развернувшись, она направилась к выходу, чеканя шаг каблуками по заплеванному линолеуму. На самом пороге она едва не сбила с ног Бернара, который уже спешил на шум. — Ах, ты тут? Как кстати! — Софи ткнула пальцем через плечо, указывая на замершую в углу девушку. — Чтобы этой твари и на километр не было у клуба! Немедленно! Блядь, кто вообще нанял эту дешёвку сюда на работу? Дебилы! Её голос сорвался на крик, эхом отразившись от зеркал. Девочки-танцовщицы вжали головы в плечи. Софи тяжело дышала, её ноздри раздувались, а пальцы судорожно сжимали дорогую сумочку. Она выплескивала гнев, пытаясь заглушить внутри себя голос той, прежней Сони, которая шептала: «Она говорит правду». Бернар молча выслушал её тираду, его лицо оставалось непроницаемой маской профессионального лизоблюда. Он дождался, пока Софи замолчит, поправляя сбившийся вырез платья, и только тогда негромко произнёс: — Сеньора... Сеньор Торини ждёт вас в зале. Он только что прибыл из порта и, кажется, чем-то крайне недоволен. Софи замерла. Гнев мгновенно сменился холодной тревогой. Если Тони недоволен — значит, в порту действительно случилось нечто серьезное. Она бросила последний, уничтожающий взгляд на гримерку и, не глядя на Лилли, зашагала в сторону главного зала. Софи менялась на глазах. С каждым шагом в сторону Тони гнев испарялся, уступая место загадочной, манящей улыбке. Походка разгневанной генеральши трансформировалась в грациозное, тягучее покачивание бедрами. Фурия исчезла, оставив вместо себя само обаяние — идеальный фасад для мужчины, который привык видеть в ней только наслаждение. В это же время Лилли вышла на подиум. Это был её пробный выход. Она не смотрела в зал, на похотливые лица клиентов. Её взгляд был прикован к Софии. Лилли всё еще колебалась: не совершила ли она ошибку? Может, изумрудный блеск просто ослепил её, а резкие слова подруги были лишь следствием лишнего бокала шампанского? Она искала в Софи ту прежнюю девчонку из подсобки, готовую поделиться последней сигаретой. София подошла к Тони почти вплотную, прижавшись к нему всем телом, нос к носу. Он был в ярости — желваки ходили ходуном, взгляд был тяжелым, как свинец. В порту явно пролилась кровь. Но он не оттолкнул её. Он впитывал её тепло, как хищник впитывает запах добычи перед броском. Когда он закончил свой резкий монолог о «дерьме в порту», Софи мягко увлекла его за руку в глубину кабинки. — Ты, кажется, хотел оценить мои таланты, дорогой... — прошептала она. — Самое время. Она усадила его в глубокое кресло, принесла коньяк и, плеснув в бокал существенно больше обычного, привычно нырнула под стол. Это было единственное, что она могла сделать для него сейчас — предложить своё тело как громоотвод для его ярости. Она «утешала» его так, как умела лучше всего. Но Тони не успокоился. Напротив, он только зверел от этой покорности. Грубо схватив её за плечи, он рывком поднял её и кинул на полированный стол, разбрасывая бумаги и бокалы. Он пристроился сзади, не заботясь о нежности, выплескивая всё свое бешенство в жесткие, ритмичные толчки. Лилли, застывшая за кулисами у случайно оставленной приоткрытой двери, видела всё. Она видела взлетающий подол дорогого платья, видела, как София вцепилась пальцами в край стола, и слышала глухие удары тел. В этот миг все сомнения Лилли исчезли. Она не ошиблась. «Сеньора Торини» была лишь красивой этикеткой на товаре, который использовали, чтобы снять стресс после неудачной сделки в порту. Цена изумрудов и власти бывшей подруги стала для неё очевидной. Тони сидел в разваленном кресле, выпуская густое облако дыма и щурясь от удовольствия. Ярость, которая ещё полчаса назад грозила разнести кабинет в щепки, испарилась, оставшись лишь легким осадком в углу его губ. Он наблюдал за тем, как София, стоя перед зеркалом, привычным жестом приводит в порядок волосы, возвращая себе облик безупречной хозяйки «Олимпа». София видела это превращение. Она чувствовала себя великим укротителем, который только что заставил разъяренного льва мурлыкать у своих ног. Она была более чем довольна собой — она была упоена этой победой. Тони затянулся последний раз, смакуя терпкий табак, и с характерным хрустом затушил сигарету прямо о полированную поверхность стола, на котором они только что были. — Детка, ты чудо, — негромко произнес он, и в его голосе послышалось искреннее восхищение. — Если бы не ты, я не знаю, каких мог бы наломать дров. Ты — мой лучший громоотвод. Софи обернулась, лукаво прищурившись. Её улыбка была полна превосходства. — А теперь знаешь? — спросила она, поправляя вырез платья. Он кивнул, и на его лице промелькнула та самая хищная усмешка, от которой у конкурентов холодело в животе. — Знаю. Я не буду искать конкретно виновного, у меня нет на это времени. Я просто приеду в порт и выебу там всех. Пусть сами разбираются между собой, из-за кого у них завтра жопы будут болеть. Коллективная ответственность — лучший учитель. София опустила голову, пряча торжествующую усмешку, и хмыкнула, застегивая браслет. — Ой, смотри... я ведь могу и приревновать. Ты только мой, Тони. Помни об этом, когда будешь там «разбираться». Тони прищурился, глядя на неё так, словно видел впервые — или, наоборот, слишком хорошо знал. Он поднялся, поправляя кобуру под пиджаком, и подошел к ней, коснувшись ладонью её щеки. — Не бойся, крошка, — произнес он своё коронное, привычное клише. — Ты даже соскучиться не успеешь. Тони поднялся, застегивая пиджак, и они вместе вышли в зал. Софи буквально сияла. Никто из персонала, замершего по стойке «смирно», не смог бы по её безупречному виду догадаться, что всего несколько минут назад она усмиряла грозу в VIP-кабинке. Она шла, крепко вцепившись в рукав Тони, чуть отставая, как и положено женщине его круга, но в её походке сквозило торжество. Лилли стояла чуть в стороне, в густой тени у барной стойки. Она старалась не отсвечивать, но София, чей взгляд теперь сканировал пространство как у хищника, уже заметила её. — Ох, Тони! — Софи чуть сильнее дернула его за рукав, заставляя остановиться прямо перед замершей подругой. — Познакомься. Моя подруга Лилли. Она работала в «Атласе», но я решила, что здесь ей будет уместней. Тони остановился. Его взгляд — холодный, профессиональный и пугающе оценивающий — скользнул по Лилли. Это длилось лишь мгновение, но Лилли не отвела глаз. Она выдержала этот свинцовый осмотр и спокойно, почтительно кивнула: — Моё почтение, сеньор Торини. Тони едва заметно кивнул в ответ. В его голове в этот момент щелкнул невидимый тумблер — он зафиксировал новую «деталь» в интерьере своего клуба. — Приятно познакомиться, Лилли. Прости, мы торопимся. Аудиенция была официально окончена. Тони увлек Софию к выходу, а Лилли, проводив их взглядом, медленно направилась в сторону гримерки. — Милая крошка, — на ходу Тони подмигнул Софии, когда они уже выходили на свежий ночной воздух к ждущему «Мерседесу». — Ты умеешь подбирать людей. У этой девчонки есть стержень. Она не отвела глаз. София пренебрежительно отмахнулась, садясь в машину и поправляя юбку. — Это старое знакомство, не более. В работе она, если честно, не очень. Если будет халтурить, как в «Атласе», придется распрощаться. Я не терплю лентяев, Тони. Она произнесла это с такой легкостью, словно Лилли была старой перчаткой, которую можно выбросить в любой момент. Черный «Кадиллак» плавно, почти бесшумно подкатил к главному входу «Олимпа», напоминая огромного сытого зверя. Тони притянул Софи к себе, обнимая вызывающе фривольно. Его ладонь властно сжала её ягодицу — жест собственника, сделанный специально на виду у охраны. Софи не отстранилась. Напротив, она приняла этот вызов, лишь бросив на замерших секьюрити короткий, испепеляющий взгляд. В этом жесте была вся её нынешняя суть: «Смотрите, я принадлежу богу этого города, а вы — лишь пыль под нашими ногами». — Малышка моя, — прошептал Тони ей в губы после глубокого поцелуя. — Я сегодня, возможно, не приеду. Дела затягиваются. Ложись без меня. Обещаю, завтра всё компенсирую. Софи нахмурилась, и на её безупречном лице проступила капризная складка. — Я не хочу без тебя. Я не усну, Тони. Постарайся вернуться. Хотя бы к ночи! Он лишь снисходительно усмехнулся, щелкнул её по носу, как маленькую девочку, и легко скользнул в прохладное черное нутро машины. — Постараюсь. Займись чем-нибудь... Телевизор посмотри, что ли. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. «Кадиллак» медленно поплыл растворяясь в лабиринте Масгранде. Софи осталась стоять на тротуаре. Фраза про телевизор звенела в ушах как пощечина. «Займись чем-нибудь». Он даже не поинтересовался, как прошел её первый день в качестве «королевы». Для него это была лишь песочница, в которую он её посадил, чтобы она не мешалась под ногами. Она резко вскинула голову, поправляя выбившийся локон, и зашагала к своему «Мерседесу». Настроение было никуда не годным. Тяжелое, липкое предчувствие — то самое, которое никогда не обманывало её в подворотнях у «Атласа» — шептало, что эта ночь станет началом чего-то необратимого. — Домой, — бросила она водителю, захлопывая дверь. «Мерседес» мягко катил по ночным улицам, но Софи не видела огней Масгранде. В её голове по кругу крутилось это пренебрежительное: «Телевизор посмотри, что ли». Она вошла в виллу. Огромный холл встретил её стерильной тишиной и запахом дорогих лилий. Раньше этот запах казался ей ароматом рая, теперь — запахом больничного покоя. Она прошла в гостиную, швырнула сумочку на антикварный столик и действительно включила телевизор. Огромный экран вспыхнул какими-то новостями, но через минуту она со злостью вырубила его. — Телевизор... — прошипела она, глядя на свое отражение в темном стекле. — Значит, я для тебя просто декор, Тони? Она поднялась в спальню, разделась, оставив дорогое платье валяться на полу — жест, который она никогда не позволяла себе раньше. Легла в огромную, ледяную постель. Сон не шел. Каждый шорох за окном, каждый скрип дерева заставлял её вздрагивать. Тони вернулся в пять утра. Он не пошел в спальню, остался в кабинете. Софи услышала, как звякнул лед в стакане. Она накинула прозрачный пеньюар и спустилась вниз. Она не собиралась быть «милой крошкой». Тони сидел в кресле, не снимая туфель, с серым от усталости лицом. — Я же просил тебя спать, — произнес он, не оборачиваясь. — А я не подчиняюсь приказам, когда мне скучно, — Софи остановилась в дверях, скрестив руки на груди. — Ты обещал «компенсировать». Начнем прямо сейчас? Расскажи мне, что было в порту. Кто сжег груз? Тони медленно повернул голову. Его взгляд был колючим. — Это не твои дела, Софи. Иди наверх. — Мои! — она сделала шаг в кабинет, нарушая его личное пространство. — Это мой город теперь тоже. Я управляю твоим лучшим клубом. Если у тебя проблемы в порту, это отразится на «Олимпе». Не держи меня за дуру, Тони. Я хочу знать имена. Тони поставил стакан и медленно поднялся. Он был выше её на голову, и сейчас его тень буквально поглотила её. — Ты управляешь клубом, потому что я тебе это позволил. Не путай управление танцовщицами с большой игрой. Ты хочешь имен? Хорошо. Одно имя ты уже знаешь — это твое. София. Девушка, которая должна быть моим тылом, а не второй головной болью за утро. — Раньше ты говорил, что я та, кому ты доверяешь как себе! — голос Софии сорвался на высокую ноту, в нем дрожала обида и ядовитая смесь амбиций. — Раньше всё было иначе. А теперь что? Теперь я просто куколка, которая отсасывает тебе, когда плохо, и не задает глупых вопросов? В чем проблема, Тони? Я больше не нужна? Тони хлопнул ладонью по столу так, что хрустальный графин жалобно звякнул. Его глаза сверкнули первобытной, хищной яростью, которую Софи раньше видела только направленной на других. — Чего ты хочешь? — прорычал он, подаваясь вперед. — Чего тебе мало, Софи? Хочешь править городом? Так вот я тебе скажу — нет! Не хочешь, совсем не хочешь! Если бы ты хотя бы на день оказалась там, где я провожу ночи, ты бы рада была вообще не вынимать хер изо рта, лишь бы сидеть на спокойной вилле и не знать, откуда прилетит пуля! Его лицо пылало. София не отступила, но почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной комок. Страх боролся с уязвленной гордостью. — Да может и так, а может и нет! — выкрикнула она в ответ. — Нахуй мне никакой город не нужен! Мне нужен только ты. А я тебе — нет. Я любовница, я блядь, я сука красивая картинка на презентации, я всё что угодно, но не твоя... Она прикусила язык, испугавшись собственных слов, сорвавшихся с губ раньше, чем мозг успел их подвергнуть цензуре. Воздух в кабинете стал густым и наэлектризованным. Тони прищурился. Его взгляд стал острым и холодным, как лезвие стилета. — Не моя ЧТО? — голос прозвенел сталью, от которой по коже пошли мурашки. София качала головой, медленно делая шаг назад, пытаясь разорвать это удушливое давление. — Прости, Тони... Прости. Я просто волновалась всю ночь. Не выспалась. Я плету чушь. Он вскочил из-за стола и в один бесшумный, кошачий прыжок оказался перед ней. Софи сжалась, чувствуя, как её рост сократился едва ли не вдвое под этой скалой, которая теперь возвышалась над ней, закрывая собой свет ламп. — Не моя ЧТО, я спросил? — повторил он, чеканя каждое слово. Она безвольно зашептала, и её голос дрожал так сильно, что едва удавалось разобрать слова: — Ну... мы могли бы быть ближе, чем есть... Тони... прости, забудь, извини ради бога! Тони медленно покачал говой, и на его губах появилась пугающая, разочарованная улыбка. — Ах, вот оно что... Видимо, у тебя было слишком много свободного времени, чтобы думать о всякой хуйне. Так вот, теперь пойди и подумай получше. И желательно головой, Софи, а не тем, что мне в тебе особенно нравится. Тони стоял у окна, глядя на Масгранде, и молча курил. Он не собирался ничего объяснять. Как объяснить женщине, что официальный статус сделает её первой мишенью для тех, кто хочет его смерти? Как объяснить, что в его мире «жена» — это заложница, а «любовница» — это просто деталь интерьера, на которую враги не всегда тратят пули? Он и не стал. Для него это были очевидные вещи, не требующие слов. Он считал, что дает ей достаточно: защиту, деньги, власть в «Олимпе». Остальное — «хуйня», как он выразился. София ушла в спальню, не оборачиваясь. Она чувствовала себя так, словно её только что высекли прилюдно. Её «вспышка» не просто не сработала — она превратила её в капризную девчонку в глазах Тони. За завтраком воцарилась ледяная тишина. Тони читал сводки из порта, не поднимая глаз от планшета. София сидела напротив, демонстративно не притрагиваясь к еде. Она ждала извинений. Она ждала, что он подойдет, обнимет её и скажет, что погорячился. Но Тони лишь коротко бросил, допивая кофе: — Бернар заедет за тобой в полдень. В «Олимпе» сегодня проверка систем безопасности. Будь там. И постарайся... — он наконец поднял на неё взгляд, холодный и пустой. — Постарайся больше не выносить мне мозг по утрам. Это плохо сказывается на твоем лице. Он поднялся и вышел, даже не поцеловав её на прощание. София осталась сидеть одна. Внутри неё что-то окончательно надломилось. «Само пройдет», — думал Тони. Но в душе Софии «само» не проходило. Там начала расти ядовитая пустота. Она поняла, что её «оборона» пробита. И если она не может быть женой, которая правит рядом с ним, она станет женщиной, которая будет править сама, пусть даже втайне от него. Времени, чтобы подумать «не о хуйне», было предостаточно, но именно эта «хуйня» настырно, как назойливая муха, лезла в голову. Софи мерила шагами гостиную, и каждый её шаг отдавался эхом в стерильной пустоте виллы. «У него кто-то есть еще?» — эта мысль жалила больнее, чем утренние слова Тони. Да, конечно, есть. Глупо было бы отрицать очевидное. Наверняка целый легион провинциальных дур, готовых вывернуть душу наизнанку и отдать всё на свете ради одного часа в номере с Тони Торини. Пять косарей чеком — и они будут охать, стонать и заглядывать в рот, ловя каждое слово великого и ужасного. Обижаться на это? Смешно. В мире Масгранде верность — это валюта, которой не существует. Но почему он так яростно сопротивляется всего лишь... одному слову? Одной подписи? Одному статусу, который сделал бы её частью его самого? Резкий голос диктора ворвался в её мысли, разбивая тишину. Софи замерла перед огромным экраном. — ...массовый расстрел в портовом секторе... криминальная разборка, унесшая жизни десятков человек... Картинка сменилась кадрами оперативной съемки. Софи уставилась в экран, чувствуя, как внутри всё каменеет. Она видела ряды тел, вытянутых вдоль щербатых кирпичных стен склада. Осколки кирпича, выбитые ливнем пуль, — тех, что не попали в цель или прошили её насквозь. Мазут, смешанный с кровью, блестел под светом полицейских прожекторов. Она медленно опустилась на диван, поджала ноги к груди и зарылась лицом между колен. — О боже... — выдохнула она в пустоту. Тревога, холодная и острая, заколотилась под ребрами с новой силой. В этом списке мертвецов — среди «высших слоев криминального мира» — в любую секунду могло оказаться его имя. И что тогда? Тогда — тишина. И абсолютная, черная пустота. Ни «Олимпа», ни изумрудов, ни завтраков в шелковом пеньюаре. Только этот склад, мешки для трупов и она — одна, выброшенная на берег без защиты того, чью фамилию она так нагло требовала еще пару часов назад. Она поняла: её «война» с ним была игрой ребенка со спичками на бочке с порохом. Софи сидела на широком диване, обхватив себя руками, словно в комнате резко упала температура. Мысли о «легионе провинциальных дур», готовых на всё ради чека в пять косарей, которые ещё минуту назад казались ей самой большой бедой, вдруг рассыпались в прах. На экране сменялись кадры: мигалки полицейских машин, залитый кровью бетон портового склада и безликие мешки с телами, которые грузили в фургоны. Диктор чеканил слова о «беспрецедентной жестокости» и «переделе сфер влияния». Она поджала ноги, зарываясь лицом между колен, пытаясь спрятаться от этой картинки, но голос журналиста просачивался сквозь пальцы. — О боже... — выдохнула она в пустоту гостиной. В этот миг до неё дошло то, что Тони пытался вбить ей в голову своей грубостью. Весь её «Олимп», изумруды, шелковые простыни и власть над официантками — всё это держится на одном единственном человеке. И если его имя окажется в том списке, который сейчас зачитывают в полицейском управлении, её жизнь закончится ровно через пять минут после официального подтверждения. Без Тони она — никто. Грязь под ногами его врагов. У неё нет прав на эту виллу, нет прав на счета, нет даже права на собственную безопасность. Лилли, Бернар, охрана — все они исчезнут или разорвут её на части, деля остатки пирога. Тревога, настоящая, животная, заколотилась в груди. Она вдруг остро почувствовала, как глупо и мелко выглядели её утренние претензии. Она требовала «быть ближе», когда он пытался просто остаться в живых. Софи подняла голову от колен. Слезы высохли, не успев прочертить дорожки на щеках. Взгляд, только что полный животного ужаса, стал прозрачным и твердым, как лед в бокале Тони. Розовые фантазии о венчании в соборе и фамилии Торини рассыпались, как декорации дешевого театра. Она вдруг увидела правду: она живет в долг. Каждый её вдох оплачен чужой кровью, и срок этого кредита может истечь в любую секунду. «Истинная леди не плачет над разбитой вазой, — подумала она, медленно поднимаясь с дивана. — Она заказывает новую. Из чистого золота». Она подошла к зеркалу и внимательно изучила свое отражение. Красивая? Да. Умная? Оказалось, что достаточно, чтобы испугаться вовремя. Теперь пришло время стать полезной... самой себе. Тони хотел, чтобы она «думала головой»? Что ж, он получит именно это. Если он видит в ней лишь «актив», она станет активом с двойным дном. Около шести утра гравий под окнами зашуршал под тяжелыми шинами. Софи не бросилась к дверям. Она сидела в кресле, идеально прямая, в строгом темном халате, с чашкой остывшего чая. Тони вошел, прихрамывая, с пятном засохшей крови на манжете. Он ждал либо истерики, либо приступа нежности. Но Софи лишь спокойно кивнула, даже не поднявшись. — Ты жив. Хорошо, — голос её был ровным, почти деловым. — В порту был ад. Я видела новости. Тебе нужно принять ванну и поспать. Я распорядилась, чтобы завтрак подали в кабинет через два часа. Тони замер на полпути, прищурившись. Эта новая интонация — отсутствие претензий и лишних чувств — озадачила его больше, чем если бы она начала кидаться вазами. — Ты не спросишь, кто победил? — хрипло спросил он. — Главное, что ты вернулся, Тони, — она встала и подошла к нему, поправив воротник его пиджака. Но в её жесте не было страсти. Только холодная оценка качества ткани. — Остальное — шум. Иди. У нас в «Олимпе» сегодня важные гости, мне нужно подготовиться к открытию. Она развернулась и пошла к лестнице.До вечера они занимались каждый своим. Тони сидел в кабинете, заваленный отчетами из порта, злой и выжатый. В воздухе висело напряжение после вчерашнего расстрела. Дверь мягко открылась, и в комнату вплыло облако её парфюма — тяжелого, мускусного, от которого у него всегда мутило в голове в хорошем смысле слова. Софи не стала затевать серьезных разговоров. На ней был шелковый халатик, который держался на честном слове, и больше... кажется, ничего. Она подошла сзади, положила прохладные ладони ему на виски и начала медленно массировать. — Ты совсем себя не бережешь, милый, — прошептала она ему на ухо, коснувшись губами мочки. — У тебя и так столько забот... Весь этот порт, эти страшные новости... Тони прикрыл глаза, чувствуя, как узлы напряжения в плечах начинают развязываться. — Тяжелая неделя, Софи. Не до нежностей сейчас. — Вот именно, — она плавно перетекла к нему на колени, устраиваясь так, чтобы он чувствовал каждый изгиб её тела. Халатик опасно распахнулся. — Я видела новости и места себе не находила. Я поняла, какая я была дура со своими капризами про «внимание». Тебе сейчас нужно, чтобы дома был покой, а не мои истерики. Тони невольно положил руку ей на бедро. Её внезапная покорность и этот вид действовали лучше любого виски. — Золотые слова. Рад, что ты это поняла. — И я подумала... — она начала рисовать пальчиком круги на его груди, глядя снизу вверх, широко открытыми, «влюбленными» глазами. — Позволь мне тоже хоть в чем-то проявить себя. Я ведь не совсем пустышка, Тони. Я хочу быть достойной тебя. Помнишь, ты говорил про «заняться чем-нибудь»? Я хочу сама водить машину. Это так современно, так... статусно для хозяйки «Олимпа». Тони усмехнулся, его взгляд уже вовсю гулял по её декольте. Суть просьбы казалась ему милым, сугубо женским вздором. — Хочешь рулить сама? Зачем тебе это? У тебя есть водитель. — Ой, ну какой водитель... — она капризно надула губки и прижалась к нему теснее. — С ним я чувствую себя как под конвоем, как маленькая девочка, которую везут в школу. Я хочу чувствовать себя взрослой женщиной. Твоей женщиной. Это так заводит, когда ты сама управляешь мощным мотором... Почти как тобой. Она прильнула к его губам, прерывая любую попытку возразить. Тони, одурманенный её близостью и желанием поскорее закончить этот разговор и перейти к «деталям», лишь глухо рыкнул. — Ладно, крошка... Если тебе так хочется поиграть в гонщицу — бери «Ягуар». Только не разбей его в первый же день. И инструктора себе найди какого-нибудь... попроще, чтобы я не ревновал. — Спасибо, любимый! — она просияла, кусая его за нижнюю губу. — Ты самый лучший. Я найду себе какого-нибудь зануду из автошколы, обещаю. Ты его даже не заметишь. Тони засмеялся, подхватывая её на руки и сбрасывая бумаги со стола. Он был уверен, что купил себе спокойствие и тишину за цену старого «Ягуара». Он не заметил, как в глазах Софи на долю секунды промелькнул холодный, расчетливый блеск. Серебристый «Ягуар» хищно припал к асфальту, поблескивая хромом в неверном свете неоновых вывесок. Софи сжала обтянутый кожей руль, и это ощущение — податливой, но огромной мощи под ладонями — вызвало у неё почти физический трепет. Впервые за три месяца рядом не было Бернара с его колючим взглядом в зеркале заднего вида. Не было Тони, чьё присутствие всегда заполняло собой всё пространство, не оставляя ей воздуха. Она была одна. Масгранде дышал ей в приоткрытое окно. Город пах раскаленным гудроном, жареным мясом из уличных лавок и гнилой водой из каналов порта. Этот запах был ей родным — так пахло её детство, проведенное в погоне за призрачной удачей. Она плавно нажала на газ, и машина отозвалась породистым рыком. На широком проспекте Либертад движение было плотным, как кипящая смола. Софи лавировала между неповоротливыми грузовиками и облезлыми такси, чувствуя себя ртутью, просачивающейся сквозь пальцы города. На перекрестке у площади Согласия загорелся красный. Софи замерла, лениво постукивая пальцами по рулю в такт музыке, льющейся из динамиков. Слева от неё притерся старый, кашляющий дымом седан. Водитель — потный мужик в грязной майке, с лицом, изборожденным морщинами тяжелой жизни, — яростно ударил по клаксону, когда загорелся желтый. — Шевели поршнями, сучка на папиной тачке! — заорал он, высунувшись в окно и обдав салон «Ягуара» запахом перегара и дешевого табака. Софи медленно повернула голову. На её губах заиграла холодная, едва заметная улыбка. Раньше, в «Атласе», она бы сжалась или ответила площадной бранью. Теперь она просто смотрела на него сквозь темные очки, как на назойливое насекомое. Она знала то, чего не знал он: одно её слово — и этот седан вместе с его водителем исчезнет в плавильне порта до заката. Она не стала тратить слова. Когда вспыхнул зеленый, Софи резко вдавила педаль в пол. «Ягуар» прыгнул вперед, оставляя за собой лишь облако дорогого выхлопа и визг покрышек. Зеркало заднего вида показало, как мужик остался далеко позади, глотая пыль. Это было упоительно. Свобода пахла кожей салона и ночным бризом. Она проехала мимо сверкающих витрин центра, мимо нищих кварталов, где в подворотнях мерцали огоньки сигарет, и взяла курс на набережную. Масгранде больше не пугал её своими масштабами. Теперь, сидя за рулем этой машины, она чувствовала себя его частью — не жертвой, не украшением, а деталью механизма. Она проезжала мимо порта, где высились скелеты кранов, и именно здесь, под рокот прибоя и далекие гудки сухогрузов, в её голове окончательно оформилась мысль: «Тони дает мне эту жизнь. Но город... город может дать мне больше, если я научусь им управлять так же, как этой машиной». Она припарковалась у парапета, заглушила мотор и просто слушала, как остывает металл. В тишине ночи Масгранде шептал ей о возможностях. И именно в этот момент, глядя на темную воду, Софи решила, она пойдет к дону Кавалло. Не просить, а предлагать. Портовый офис дона Витторио Кавалло пропах плесенью, дешевым кофе и страхом. Три месяца назад Тони выкосил его лучшую свиту, оставив старика с парой хромых охранников и огромными счетами, которые тот был обязан выплачивать Торини еженедельно. Витторио сидел за массивным столом, его руки мелко дрожали, когда он пытался прикурить сигару. Дверь распахнулась без стука. В облаке дорогого парфюма, цокая каблуками по грязному дощатому полу, в кабинет вошла Софи. На ней было платье, которое в этом районе города выглядело как инопланетный артефакт. Она не стала ждать приглашения. Подойдя к столу, Софи небрежно опустилась на его край, закинув ногу на ногу так, что шелк задрался выше положенного. Она поймала остекленевший взгляд старика, который тот не мог отвести от её коленей. — Сеньор Витторио... — Софи улыбнулась своей самой ядовитой улыбкой. — Кажется, ваша спина совсем вспотела? Выпейте водички. У меня есть для вас деловое предложение, от которого у вас либо перестанут трястись руки, либо... сердце остановится совсем. Старик сглотнул, вытирая пот со лба несвежим платком. — Что... что вам нужно, сеньорита? Тони знает, что вы здесь? — Мой Тони? — она хмыкнула, рассматривая свой идеальный маникюр. — О, Тони сейчас очень занят. Он считает цифры вашей дани и думает, что вы платите маловато. Но я здесь, потому что мы с вами старые друзья, правда? Я же помню, как вы пускали слюни на мои ножки на том приёме. Она наклонилась к нему, обдав запахом лаванды и опасности. — Предложение простое. Вы платите мне — лично мне, наличными, в конверте. А я делаю так, что мой Тони становится к вам чуть более лоялен. Возможно, я нашепчу ему на ушко, что ваши дела плохи, и пошлины нужно уменьшить. Нам же правда лучше дружить, Витторио? Иначе Тони очень огорчится, если узнает, как вы нагло на меня пялитесь... А вы знаете, как быстро он решает такие вопросы. Витторио замер. В его глазах боролись жадность, страх перед Торини и похоть. Он понимал, что эта девчонка ведет двойную игру, но она была единственной ниточкой, за которую он мог ухватиться, чтобы не пойти ко дну окончательно. — Сколько? — хрипло выдавил он. Софи победно сверкнула глазами. Она еще не знала, во что ввязывается, но вкус первых «собственных» денег, полученных через шантаж и игру на два фронта, был слаще любого вина. Кабинет Кавалло тонул в полумраке. Старик смотрел на Софи, и в его глазах похоть боролась с ледяным расчетом. Он помнил её в той рубашке — дерзкую, молодую, пахнущую властью Торини. Теперь она сидела на его столе, и её предложение пахло предательством. — Ты предлагаешь мне... — Кавалло кашлянул, вытирая губы платком, — платить тебе за «хорошую погоду» в кабинете Тони? Софи небрежно поправила ремешок туфли. — Именно, дон Кавалло. Тони сейчас как взведенный курок. Один неверный отчет из порта — и он нажмет на спуск. Но я... я могу сделать так, чтобы отчеты выглядели чуть лучше. Чтобы его гнев пролетел мимо вашего дома. Вам ведь не жалко пару процентов за спокойный сон? Кавалло усмехнулся, обнажая желтоватые зубы. — Ты смелая девочка, Софи. Или очень глупая. Ты понимаешь, что Тони сделает с нами обоими, если узнает, что ты торгуешь его «лояльностью»? — А он не узнает, — Софи наклонилась вперед, и её голос стал вкрадчивым. — Если только вы сами не захотите пойти на дно вместе со мной. Но зачем вам это? Вы экономите деньги, я получаю свои... маленькие бонусы на булавки. Мы же друзья, Кавалло. А друзья должны помогать друг другу выживать в это суровое время. Она протянула руку, и старик, помедлив секунду, вложил в её ладонь толстый конверт. Софи ощутила вес бумаги — это был вес её новой свободы. Она не видела, как Кавалло проводил её тяжелым, оценивающим взглядом. Вестибюль виллы встретил её прохладой и тяжелым запахом воска. Тони стоял у камина, стакан виски в руке казался частью его ладони. Он выглядел усталым, но когда Софи впорхнула в холл, его плечи заметно расслабились. Она не стала снимать туфли сразу. Софи подошла к нему, обнимая за шею, и прижалась всем телом, всё еще хранящим прохладу ночного города и драйв быстрой езды. — Боже, Тони... — промурлыкала она ему в плечо, — в этом доме так пусто. Все эти картины, статуи... зачем они, если их никто не видит? Мы словно в музее, где смотритель забыл включить свет. Тони усмехнулся, прижимая её к себе. Её вернувшаяся «непосредственность» действовала на него как морфий. После крови и цифр в порту эта домашняя, капризная кошка была именно тем, что возвращало его в реальность. — И что ты предлагаешь, крошка? Устроить здесь бал? — он шутливо щелкнул её по носу. — Ну, не бал... но хотя бы ужин, — она начала лениво расстегивать верхние пуговицы его рубашки. — Знаешь, я сегодня думала... Было бы так славно увидеть снова того очаровательного старичка. Как его... боже, память совсем отшибло... такой забавный, седой... А! Сеньор Кавалло! Тони замер. Его взгляд на секунду стал колючим. — Кавалло? Милый старичок? Софи, этот «милый старичок» приказал бы вскрыть мне горло, если бы у него остались люди, способные держать нож. — Ой, да ладно тебе! — Софи отстранилась, делая обиженное лицо и смешно сморщив носик. — Он смотрел на тебя с таким восторгом, Тони. По-моему, он абсолютно тебе предан. Просто он старый и одинокий, ему хочется быть причастным к твоей силе. Ты просто обязан пригласить его на ужин! Это будет так... по-семейному. Покажи ему, что ты выше всех этих старых обид. Она провела ладонью по его щеке, и её пальцы скользнули ниже, к ремню. Тони знал — он чувствовал кожей — что Кавалло ни черта не предан и ненавидит его каждой клеткой своего дряхлого тела. Но слова Софи, её запах, её мягкие движения... это создавало иллюзию безопасности, в которую так хотелось поверить хотя бы на один вечер. — Ужин с Кавалло... — протянул Тони, чувствуя, как его бдительность тонет в её ласках. — Ты действительно считаешь это хорошей идеей? — Я считаю, что ты — король этого города, — шепнула она, увлекая его к лестнице. — А короли иногда должны проявлять милость к своим старым... подданным. Тони сдался. Его зрение снова сузилось до её губ и изгиба бедер. Он не видел, как в тени коридора блеснули глаза Софи — торжествующие и холодные. Утро в «Эдеме» началось не с выстрелов или звонков Бернара, а со слепящего солнца, пробивающегося сквозь тяжелые шторы, и запаха свежемолотого кофе, который горничная оставила на столике у террасы. Тони еще спал, разметавшись на огромной кровати. Без своего пиджака и вечно напряженного взгляда он выглядел почти беззащитным — просто крупный мужчина, уставший от вечной войны. Софи наблюдала за ним, потягивая кофе. Она уже успела принять душ и теперь, завернутая в пушистое белое полотенце, выглядела как часть этого дорогого интерьера. — Хватит на меня пялиться, крошка, — не открывая глаз, прохрипел Тони. Его голос после сна был низким и вибрирующим. — Иди сюда. Софи с кошачьей грацией нырнула под одеяло, притиснувшись к его горячему боку. — Я думала, ты проспишь до приезда этого твоего... Кавалло. Кстати, во сколько он будет? — В семь, — Тони обнял её, зарываясь лицом в её мокрые волосы. — У нас есть целая вечность. Можно вообще не выходить из этой комнаты. Но они вышли. Ближе к полудню они лениво плескались в огромной ванне-джакузи, больше похожей на небольшой бассейн. Тони курил, стряхивая пепел в массивную серебряную пепельницу на бортике, а Софи пускала мыльные пузыри, вытягивая стройные ножки. — Слушай, — Софи хитро прищурилась, глядя на дверь, за которой только что скрылась новая горничная, принесшая чистые полотенца. — Ты видел её? Ту, темненькую, Марту? По-моему, у неё задница в два раза больше, чем у меня. Ты специально таких подбираешь, чтобы я на их фоне казалась статуэткой? Тони лениво проследил взглядом за дверью и усмехнулся, затягиваясь. — Я вообще не заметил, что у неё есть задница, Софи. В этом доме я вижу только одну пару ног, и они сейчас пытаются забрызгать меня водой. — Врешь ведь, — засмеялась она, пиная его под водой. — Вы, мужчины, такие предсказуемые. Но ладно, пусть остается. Она забавно краснеет, когда ты выходишь из комнаты в одном полотенце. Остаток дня прошел в какой-то тягучей, сонной неге. Они валялись в гостиной перед огромным телевизором, смотря старую комедию, которую оба знали наизусть. Тони положил голову ей на колени, а она перебирала его жесткие волосы, лениво обсуждая, какое вино лучше подойдет к сибасу. В эти часы Софи почти забыла о конвертах Кавалло и своих планах. Ей было просто... хорошо. Тишина виллы, тиканье антикварных часов, мерное дыхание Тони — всё это усыпляло бдительность. Ей казалось, что так будет всегда. Что этот мирный остров посреди кровавого Масгранде незыблем. Но когда солнце начало клониться к закату, окрашивая стены «Эдема» в багровый цвет, Софи почувствовала, как внутри снова просыпается та самая «уличная кошка». Время игр закончилось. Пора было надевать парадное платье и превращаться в хозяйку, которая сегодня вечером продаст Тони немножко его собственной власти. Ужин проходил в малой столовой, под мягким светом хрустальной люстры. Стол был накрыт безупречно: тяжелое серебро, тонкий фарфор и ледяное белое вино. Тони сидел во главе, сохраняя маску вежливого, но опасного хозяина. Кавалло, напротив него, выглядел еще более дряхлым и невзрачным, чем в своем офисе — он старательно играл роль «побитого пса», который пришел лизнуть руку победителю. Софи была душой этого вечера. Она порхала между ними, подливая вино, смеясь над несмешными шутками старика и то и дело касаясь плеча Тони, усмиряя его внутреннее напряжение одним движением пальцев. — Ох, сеньор Кавалло, вы совсем ничего не едите! — Софи подложила ему на талку кусочек нежного сибаса. — Тони, посмотри на него. Сеньор Кавалло выглядит сегодня таким усталым... Наверное, дела в порту совсем измотали его. Тони бросил на старика тяжелый, оценивающий взгляд. — В порту сейчас у всех дела идут... по-разному, — сухо уронил он. Софи присела на подлокотник кресла Тони, по-хозяйски положив руку ему на шею. — Тони, дорогой... — она заговорила вкрадчиво, почти нежно, — быть может, ты мог бы чем-то помочь сеньору? Старику было бы так приятно. Мы же теперь друзья, правда? Неужели пара процентов пошлины стоят того, чтобы наш гость так расстраивался и терял аппетит? В столовой повисла тишина. Кавалло замер с вилкой в руке, не смея поднять глаз. Он ждал взрыва. Он знал, что Тони Торини не прощает долгов и не меняет правил игры из-за «аппетита» гостей. Тони медленно повернул голову к Софи. В его глазах на мгновение вспыхнуло подозрение — слишком уж вовремя она вставила эту реплику. Но Софи смотрела на него с такой искренней, обезоруживающей верой в его «королевское величие», что подозрение утонуло в её зрачках. Для него это выглядело как милое, женское непонимание законов бизнеса. «Она просто хочет, чтобы за её столом всем было хорошо», — решил он. — Ты слишком добра, Софи, — Тони наконец усмехнулся, глядя на Кавалло. — Ладно, старик. Считай, что тебе повезло с заступницей. Бернар пересмотрит твои счета на следующий квартал. Минус три процента. В честь... нашей дружбы. Кавалло едва не поперхнулся вином. Три процента — это были огромные деньги, которые теперь потекут не в сейф Торини, а частично останутся у него, а частично — уйдут в сумочку этой «глупой» девчонки. — Благодарю, сеньор Торини... — прохрипел старик, склонив голову. — Сеньорита Софи... вы действительно ангел. — Сеньор Кавалло, вы обязательно должны попробовать этот соус, — Софи грациозно потянулась через стол, наполняя его тарелку. — Наш повар утверждает, что рецепт достался ему от бабушки из Сицилии, но я уверена, что он просто добавляет туда слишком много каперсов. Кавалло изобразил на лице высшую степень гастрономического восторга. — О, сеньорита Софи, после тюремной баланды, которой меня кормили в молодости, любая еда в этом доме кажется пищей богов. Но каперсы... каперсы — это душа юга, — он коротко взглянул на Тони. — Не так ли, Антонио? Ты ведь тоже любишь остроту во всем? Тони лениво разрезал рыбу, его нож со скрипом прошелся по фарфору. — Я люблю, когда всё на своем месте, Витторио. Острота хороша в тарелке, но в делах я предпочитаю пресность и предсказуемость. — Золотые слова! — Кавалло поднял бокал, и его рука почти не дрожала. — За предсказуемость. В наше неспокойное время это самый дефицитный товар в Масгранде. Вы слышали, что на Пятом причале профсоюзы снова начали качать права? Хотят надбавок за «риск». Будто сама жизнь в нашем городе — это не один сплошной риск. Софи мелодично рассмеялась, пригубив вино. — Риск — это так скучно, сеньор. Вот я сегодня за рулем... Тони, ты бы видел того хама на перекрестке! Он так кричал, будто я переехала его любимую собаку, а я всего лишь чуть-чуть не вписалась в поворот. Тони усмехнулся, и в его взгляде, брошенном на Софи, проскользнуло нечто похожее на нежность. — Крошка, город еще не привык к твоему «Ягуару». Витторио, скажи своим людям, чтобы были осторожнее на Либертад. Моя женщина учится водить, и я не хочу, чтобы её кто-то расстраивал. Кавалло закивал так рьяно, что едва не уронил салфетку. — Разумеется, Антонио. Мои ребята будут за версту объезжать серебристый цвет. Сеньорита Софи за рулем — это... это как стихийное бедствие, прекрасное и неотвратимое. — Ой, ну вы мне льстите! — Софи кокетливо поправила локон. — Кстати, сеньор Кавалло, я слышала, вы большой ценитель оперы? Тони совсем не хочет меня вести в «Ла Скала» в следующем сезоне, говорит, что там слишком много пыли и старых либретто. — Вашему мужу... простите, Антонио... вашему спутнику просто некогда отвлекаться на высокие материи, — старик хитро прищурился. — Но если вы позволите, я мог бы прислать вам записи из моей личной коллекции. Там есть записи Каллас сороковых годов. Это чистое золото. Тони слушал этот светский треп, и внутри него окончательно улеглось подозрение. Кавалло выглядел жалко: старик, цепляющийся за воспоминания об опере и пытающийся задобрить женщину босса мелкими подарками. Это было безопасно. Это было почти уютно. Дверь за Кавалло закрылась. Тони молча допил виски, глядя на пустую тарелку старика, словно видел там что-то неприятное. Софи подошла к нему, сияя от самодовольства, и коснулась его плеча. — Ну вот, видишь, какой милый вечер? Ты был таким снисходительным, Тони. По-моему, он теперь твой самый преданный фанат. Тони медленно выдохнул и повернулся к ней. В его глазах не было ярости, но была тяжелая, изматывающая серьезность. Он аккуратно убрал её руку со своего плеча. — Софи... сядь. Она осеклась, заметив, что улыбка не встретила ответа. — Что-то не так? Сибас был суховат? — Сибас был отличным, — Тони облокотился на стол, глядя ей прямо в глаза. — Слушай меня внимательно. Ты устроила этот ужин, потому что тебе было скучно, я понимаю. Тебе захотелось поиграть в «добрую фею», которая мирит старых врагов. Это мило. Правда. Он сделал паузу, подбирая слова, как подбирают ключи к замку. — Но никогда, слышишь? Никогда больше не открывай рот, когда речь заходит о деньгах или пошлинах. Кавалло — не «милый дедушка». Он гиена, которая сорок лет ждет, когда лев споткнется. И сегодня ты заставила меня споткнуться. Ты попросила за него при нем же. Ты выставила меня человеком, чьи решения зависят от того, насколько ласково его попросили за десертом. Софи захлопала ресницами, в её глазах заблестели слезы — наполовину от обиды, наполовину от осознания, что она переступила черту. — Я просто хотела, чтобы всем было хорошо... — В этом мире «хорошо» бывает только тогда, когда все знают свое место, — голос Тони смягчился, но остался твердым. — Я дам ему эту скидку, раз уж слово сказано. Но завтра я вдвое подниму пошлины его племяннику, чтобы уравновесить чаши весов. И все в порту поймут: Тони Торини не стал мягким, он просто сделал подарок своей женщине. Один раз. Больше таких подарков не будет. Он подошел к ней и легонько приподнял её лицо за подбородок. — Ты завтра едешь в «Олимп». Занимайся танцовщицами, выбирай шампанское, катайся на своем «Ягуаре». Будь моей радостью, Софи. Но не пытайся быть моим советником. Ты в этом ничего не смыслишь, а цена ошибки здесь — не разбитая ваза, а чья-то голова. Ты поняла меня? Она шмыгнула носом и прижалась лбом к его груди. — Поняла... Прости, Тони. Я больше не буду. — Иди умойся, — он поцеловал её в макушку, вдыхая запах её духов. — У тебя тушь потекла. Я поработаю еще час в кабинете. Нужно исправить то, что мы сегодня наворотили за этим «милым ужином». Задняя комната бильярдной на Четвертом пирсе не видела ремонта со времен великой забастовки. Лампа в жестяном абажуре раскачивалась над столом, нарезая пространство на куски света и тени. За столом сидели трое: дон Кавалло, всё еще в том же костюме, в котором он ужинал у Торини, и двое его племянников — Луиджи и Марко, державшие под собой мелкие склады и контрабанду сигарет. Витторио Кавалло медленно, с наслаждением раскурил сигару. Его пальцы больше не дрожали. — Торини смягчил мзду, — выдохнул он вместе с густым облаком дыма. — Три процента. С завтрашнего дня. Луиджи присвистнул, недоверчиво качая головой. — Три процента? Старик, ты что, нашел его детские фотографии в обнимку с козлом? Тони не раздает скидки просто так. Он выжимает камни досуха. — Он размяк, — Кавалло прищурился, глядя на кончик сигары. — Слишком много шелка, слишком много дорогого вина. Он окружил себя красотой и решил, что он — бог, который может позволить себе быть милостивым. В этот момент в кармане Марко истошно заверещал телефон. Он нахмурился, глядя на экран, и вышел, плотно прикрыв дверь. Кавалло и Луиджи продолжали молча курить. Через две минуты Марко вернулся. Его лицо было бледным, а на губах играла нехорошая, мрачная усмешка. Он с размаху бросил телефон на сукно бильярдного стола. — Не знаю, Витторио, чем ты там его ублажил за ужином, — Марко обвел присутствующих тяжелым взглядом, — но Торини только что наехал на мой сектор. Бернар звонил. С завтрашнего дня мои пошлины за транзит через северный док удваиваются. «Компенсация рисков», так он выразился. Кавалло замер. Улыбка медленно сползла с его лица. Он моментально понял игру Тони: одной рукой погладил старика, чтобы потешить самолюбие девки, а другой — вырвал кусок мяса у его семьи, чтобы никто не посчитал это слабостью. — Вот тебе и милость, — сплюнул Луиджи. — Одной рукой дает, другой душит. Витторио Кавалло откинулся на спинку стула. Он понимал, что ему просто одноразово повезло, и это везение пахло духами Софии. — Послушайте меня оба, — хрипло произнес Кавалло, подаваясь вперед к племянникам. — Тони не изменился. Он всё тот же цепной пес. Но у него появилась трещина в броне. Вам обоим стоит познакомиться с его девкой. Сказочная идиотка, ничего не смыслящая в делах, но Торини от неё без ума. Он постучал костлявым пальцем по столу. — Она думает, что она — великая интриганка. Она хочет денег и власти, которых не может дать ей Тони официально. И если мы будем правильно подкармливать её аппетиты, мы выпотрошим Торини изнутри, пока он будет целовать ей ножки. Масгранде всё еще гудел, как потревоженный улей. Газеты кричали о «кровавой бане на Пятом пирсе», полиция делала вид, что ищет улики в горах стреляных гильз, а Тони спокойно пил утренний кофе на своей террасе. Он знал: Кавалло теперь — это просто пустая оболочка, старый антиквариат, который он милостиво оставил в его кабинете. Софи вышла к нему, кутаясь в шелковый халат. Она старалась не смотреть в сторону газет, лежащих на столе. Тот расстрел был для неё чем-то из кино, пока она не увидела пятна на ботинках Тони в ту ночь. — Ты оставил его в живых... — сорвалось у неё с губ. — После того, как стер в порошок всех его людей. Почему? Тони даже не поднял взгляда от чашки. — Потому что мертвый Кавалло — это проблема, Софи. Это война за его склады, это хаос на улицах, это внимание из столицы. А живой Кавалло, у которого нет ни одного преданного ствола за спиной... это актив. Он платит. Он кивает. Он боится. Змея без зубов не кусается, она просто шипит для вида, пока ты позволяешь ей греться на солнце. Он наконец посмотрел на неё — спокойно и почти скучающе. — Главное в этом бизнесе не убить всех. Главное — сделать так, чтобы выжившие молились на твое хорошее настроение. — Боже, как бы я хотела остаться с тобой, но дела... я должна ехать, — Софи потянулась всем телом, как сытая пантера, лениво сбрасывая с плеча шелковую бретельку. Тони, собиравший бумаги в кабинете, едва не подавился сигарой от смеха. Он откинулся в кресле, глядя на неё с плохо скрываемым умилением. — Ох ты моя деловая... И чем же думаешь заняться, «директор»? Наведешь порядок в запасах лака для ногтей? Софи, не сразу поняв ироничный подтон, на мгновение замерла, но тут же перестроилась. Она скользнула к нему, обвила шею руками и зашептала на ухо, обжигая дыханием: — Ну, для начала я бы просто сожрала тебя... Медленно. Мучительно медленно. Она выразительно клацнула зубками у его яремной вены. Тони игриво поморщился от «ужаса», прижимая её к себе. — Ладно, потом, малышка. Дай мне пожить еще хотя бы день. Работы выше крыши. Софи отстранилась и милостиво кивнула, поправляя прическу перед зеркалом. — Хорошо. Живи. Но ночью... — она многозначительно подкатила глаза, обещая ему все круги ада и рая одновременно. Тони покачал головой, возвращаясь к документам. Его голос стал суше. — Исключено. Ночью дела у меня. Софи мгновенно помрачнела. Улыбка сползла с лица, оставив лишь капризную складку у губ. — Как? Опять? Тони-и-и! — Да нет, малышка, так... пустяки, — он отмахнулся, не поднимая глаз. — Просто встреча с коллегами. Передел зон, скучные разговоры. Ничего такого. Она фыркнула, круто развернулась и вышла, громко цокая каблуками. «Ничего такого». Она знала эти «встречи». В её воображении сразу возникли дешевые притоны, густой сизый дым и вульгарные девки, которые виснут на плечах её мужчины, пока он решает, кому сегодня жить, а кому — нет. Эта картина жгла её изнутри сильнее, чем страх перед полицией. Через десять минут серебристый «Ягуар» с визгом вылетел из гаража. Софи вела машину жестко, резко переключая передачи. Встреча с Кавалло стала для неё холодным душем. Она поняла: нельзя просто «просить». Нужно иметь рычаги. Она взяла курс на «Атлас». Старый клуб, где она когда-то была просто телом на пилоне. Теперь она ехала туда не как танцовщица, а как женщина, которой нужно напомнить миру о своем существовании. Теперь она будет аккуратнее. Никаких открытых просьб при Тони. Только тихий шепот, только конверты под столом и только те связи, о которых Торини не должен знать ради его же «спокойствия». Серебристый «Ягуар» смотрелся на заплеванной парковке «Атласа» как породистый скакун в свинарнике. Софи заглушила мотор, но не спешила выходить. Она поправила зеркало, мазнула губы алой помадой — цвет войны, а не соблазна — и глубоко вдохнула спертый воздух предместий. Тони запретил ей «решать вопросы»? Хорошо. Она не будет решать. Она будет диктовать. Шантаж — это не политика, это личное. А в личном Софи знала толк. Она вышла из машины, захлопнув дверь с тяжелым, дорогим звуком. Старый охранник Пепе, вечно жующий табак, лениво отлип от стены, собираясь отпустить привычную сальную шуточку. — Опа, Софи! Какими судьбами в наших краях? Заскучала по шесту или... Он осекся на полуслове. Софи даже не повернула головы. Она прошла мимо него, обдав запахом лаванды и ледяного презрения, словно он был неодушевленным предметом. Пепе так и замер с открытым ртом, провожая взглядом её бедра, обтянутые дорогой тканью. Зал «Атласа» в дневном свете выглядел жалко. Пыль плясала в лучах, пробивающихся сквозь щели, липкие столы ждали вечерних неудачников. На центральном пилоне, где когда-то Лилли стирала колени в кровь, извивалась новая девчонка — совсем молодая, худая, с испуганными глазами. Она неумело делала «проходку», постоянно оглядываясь на дверь кабинета босса. Софи остановилась в центре зала. Звук её каблуков по паркету прозвучал как выстрелы. Девчонка на пилоне замерла, сбившись с ритма. Она смотрела на Софи как на божество, спустившееся в ад. «Смотри, милая, — подумала Софи, обводя зал властным взглядом. — Смотри и запоминай. Так выглядит свобода». Она не стала ждать, пока её заметят. Софи направилась прямиком к лестнице, ведущей на второй этаж, в кабинет Марка. Раньше она поднималась туда с дрожащими коленями, гадая, будет он сегодня бить или просто обсчитает. Сегодня её пульс был ровным. Софи толкнула дверь кабинета без стука — этот звук раньше заставлял её сердце уходить в пятки, но сегодня он прозвучал как щелчок взводимого курка. Внутри пахло старым перегаром, дешевым освежителем воздуха и страхом, который Марк пытался скрыть за массивным столом. Она не стала ждать приглашения. С кошачьей грацией Софи запрыгнула прямо на край его стола, сминая безупречным бедром какие-то счета. Это был выстрел в упор: она лишила его права позволить ей присесть. Теперь она смотрела на него сверху вниз. — Привет, Марк. Надеюсь, ты меня всё еще помнишь? — она медленно подняла авиаторы на лоб, впиваясь усмешкой в его лицо. Марк обычно не помнил лиц персонала. Для него девчонки были расходным материалом, «пташками», чьи имена стирались из памяти вместе с окончанием смены. Но эту он помнил. Еще бы — та самая девчонка, что упорхнула к самому Торини. Город захлебывался слухами о новой «хозяйке Олимпа», и Марк, как старая крыса, чуял, откуда дует ветер. Он тяжело кивнул, стараясь сохранить маску превосходства. — Привет. По делу? Или просто соскучилась? — он попытался подмигнуть, но веко нервно дернулось. — Боюсь, твои выступления здесь больше невозможны. Торини сожжет мне клуб, если узнает. Но... мы можем найти маленький компромисс. Если ты действительно скучаешь по старым временам. Софи встречно улыбнулась, и в этой улыбке Марк должен был увидеть свою погибель. — Да, Марк. «Компромисс» — именно то, что мне нужно. Прекрасно сказано. Она наклонилась к нему, обдав запахом лаванды, который казался чужеродным в этом кабинете. — Я знаю, что ты платишь Тони за крышу. Знаю, как он к тебе относится — как к неизбежному злу. Твой клуб — перспективное место, и заработки тут, наверное, куда больше, чем ты рисуешь в отчетах налоговой... и самому Тони. Но я здесь не за проверкой бухгалтерии. Её голос стал жестким, как металл. — Короче, Марк. Если не хочешь, чтобы Тони разнес тут всё к чертям, а тебе самому не пришлось вертеть своей жирной жопой на пилоне, ты должен мне некую сумму. Считай это знаком дружбы. И компенсацией за то скотство, с которым ты обращался со мной, когда еще не знал значения слова «компромисс». Марк замер, его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Он смотрел на неё, пытаясь найти в её глазах тень сомнения, крупицу прежней девчонки, которую можно было запугать окриком. — Пташка... — он выдавил из себя кривую усмешку, хотя по его лбу уже катился крупный, блестящий в свете лампы пот. — Ты ведь блефуешь. Тони не идиот. Он не станет рушить отлаженный механизм из-за твоих сказок. Софи даже не потрудилась отрицать. Напротив, она мягко подалась вперед, и носок её изящной лодочки на высоком каблуке уперся Марку точно между ног, прямо в центр его мнимого могущества. — Может быть, Марк. Может быть, это чистый блеф, — она пропела это почти нежно, не сводя с него сияющих, хищных глаз. — Но подумай сам: а что, если я нашепчу Тони этот блеф... прямо в то место, где сейчас находится мой туфель? Она мило улыбнулась и наигранно вскинула бровь, глядя, как Марк буквально вжимается в спинку кресла. — О, Марк... я прямо чувствую, как у тебя там всё сжалось. Ты ведь никогда не был смельчаком. Ты умел только орать на беззащитных девчонок в гримерке. А сейчас... сейчас я очень сомневаюсь, что ты захочешь проверить на своей шкуре, блефую я или нет. Потому что если я не блефую, Марк, то завтра на этом месте будет стоять не твой стол, а пепелище. А ты будешь вспоминать этот разговор, пытаясь прикрыть руками то, что от тебя останется. Она чуть сильнее надавила носком туфли, чувствуя его дрожь. — Ну так что? Будем проверять мою фантазию, или ты вспомнишь о «компромиссе»? Марк закрыл глаза. В этот момент он выглядел не как босс клуба, а как дряхлый старик, который внезапно осознал: мир изменился, и теперь хищник здесь — не он. Он не стал перечить. Он молча, дрожащими пальцами выудил из сейфа толстую пачку купюр, перетянутую аптечной резинкой. Он не смотрел ей в глаза, когда клал деньги на стол. Софи небрежно смахнула их в свою сумочку, даже не пересчитывая — жест истинной королевы, которая знает, что раб не посмеет обвесить госпожу. Она вышла из кабинета, оставив Марка обтекать в его душном кресле, и не спеша спустилась по скрипучей лестнице в полумрак бара. За стойкой стоял Артур — старый бармен, видевший Софи и в слезах, и в синяках, и в дешевом блеске танцовщицы. Он протирал стакан, когда она подошла и, не глядя на него, бросила на стойку новенький полтинник. Купюра легла на липкое дерево как инородное тело — слишком чистая, слишком дорогая для этого места. — Артур, налей мне самого крепкого, что у тебя есть, — Софи откинула волосы назад и тяжело опустилась на высокий стул. — У меня сегодня выдался очень... эмоциональный день. Артур на мгновение замер, глядя на купюру, потом на её холеные руки с идеальным маникюром, и наконец — в её глаза, в которых тлел холодный огонь. Он не стал задавать вопросов. В «Атласе» лишние вопросы укорачивали жизнь. Он достал из-под стойки пыльную бутылку виски «для своих» и плеснул в тяжелый стакан двойную порцию. — За счет заведения, Софи... то есть, сеньорита, — хрипло произнес он, деликатно отодвигая полтинник назад к ней. — Рад видеть вас в добром здравии. Софи усмехнулась, поднося стакан к губам. Резкий запах спирта ударил в нос, напоминая о тех ночах, когда этот же виски был её единственным способом забыться после смены. Она сделала большой глоток, чувствуя, как огонь обжигает горло, смывая привкус страха и пыли этого кабинета. Она посмотрела на танцовщицу на сцене. Та всё еще неуклюже извивалась, ловя на себе похотливые взгляды пары ранних посетителей. «Дура, — лениво подумала Софи, прищурившись от крепости напитка. — Если бы ты знала, что один точный удар каблуком стоит дороже, чем тысяча твоих шпагатов...» Она чувствовала себя великолепно. У неё были деньги Тони, были деньги Кавалло, а теперь — и деньги Марка. Она строила свою маленькую империю прямо под носом у спящего льва. Софи вылетела из бара «Атласа», чувствуя, как виски приятным теплом разливается по венам, смешиваясь с адреналином от победы над Марком. Весь мир казался ей послушным зверем. Она рванула с места, вжимаясь в кожаное сиденье «Ягуара», и серебристая стрела понеслась по проспекту, обгоняя неповоротливые грузовики. Удар был несильным, но звук скрежета металла о металл прозвучал для неё как разрыв гранаты. Старенький, облупленный «Ниссан» зазевавшегося бедолаги притерся к её заднему бамперу на повороте. Софи выскочила из машины, не заглушив мотор. Её лицо, еще минуту назад безупречное, исказилось в гримасе дикой, первобытной ярости. — Козлина! — взвизгнула она, подлетая к открытому окну паренька, который застыл за рулем с белым лицом. — Ты глаза на распродаже купил или на помойке нашел?! Смотри, что ты сделал, урод! Парень, совсем еще зеленый, мямлил что-то нечленораздельное: — Простите... мисс... я не заметил... солнце ослепило... Софи наклонилась к бамперу. Тонкая, но глубокая борозда на девственном серебристом лаке жгла ей глаза. В этот момент в её голове что-то щелкнуло. Годы унижений, страха и тяжелой работы в «Атласе» выплеснулись наружу одним ядовитым залпом. — Простите?! — она задыхалась от злости, тыча пальцем в царапину. — Блядь, я год сосала за эту машину! Пиздец тебе, теперь твоя очередь! Понял?! Ты её мне вылизывать будешь, тварь! Парень вжался в сиденье, глядя на неё в полуобморочном состоянии. Его спасла случайность. Какой-то прохожий, остановившийся поглазеть на аварию, громко хмыкнул и вытащил телефон: — Слышь, парень, не слушай эту истеричку. Она же бухая в хлам, от неё за версту несет! Вызывай полицию, пусть приедут — там и разберутся, кто у кого сосать будет. Слово «полиция» подействовало на Софи как ушат ледяной воды. Она замерла. Хмель мгновенно выветрился, оставив после себя липкий страх. Полиция — это протокол. Протокол — это звонок Бернару. Бернар — это конец её игры. Она не стала дожидаться, пока свидетель наберет номер. Софи кинулась обратно в «Ягуар», рванула ручку передач и, обдав «Ниссан» и прохожего облаком вонючего дыма, сорвалась с места, скрываясь в переулках. Она летит до первого темного переулка , чудом выдерживает поворот и скрывается с главной дороги в паутине трущеб. Трущобы приняли «Ягуар» как своего: узкие улочки, вонь нечистот и тени, скользящие в подворотнях, скрыли серебристый блеск машины от лишних глаз. Софи заглушила мотор в тупике у старого сквера, где фонари не горели десятилетиями. Её трясло. Адреналин от аварии и страх перед Тони выжали её досуха. Она вышла из машины, чувствуя, как каблуки проваливаются в потрескавшийся асфальт. Откуда-то из глубины дворов доносились гитарные переборы — тягучие, латиноамериканские, с той самой фальшью, которая делает музыку живой и настоящей. Софи пошла на звук, как зачарованная. Парень сидел на бордюре, обнимая старую гитару. На вид ему было столько же, сколько ей, но его лицо еще не успело застыть в маске цинизма. Софи, не задумываясь, выудила из сумочки ту самую пачку от Марка и бросила в поцарапанный футляр полтинник. Купюра смотрелась там как упавшая звезда. Она присела на край облупленной скамейки неподалеку, прикрыв глаза. — Нравится? — Парень перестал терзать струны и широко улыбнулся, сверкнув зубами. — Может, хочешь что-то еще? Софи открыла глаза и горько усмехнулась. — Неа. Если только пива... Но, блядь, тут нихера не продается. Какой-то детский сад, а не район. Парень согласно кивнул, не переставая разглядывать её дорогую одежду и слишком холеные для этих мест руки. — Да, район сейчас не в фаворе. Магазины, что были, закрыли после последнего рейда. Теперь или на центральную пилить, или... брать у своих. Я Пако. Хочешь, провожу? Тут за углом тетя Мария торгует из-под полы таким «холодненьким», что зубы сводит. Софи посмотрела на него — простого, легкого, не знающего про портовые войны и «три процента» Кавалло. В этот момент он казался ей самым безопасным человеком во вселенной. — Идем, Пако, — она встала, поправляя юбку. — Веди к своей Марии. Только если это моча осла, я заставлю тебя съесть твою гитару. Переулок сужался, пока не превратился в щель между двумя бетонными коробками, исписанными именами мертвых банд. Пако шел впереди, небрежно перекинув гитару через плечо. Он не оборачивался, зная, что такая, как Софи, пойдет за ним сама — её тянул этот запах опасности и простоты, которой ей так не хватало в стерильном «Эдеме». — Тетя Мария! Это Пако, открывай, — он негромко постучал в железную дверь, замаскированную под свалку ящиков. Дверь приоткрылась, явив миру лицо старой мексиканки, напоминающее печеное яблоко. Она мазнула подозрительным взглядом по бриллиантам Софи и вопросительно посмотрела на Пако. Тот лишь едва заметно кивнул — «своя, скучает». Через минуту они уже сидели на крыше низкого гаража. В руках у Софи была запотевшая бутылка дешевого лагера, от которого несло спиртом и кукурузой, но сейчас это казалось ей лучшим напитком в мире. Пако сидел рядом, поджав ноги, и лениво щипал струны, не глядя на неё. В тусклом свете из окна тети Марии его профиль казался высеченным из камня — гордым, почти античным. Он не смотрел на Софи, он смотрел куда-то сквозь стены, в пространство, где его ждали стадионы и мировая слава. Он медленно перебрал струны, и мелодия отозвалась какой-то глубокой, благородной тоской. — Знаешь, принцесса... — он горько усмехнулся, не прекращая игры. — Иногда я смотрю на этот город и не понимаю, как он еще не задохнулся в собственной серости. Тут никому не нужна музыка. Им нужен шум. Им нужно, чтобы кто-то развлекал их, пока они жрут и спят. А я... я не умею «развлекать». Он замолчал, драматично уронив руку на деку гитары. — У меня была возможность уехать в Европу. Консерватория, контракты... Но там всё куплено. Продюсеры хотели, чтобы я играл попсу, чтобы я стал «одним из». Я послал их. Свобода стоит дороже, даже если за неё приходится платить жизнью в этом гадюшнике. Софи слушала его, затаив дыхание. После тяжелого, приземленного Тони и сального Марка, Пако казался ей существом из другого мира — возвышенным и трагичным. Ей хотелось его... спасти. Или хотя бы прикоснуться к этой «чистой» драме. — Ты слишком хорош для этой дыры, Пако, — мягко произнесла она, завороженная его павлиньим хвостом. — Я знаю, — он посмотрел на неё взглядом, полным усталого превосходства. — Но мир несправедлив. Сегодня у меня нет даже десятки, чтобы струны сменить — старые совсем сдохли, звук уже не тот. А через неделю... — он сделал паузу, — через неделю ко мне приедет один человек. Старый знакомый из столицы. У него есть выход на студию. Одно «верное дело», Софи. Если я запишу демо, Масгранде будет ползать у моих ног. Но... — он снова усмехнулся, — для этого нужны инструменты. А я гордый. Я не умею просить. Он снова заиграл, и на этот раз музыка была такой пронзительной, что у Софи защемило сердце. Она не задумываясь выхватила из сумочки несколько купюр и, почти извиняясь за «приземленность» жеста, положила их на футляр гитары. — Это не милостыня, Пако. Считай, что я твой... меценат. Купи лучшие струны. И запиши это демо. Я хочу услышать его первой. Пако даже не взглянул на деньги. Он лишь едва заметно кивнул, словно это была естественная дань его таланту. — Ты единственная, кто меня по-настоящему понял за эти месяцы, Софи. У тебя душа... не такая, как у этих крыс в центре. Ты — другая. Софи коснулась его плеча — её пальцы слегка дрожали. Воздух вокруг казался густым и липким, как патока. В голове шумело, и этот шум странным образом рифмовался с гитарным боем Пако. — Спасибо, Пако... за всё. За то, что ты... настоящий, — прошептала она, и в её голосе прорезалась та самая искренняя, детская беззащитность, которую она так тщательно прятала под маской «хозяйки Олимпа». Пако посмотрел на неё. Его взгляд на мгновение задержался на качающемся у неё на шее бриллианте — камень вспыхнул в свете далекого фонаря, как глаз хищного зверя. Пако едва заметно сглотнул, но тут же вернул лицу выражение возвышенной печали. — Ты уедешь? — спросил он, и в его голосе прозвучала именно та нотка отчаяния, которую Софи так хотела услышать. — Я бы хотел встретиться с тобой еще. Не ради... всего этого, — он небрежно кивнул на футляр с деньгами. — А ради тебя. Софи закивала, чувствуя, как оранжевый уголек в животе разгорается в настоящий пожар. Тони не будет до утра. Вилла «Эдем» сейчас казалась ей золоченой клеткой, где за каждым углом следят глаза прислуги и молчаливые тени охранников. Там её будут судить. А здесь... здесь её «понимают». — А поехали к одной моей подруге! — выпалила она, и идея показалась ей гениальной. — Посидим, попьем пива... споешь нам что-нибудь. Тут, эмм... вроде как недалеко. А у меня машина. Там. У сквера. Пако медленно встал, аккуратно зачехляя гитару. На его губах играла едва уловимая торжествующая усмешка, которую Софи в своем тумане приняла за радость свидания. — Машина у сквера? В этом районе? — он покачал головой с напускной тревогой. — Смелая ты девочка, Софи. Идем быстрее, пока её не разобрали на запчасти местные стервятники. Я провожу. Они двинулись по лабиринту дворов. Софи слегка пошатывалась, и Пако заботливо приобнял её за талию, притягивая к себе. Она прижалась к его поношенной куртке, вдыхая запах табака и дешевого одеколона — запах «свободы», как ей казалось. Когда они вышли к скверу, серебристый «Ягуар» всё еще стоял там, сияя под луной, как пришелец из космоса. Царапина на бампере в темноте была почти не видна, но для Софи она больше не имела значения. У неё был Пако. У неё был «план». Пако замер у пассажирской двери, не решаясь потянуть за ручку. В свете редкого фонаря его лицо выражало смесь благоговейного ужаса и жадного восторга. — Это твоя? Ну ахуеть! — выдохнул он, едва касаясь кончиками пальцев холодного металла. Софи снисходительно кивнула, наслаждаясь его реакцией. Это было лучше любого наркотика — видеть, как тот, кто только что читал ей нотации о «свободе от вещей», заикается при виде её колес. — Одна из моих, — бросила она с небрежностью, которой позавидовал бы сам Тони. — Прыгай давай. Или, может, хочешь за руль? Мне что-то не очень хорошо... Наверное, от пива. Пако затряс косматой головой, отступая на шаг, словно она предложила ему подержать в руках заряженную бомбу. — Ну нет, красотка, я не сяду! Он стоит как этот квартал... У меня сердце лопнет нахуй, если я его хоть поцарапаю. Софи залилась звонким, капризным смехом, в котором сквозило легкое презрение. — Ой, подумаешь! Какой чувствительный нашёлся. Ладно, гулять так гулять. Она тяжело плюхнулась в водительское кресло. Салон «Ягуара», пахнущий дорогой кожей и её французским парфюмом, моментально заполнился кислым запахом дешевого пива и уличной пыли, принесенными Пако. Но ей было плевать. — Только заедем в маркет по пути, — она крутанула ключ в зажигании, и мотор отозвался сытым, хищным рыком. — Купим чего-нибудь вкусненького. У Лилли поди одни витаминные коктейли — следит за фигурой, дура. Нахер, пусть сама ими травится. Мы будем пить по-взрослому. Она резко рванула с места. Пако вжался в сиденье, вцепившись в ручку двери так, будто от этого зависела его жизнь. «Ягуар» летел по темным улицам трущоб, распугивая бродячих собак и случайных прохожих. Софи вела машину агрессивно, на грани фола, ловя кайф от того, что её «гений» сидит рядом и боится даже дыхнуть. Маркет встретил их гулом холодильников и кислым запахом залежалых овощей. Софи, не глядя на цены, сгребла с полки две бутылки «Дэниэлса» и пакет каких-то сомнительных фруктов. Её подгоняло нетерпение — оранжевый уголёк в животе превращался в настоящий пожар. Пако застрял у касс, заворожённо глядя на витрину с дешёвым табаком. Софи обернулась, едва не задев плечом стойку с чипсами. — Эй, Паганини! Ты что там увидел? — крикнула она, нервно постукивая каблуком по грязному кафелю. Пако ткнул пальцем в пластиковую коробку с поддельными сигарами, которые пахли скорее жжёной бумагой, чем Гаваной. — Смотри, какая прелесть... Купим? — он посмотрел на неё взглядом побитого пса, который мечтает о кости из чистого золота. Софи закатила глаза, но в душе это детское попрошайничество ей льстило. Она психанула и швырнула на кассу купюру, покупая сразу две. — На, подавись своим сеном! Пако принял «дар» с таким видом, будто ему вручили ключи от города. Он тут же расплылся в потоке витиеватых комплиментов, неловко шутя, что теперь он выглядит «как Черчилль, только с гитарой и без лишнего веса». Софи залилась смехом. Это было глупо, пошло, но так... привычно. Это был её мир, где шутки простые, а радость измеряется количеством выпивки и табака. Она по-свойски хлопнула его по плечу, а он, поймав волну, в ответ легко шлёпнул её по попе. Софи лишь игриво взвизгнула. В мире Тони за такой жест Пако бы уже кормил рыб в порту, но здесь, в неоновом свете заправки, это казалось высшим проявлением искренности. Смеясь и толкаясь, они вывалились на улицу и запрыгнули в «Ягуар». Мотор взревел, и серебристая машина, вильнув задом на разбитой парковке, рванула в сторону дома Лилли. На стук в дверь никто не ответил . Но и неважно . Ключ в почтовом ящике был холодным и привычным на ощупь. Софи открыла дверь, и на неё пахнуло знакомым коктейлем из дешёвых духов, сигаретного дыма и застоявшегося воздуха. — Ну, мы и дома! — выдохнула она, шатаясь на высоких каблуках и вваливаясь в узкую прихожую. — Устал? Пако зашёл следом, задевая плечом косяк. Он критически обвёл взглядом облупленные обои и гору немытой обуви в углу. — Немного устал... но ты придаёшь мне сил, — он прищурился, оценивая обстановку. — Ну и дыра. Она вообще убирается тут? Софи, которая ещё утром распоряжалась штатом горничных в белых фартуках, сейчас лишь весело фыркнула. Ей было плевать на слой пыли на комоде. — Да, она у меня немного засранка... Но давай не будем про неё. Она резко шагнула к нему, выбивая из его рук пакеты с виски и гитарный чехол. Бутылки звякнули об пол, но не разбились. Софи вцепилась в лацканы его куртки, притягивая Пако к себе. — Ну же... просто обними меня. Я не кусаюсь. Его не нужно было просить дважды. Пако отшвырнул гитару в сторону и сгрёб её в охапку с такой силой, что у Софи хрустнули рёбра. Его поцелуй был жадным, со вкусом того самого дешёвого пива и уличного нахальства. Это не было похоже на выверенную, властную страсть Тони. Это было нечто первобытное, грязное и головокружительное — то, что Софи успела подзабыть за год «приличной» жизни. — Что, прямо тут? На полу? — хрипло выдохнул он, чуть отстраняясь, чтобы поймать её взгляд. Софи не могла вымолвить ни слова. Сердце колотилось в горле, а оранжевый уголёк в животе превратился в извержение вулкана. Она лишь лихорадочно кивнула и, запутавшись в собственных пальцах, начала стягивать с плеч шёлковое платье, которое стоило больше, чем вся эта квартира вместе с её жильцами. Платье соскользнуло на грязный коврик, и Софи прижалась к его грубой одежде, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается на куски. В эту минуту она не была «хозяйкой Олимпа». Она была просто Соней, которая хотела забыться в руках первого встречного маргинала. Соня прошла в комнату, даже не заботясь о том, чтобы подобрать платье. Она несла пакеты с виски как трофеи, и её нагота в этом затхлом полумраке выглядела вызывающе, почти агрессивно. — Меняем место, Паганини. Тут уютнее, — бросила она через плечо, кивая на кровать Лилли с измятым покрывалом. Пако что-то прохрипел в ответ. Он тяжело поднялся с пола, заходясь в хриплом кашле — то ли от пыли, то ли от избытка эмоций. — За тобой хоть в ад, хоть в законодательное собрание... Детка, ты просто ураган! При слове «детка» Соня замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Она резко развернулась, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный блеск, который заставлял Марка потеть в его кабинете. — Больше так меня не называй. Не смей! — отчеканила она, сузив глаза. — Оставь своим шалавам все эти «детки», «рыбки», «пташечки». У меня имя есть. Понял? Пако застыл, сконфуженно потирая шею. Его «павлиний хвост» на мгновение поник. — Ну ладно, прости, крошка... то есть, прости, Соня. Я же ласково, чего собак-то спускаешь? Соня проигнорировала его оправдания. Она по-хозяйски вытянулась на кровати Лилли, прислонившись спиной к холодной стене, и сорвала пробку с бутылки «Дэниэлса». Сделав долгий, обжигающий глоток прямо из горла, она вытерла губы тыльной стороной ладони. — Да мне насрать, как ты это... Сказала «нет», значит «нет», — её голос стал ленивым и властным. — Топай сюда лучше. Или палку проглотил? Пако криво усмехнулся, возвращая себе маску уличного мачо, хотя в глубине души он уже понял: эта женщина — не «пташка», которую можно прикормить крошками. Она — стихия, которая платит за то, чтобы её развлекали, но не терпит панибратства. Он подошел к кровати и в его взгляде снова появилось это голодное, паразитическое сияние. Время в ту ночь превратилось в липкий кисель, замешанный на «Дэниэлсе» и животных ритмах. Соня чувствовала, как тело ноет, превращаясь в одну сплошную гематому, но это была приятная боль — она выжигала изнутри холодную вежливость виллы «Эдем». Когда вторая бутылка подошла к концу, Пако, чей афродизиакальный запал наконец иссяк, уткнулся носом ей в грудь и захрапел так, будто пытался перепилить все деревья в округе. Соня без церемоний скинула его голову на подушку. Мир качнулся, перевернулся на бок и погас. Голос Лилли ворвался в её сон, как набат в филармонии, резонируя в каждой клеточке затекшего тела. — Вы совсем ебанулись?! А спросить нельзя было? А если бы я пришла со своим парнем?! Соня с трудом разлепила веки. Свет из окна резал глаза. Она бесстыдно уселась на кровати в позе йога, не заботясь о том, что простыня сползла, обнажая всё, что Пако так усердно изучал ночью. — Не пизди, Лилли, — прохрипела она, пытаясь нащупать остатки виски. — Нет у тебя никакого парня. Нахуй ты кому нужна, такая королева... Это была смесь сарказма, пьяной прямоты и старой привычки кусаться, когда нападают. Лилли замерла, её лицо пошло пятнами, но Соня уже тянула к ней ополовиненную бутылку. — Думала, ты дома... Не знала, что ты еще где-то бываешь. Прости, если неудобство. Хочешь, заплачу? Или вот... выпьем давай. Лилли сморщилась, глядя на бутылку с брезгливостью человека, который только что вернулся с тяжелой смены и видит перед собой воплощение хаоса. — Софи... Иди нахуй. И этого своего забери с собой. Дорогу показать? — Ладно тебе, не будь сукой, — Соня отмахнулась, чувствуя, как хмель начинает отступать, уступая место тяжелому похмелью. — Парень клевый попался... Не к Тони же мне с ним ехать? Прибил бы обоих. Ну, я и вспомнила, что у меня есть подруга Лилли. Она пожала плечами — просто и цинично. Лилли оскалилась, и в её глазах на мгновение промелькнула настоящая боль. — Ах вот как... Вспомнила, когда в жопе засвербило? А раньше? Раньше не вспоминалось? Соня замерла. В комнате повисла тяжелая тишина. Она посмотрела на Лилли — уставшую, злую, настоящую. Всю её спесь «хозяйки Олимпа» смыло ночным потом. — Лилли... Прошу. Не надо. Ты же всё прекрасно понимаешь. Мир? Лилли долго смотрела на неё, потом перевела взгляд на Пако, который продолжал храпеть, закинув ногу на подушку. Она тихо ругнулась под нос и вдруг резко выдохнула, сдаваясь. — Мир. Только выпроводи этого... или пусть оденется. К тебе я привыкла, а он... смущает. Обе девушки вдруг синхронно прыснули, уставившись на нелепого, голого Пако. Он выглядел как выброшенный на берег тюлень — беззащитный, смешной и совершенно не соответствующий тому образу «непризнанного гения», который он так старательно выстраивал вечером. — Слушай, а он прям ничего... Наверное. Ничего не помню, — шепчет Соня, прикрывая рот ладонью и давясь смехом. Лилли нахмурилась, глядя на то, как Пако во сне начинает беспокойно елозить, сминая её единственную приличную подушку, но тут же снова расхохоталась, ткнув подругу локтем в бок. — Сонь, если он сейчас отымеет мою подушку... я тебе этого до смерти не прощу! Чистить её сама будешь! Соня, поймав кураж, по-хозяйски перегнулась через кровать. Она бесцеремонно запустила руку Пако между ног и, подергивая его там, словно дергала за веревку церковного колокола, заорала ему прямо в ухо: — Динь-дон! Просыпайся, солнышко встало! Время упердывать, Паганини! Концерт окончен! Пако подскочил, едва не врезавшись лбом в спинку кровати. Его глаза с трудом сфокусировались на двух гогочущих женщинах, одна из которых была его вчерашней «музой», а вторая — совершенно незнакомым, но крайне недовольным «дополнением». — О блядь... — выдавил он, хватаясь за голову и пытаясь прикрыть наготу остатками простыни. — В глазах двоится? Вас что, две? Я что, умер и попал в рай для гитаристов? Лилли, скрестив руки на груди, окинула его уничтожающим взглядом. — Ты попал в мою квартиру, «гений». И если через пять минут твои шмотки не будут на тебе, а ты сам — по ту сторону двери, рай превратится в филиал местной травматологии. Соня, скажи своему кавалеру, что карета превращается в тыкву, а «Ягуар» — в улику. Соня лениво потянулась, чувствуя, как хмель окончательно выветривается, оставляя после себя мерзкое послевкусие страха. Лилли права. Каждая минута здесь теперь — это шаг навстречу гневу Торини. Соня, всё так же не торопясь одеваться, привалилась к косяку, наблюдая, как Лилли пытается навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. Пако, всё еще голый и взъерошенный, сидел на краю кровати, обхватив голову руками. — Девки, — прохрипел он, едва ворочая языком тигнорируя начисто слова обоих, — если вы сейчас захотите «сообразить на троих»... то я пас. У меня сил нет даже поссать сходить, не то что... на подвиги. Соня ядовито фыркнула, потянувшись за стаканом воды. — Много на себя берешь, Паганини. Если бы нам чего и захотелось, мы бы вполне справились и без тебя. А ты бы сидел в углу и записывал, как это делают профессионалы. Лилли густо покраснела, но не сдержала смешка, представив эту картину. Она бросила на Соню быстрый взгляд — в нем была и неловкость, и странное, пьяное озорство. Пако, несмотря на дикую головную боль, не смог удержаться от шпильки. Он криво усмехнулся, глядя на них снизу вверх. — Ну-ну, справляйтесь. А я посмотрю... Чисто в образовательных целях. Для вдохновения, так сказать. — Иди одевайся лучше, вуайерист херов! — Лилли с размаху запустила в него той самой несчастной подушкой. — И так полквартиры своим храпом занял, еще и пялиться он будет! Пако поймал подушку, поморщившись от резкого движения, и начал медленно натягивать джинсы, ворча что-то про «неблагодарных женщин» и «загубленный талант». Соня смотрела на них и чувствовала странное удовлетворение. Здесь, в этой конуре, она была центром системы. Она купила это утро, купила эту тишину и это право хамить обоим. Оранжевый уголек в животе успокоился, сменившись чувством сытой власти. Она уже знала, сколько отсчитает Лилли «на шторы» и сколько кинет Пако «на завтрак». — Ладно, клоуны, закругляемся, — Соня хлопнула в ладоши, и этот звук отозвался болью в её собственном виске. — Лилли, налей еще воды. А ты, «Черчилль», приводи фасад в порядок. Скоро поедем. Мне еще нужно придумать, как объяснить Тони, почему от меня несет перегаром и трущобами в десять утра. Соня стояла в прихожей, уже в туфлях, но пакет с остатками виски всё еще покачивался в её руке. Хмель уходил, оставляя после себя опасную, кристальную ясность. Она посмотрела на Лилли, которая пыталась привести комнату в порядок после их «урагана». — Послушай, — Соня поймала взгляд подруги. — Давай так. Мне нужно место. Иногда. Где нет камер, охраны и этого грёбаного запаха стерильности. Я буду платить тебе за аренду этой конуры. В три раза больше, чем ты отдаешь хозяину. Называй это «налогом на тишину». Лилли замерла с подушкой в руках. В её глазах промелькнул страх, смешанный с жадностью. — Сонь... А если Тони узнает? Он же сотрет это здание в порошок вместе со мной. Соня пренебрежительно махнула рукой, её смех прозвучал хрипло и самоуверенно. — Тони? Тони ничего не знает про мои... дополнительные доходы. Он думает, я послушная кукла, которая тратит его карточку на туфли. А я трясу Марка из «Атласа» так, что у него зубы лязгают. Это мои деньги, Лилли. Мои. И я сама решаю, где мне пить виски и с кем валяться на полу. Лилли медленно выдохнула. Сумма, которую Соня только что озвучила, означала, что ей больше не нужно брать двойные смены в клубе. Это был шанс. Настоящий шанс выйти из нищеты. — Хорошо, — тихо сказала она. — Мир. Твои правила, твоя квартира. Пако, уже одетый и причесанный, стоял у двери, впитывая каждое слово. На его губах играла та самая торжествующая улыбка паразита, который нашел не просто кормушку, а целый заповедник. — Я же говорил — ты особенная, Соня, — промурлыкал он, делая шаг к ней. — Ты сама строишь свой мир. Я буду ждать тебя здесь. У нашего нового очага. Соня кивнула им обоим, чувствуя себя настоящим архитектором этой маленькой, подпольной империи. Она вышла на улицу, села в «Ягуар» и уверенно вырулила со двора. Она была довольна: у неё был свой дом, свой ручной «гений» и своя верная подруга. Соня въехала в гараж, стараясь, чтобы рык мотора «Ягуара» не разбудил всё поместье. Она заглушила двигатель и несколько секунд сидела в тишине, вцепившись в руль. Перед глазами всё еще стоял нелепый голый Пако и Лилли с подушкой, но здесь, в полумраке бетонного бокса, эта реальность казалась грязным сном. Она вышла из машины и первым делом бросила взгляд на бампер. Борозда от «Ниссана» на свету выглядела как шрам на лице красавицы. — Сука... — прошептала она, прикусив губу. — Ладно, это потом. Она проскользнула в дом через боковую дверь, предназначенную для прислуги. В холле пахло лилиями и дорогим воском. Ни звука. Значит, Тони еще не спускался. Это был её единственный шанс. В своей ванной комнате Соня действовала как профессиональный диверсант. Она сорвала с себя платье, которое теперь казалось ей пропитанным запахом «Атласа» и пота Пако, и швырнула его в самую глубь корзины для белья, завалив сверху полотенцами. Вода была обжигающе горячей. Соня терла кожу мочалкой до красноты, пытаясь смыть прикосновения рук маргинала. Но перегар... перегар жил внутри неё. «Дэниэлс» — это не благородный французский коньяк, который Тони наливает ей по вечерам. Это тяжелый, сладковатый дух дешевого кукурузного спирта. Он выходил из каждой поры. Она почистила зубы трижды, прополоскала рот самым едким эликсиром, какой нашла, и съела целую горсть мятных пастилок. — Помоги мне, Господи, — пробормотала она, глядя на себя в зеркало. Глаза были красными, а зрачки — все еще расширенными от адреналина. — Встретила подругу... Да. Засиделись. Вспомнили детство. Она накинула шелковый халат и легла поверх одеяла, прислушиваясь к звукам дома. Прошло около часа. Соня почти провалилась в тяжелую, липкую дремоту, когда услышала шаги. Тяжелые, размеренные. Шаги человека, который никуда не торопится, потому что мир и так принадлежит ему. Дверь в спальню приоткрылась. Соня замерла, имитируя глубокий сон, но по тому, как изменился воздух в комнате, она поняла: он зашел. Тони остановился у кровати. Она чувствовала его взгляд на своем затылке. — Малышка, ты уже встала? Или только легла? — его голос был мягким, но в нем вибрировала та самая сталь, от которой у Сони всегда холодело в груди. Она медленно перевернулась, сощурившись от света, как будто только что проснулась. — Тони? Ты уже вернулся? — она постаралась не дышать в его сторону, прикрывая рот ладонью, якобы зевая. Тони сел на край кровати, глядя на неё сверху вниз. В его взгляде не было ярости, скорее легкое, усталое любопытство. Соня почувствовала, что он учуял запах — не обязательно перегар, а просто чужой, резкий дух «улицы», который не смыть никаким мылом. Она не стала ждать вопроса. Она закрыла лицо ладонями и издала тихий, жалобный стон, пряча за этим жестом выдох. — Ох, Тони... Не смотри на меня так. Я чувствую себя ужасно, — пробормотала она, чуть отодвигаясь, чтобы не дышать ему в лицо. — У меня выдалась просто кошмарная ночь. Тони чуть приподнял бровь, его рука легла ей на колено поверх шелка халата. — Кошмарная? Рассказывай. Я думал, ты отдыхаешь, пока я на встрече. Соня всхлипнула — совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы вызвать у него инстинкт защитника, а не следователя. — Я поехала проветриться... и на повороте какой-то идиот меня подрезал. Я так испугалась, Тони! Машина... я поцарапала бампер о какой-то столбик. Боже, я посмотрела на эту царапину и у меня просто ноги подкосились. Я так боялась ехать домой и видеть твое лицо... я думала, ты решишь, что я совсем бестолковая. Тони вздохнул. Его плечи чуть расслабились. Для него «Ягуар» — это просто кусок железа, а её слезы — это то, с чем он не всегда знает, как справляться. — Малышка, это всего лишь машина, — его голос стал мягче. — Зачем было так убиваться? Соня отняла руки от лица, в её глазах стояли (почти настоящие) слезы обиды. — А что мне было делать?! Ты уехал на всю ночь к своим «коллегам». Я одна в этом огромном доме, тишина такая, что в ушах звенит. Мне было страшно и одиноко, Тони. Я поехала к Лилли, потому что она единственная, кто не смотрит на меня как на мебель. Мы... мы немного выпили. Да. Коньяк был ужасный, кажется, у неё в баре он стоял еще со времен моей юности. Но мне просто нужно было с кем-то поговорить, чтобы не сойти с ума от страха перед твоим гневом из-за этого проклятого бампера! Она замолчала, глядя на него с вызовом и обидой одновременно. Тони замолчал. Он почувствовал тот самый укол совести, на который она рассчитывала. Его не было всю ночь, он занимался жесткими портовыми делами, а его «пташка» в это время металась по городу, разбила машину и пряталась у подруги, дрожа от страха перед ним. — Ну, будет тебе, — он притянул её к себе и поцеловал в макушку (слава богу, не в губы). — Прости, что заставил ждать. Я не думал, что ты так примешь это к сердцу. Завтра Бернар отвезет машину в сервис, к вечеру она будет как новая. Месяц пролетел в каком-то лихорадочном полусне. Соня выстроила свою параллельную вселенную, где она была не просто «малышкой» Тони, а полноценной королевой-матерью для своего ручного гения. Но, как и любая империя, построенная на песке и чужих деньгах, эта конструкция начала давать трещины именно там, где Соня чувствовала себя в безопасности. Пако в итальянском костюме от Canali выглядел карикатурно. Дорогая ткань топорщилась на его узких плечах, а привычка сутулиться превращала силуэт в нечто неопределенное. Он всё так же пах дешевым табаком, сколько бы парфюма Соня на него ни выливала. — Соня, детка... то есть, Соня, — он поправил душивший его галстук, глядя в зеркало их новой квартиры над салоном. — Я в этом как пингвин на похоронах. Мои пальцы не чувствуют струн в этих манжетах. Она лишь отмахивалась, любуясь результатом своих трудов. Ей казалось, что если она оденет его как джентльмена, то и её измена станет «элитарной». Когда «Ролекс» исчез с его запястья через три дня, а Пако сбивчиво завел песню про «операцию для мамы в столице», Соня лишь криво усмехнулась. Она знала, что мамы, скорее всего, нет в живых или она и не слышала о сыне десять лет, но выкупать часы не стала. Это была плата за его покорность. Переезд в квартиру над салоном был стратегическим ходом. «Ягуар» в трущобах Масгранде стал слишком приметным — местные начали провожать машину взглядами, в которых читался не восторг, а расчет стоимости запчастей. Лилли поначалу поджала губы. Она уже видела себя хозяйкой элитного салона свиданий, но Соня быстро купила её лояльность. — Лил, не дуйся. Эта квартира в центре — для дела. А у тебя мы сделаем конфетку. Новый гарнитур из ореха, ремонт, техника... Ты будешь жить как королева, пока я «работаю». Ремонт творит чудеса с женской дружбой. Лилли приняла дары, и хотя в её взгляде иногда проскальзывала тень — то ли зависти, то ли предчувствия беды, — она предпочла наслаждаться новой мебелью, пока шторм не нагрянул. Проблема пришла оттуда, откуда её не ждали — из кошелька. Марк из «Атласа» уже начал заикаться и бледнеть при виде Сони. Она выжала из него всё, что могла, не переходя черту, за которой он побежит вешаться или сдаваться Тони. Деньги таяли с пугающей скоростью: Аренда квартиры в центре. Содержание Пако (костюмы, гитары, «лечение мамы», всякая мелочь неприменно нужная прям сейчас и в обязательном порядке). Ремонт Лилли. Соня сидела в кресле в своей новой тайной квартире, глядя на Пако, который в одних трусах и в пиджаке за три тысячи долларов пытался подобрать мелодию. Она понимала: чтобы продолжать эту сказку, ей нужно больше золота. А единственный источник настоящего золота в этом городе — это сейф Тони и его логистические схемы. В спальне над салоном красоты пахло дорогим кремом и горьким табаком. Соня лежала, чувствуя приятную тяжесть в мышцах, пока пальцы Пако лениво блуждали по её животу. Она почти поверила, что это и есть счастье. Пока он не заговорил. — Сонь... — его вздох был таким тяжелым, будто он тащил на плечах весь этот грёбаный город. — Я едва свожу концы с концами. То, что ты оплачиваешь эту квартиру... это давит на меня. Я же мужик, я хочу сам, понимаешь? Хочу вместе обустраивать нашу жизнь. Но я не успеваю в ритме этого мира. Соня прикрыла глаза, слушая эту знакомую прелюдию к очередной просьбе. Но масштаб катастрофы она недооценила. — Была бы у меня машина, всё было бы иначе, — продолжал он, глядя в потолок, где тени от жалюзи напоминали решетку. — Я нашел в салоне подержанную «Инфинити». Недорого. Знакомый даже занял двадцать штук на взнос... Но нужно заплатить еще, иначе я пропал. Соня медленно повернула голову. Уголек в животе подозрительно кольнул холодом. — Сколько? Пако покачал головой, выдерживая мхатовскую паузу. Он выглядел таким несчастным, таким «настоящим» в своей беде. — Ты не подумай, я не требую. Я просто делюсь... Еще нужно сто пятьдесят тысяч. Воздух в комнате внезапно стал свинцовым. Соня поперхнулась вдохом, чувствуя, как реальность дает трещину. — Сколько?! Ты охренел, Пако? У меня нет таких денег! Он картинно отвернулся, подтягивая простыню. Его голос стал глухим, полным обреченного благородства. — Значит, я погиб. Я не смогу отдать долг, не зарабатывая. А заработать без мобильности в моем деле нереально. Тем более, я уже отдал задаток... Теперь или забирать машину, или прощай двадцать штук. И долг никуда не денется. Соня резко сбросила его руку, словно та была липким насекомым. Воздух в спальне, еще недавно наполненный нежностью, теперь горчил гарью разрушенных иллюзий. — А ты не мог выбрать «Фиат»?! Ну, или «Тойоту», блядь?! Да хотя бы «Фольксваген»?! — сорвалась она на крик, вскакивая с кровати. — Почему «Инфинити», Пако? Ты охерел?! Пако даже не шелохнулся. Он закинул руки за голову, демонстрируя то самое наглое спокойствие, которое Соня когда-то принимала за внутреннюю силу. — Ты же сама в бизнесе, должна понимать: стиль решает всё, — лениво отозвался он. — Да и сама... что ж на «Тойоте»-то не ездишь? Тебе западло, а я чем хуже? Соня уже не слушала. Она металась по комнате, хаотично натягивая белье. В голове пульсировала одна мысль: предел достигнут. Сейчас нужно было либо послать его к черту, признав, что этот месяц был дорогой ошибкой, либо... Она обернулась и посмотрела на него. Пако развалился на её шелковых простынях с видом независимого принца, уверенный в своей безнаказанности. И Соня поняла, что не может. Этот суррогат свободы, этот запах приключений и его наглые глаза стали для неё единственным, что связывало её с «настоящей» Соней. Без него она снова превратится в декорацию на вилле Тони. — Хорошо... — выдохнула она, и этот выдох стоил ей остатков гордости. — Я постараюсь найти деньги. Блядь, Пако, и это последний раз! Меня достали твои кредиты — то на полицейских-оборотней, то на аренду зала, где тебя «кинули». Надоело! Она резко развернулась к окну, скрывая дрожащие губы, и начала одеваться. Пако, пропустив мимо ушей всю её тираду об оборотнях и залах, уцепился только за главное. — Так ты, значит, поможешь? — переспросил он, приподнимаясь на локтях. — А когда? Мне надо срочно! Соня застегнула молнию на платье, даже не глядя в его сторону. — Постараюсь как можно скорее. Пако даже не встал, чтобы ее проводить. Он лишь лениво пустил кольцо дыма в потолок. — Смотри, Сонь. Счет идет на часы. Если я не закрою вопрос с «Инфинити», эти ребята из салона меня в асфальт закатают. И тебя заодно, как соучастницу. Соня вздрогнула от этого «тебя заодно», но промолчала. Она выскочила на улицу, где вечернее солнце Масгранде уже начало клониться к горизонту, окрашивая город в тревожно-багровые тона. Дома ее ждал сюрприз. Тони не был занят. Он не висел на телефоне, не листал отчеты Бернара. Он сидел на террасе с бокалом белого вина и читал какую-то старую книгу. Увидев ее, он улыбнулся — той самой спокойной, собственнической улыбкой, от которой у Сони всегда внутри всё переворачивалось. — Ты сегодня рано, малышка. Салон процветает? — он жестом пригласил ее присесть рядом. Соня заставила себя улыбнуться. Она подошла и коснулась его плеча. — Устала, Тони. Посетительницы под конец дня совсем вымотали. — Тогда тебе нужно развеяться, — он закрыл книгу. — Я сегодня тоже решил взять выходной. Поедем в «Олимп». Просто посидим, послушаем музыку. Бернар сказал, там сегодня какая-то новая программа. У Сони внутри всё упало. Ехать в «Олимп» сегодня — это как идти по минному полю в тумане. Но отказ выглядел бы подозрительно. — В «Олимп»? — она постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Здорово. Дай мне полчаса, я приведу себя в порядок. В ванной она смывала с себя Пако так тщательно, словно от этого зависела её жизнь. Она выбрала самое дорогое платье — темно-изумрудное, шелковое, которое Тони купил ей в Милане. Она надела бриллианты, которые он дарил на годовщину. Ей нужно было выглядеть максимально «его», максимально защищенной его властью. Глядя на свое отражение, она шептала: — Всё будет хорошо. Пако в дыре. Лилли на работе. Тони рядом. Никто ничего не узнает. В клубе было душно от запаха дорогих сигар и тяжелых духов. Они прошли к своему столику — лучшему в зале, с обзором на пилон и сцену. Тони был в отличном настроении. Он обнимал её за плечи, представлял каким-то важным гостям, и Соня начала понемногу расслабляться. Лилли на сцене уже начала свой номер. Она крутилась на пилоне, и Соня видела, как подруга ищет её взглядом. Когда их глаза встретились, Лилли едва заметно кивнула, но в этом кивке была какая-то странная тревога. Лилли знала, что Пако звонил. Она не хотела говорить, но этот идиот пригрозил, что «придет к ней домой и устроит погром», если она не скажет, где Соня. И вот они сидят. Тони наливает коньяк. Соня потягивает воду, борясь с тошнотой. Вечер кажется идеальным. В «Олимпе» играл приглушенный джаз. Свет был густым, как патока, скрывая лица в глубоких тенях. Тони придвинул свое кресло ближе к Соне, накрыв её ладонь своей. Его пальцы, привыкшие к тяжести перстней и рукоятей, сейчас были удивительно мягкими. — Знаешь, малышка... — он заговорил тихо, почти на ухо, чтобы перекрыть музыку. — Я тут подумал. Порт, дела, вечные терки с «Атласом» — это всё выматывает. Тебе не кажется, что нам пора сделать паузу? Соня заставила себя посмотреть ему в глаза, стараясь не выдать дрожь. — Паузу, Тони? Что ты имеешь в виду? — Круиз, — он чуть улыбнулся, глядя на её бриллиантовое колье. — Большой лайнер, Средиземное море. Только ты, я и океан. А по возвращении... я присмотрел один дом. В предгорьях. Там огромный сад, виноградник и полная тишина. Никаких клубов, никаких Бернаров под дверью. Только мы. Как тебе такая идея? Соня кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она слушала его и понимала: этот человек готов подарить ей целый мир, тишину и покой, о которых она мечтала. Но в это же самое время где-то в её сумочке лежал телефон с сообщениями от Пако, а в голове стучала цифра «150 тысяч». — Это... это звучит как сказка, Тони, — прошептала она. В этот момент Лилли на пилоне заложила крутой вираж. Она была на самой вершине, под потолком, и оттуда ей открывался обзор на весь зал, включая входную зону. Соня увидела, как Лилли вдруг замерла в шпагате, её тело напряглось, а взгляд зафиксировался на дверях. Лилли видела, как мимо охраны, уверенно поправляя свой нелепый пиджак, просачивается Пако. Лилли знала: это безумие. Пако не должен был дойти даже до гардероба. Но в его глазах была та самая самоубийственная наглость маргинала, который считает, что если он в костюме за три штуки, то он — бог. Тони продолжал, не замечая перемены в атмосфере: — Я уже попросил юристов подготовить документы на дом. Хочу, чтобы он был записан на тебя. Это будет твой замок, Сонь... И в этот миг музыка будто стала тише. Соня услышала быстрые, тяжелые шаги по ковровой дорожке. Она не оборачивалась, но по тому, как Лилли на пилоне начала медленно, почти механически сползать вниз, не отрывая глаз от их столика, Соня поняла: всё кончено. Соня не стала ждать. Она увидела, как лицо Лилли на пилоне вытянулось и побелело, словно та увидела призрака за спиной Тони. Инстинкт выживания, отточенный годами жизни в «золотой клетке», сработал быстрее, чем Пако успел открыть рот. Она резко обернулась, и её взгляд встретился с торжествующей, безумной ухмылкой Пако. Он уже заносил ногу, чтобы шагнуть в их приватную зону, уже набрал воздуха, чтобы выдать своё фатальное «Сонь!». — Охрана! — её крик разрезал вкрадчивый джаз, как циркулярная пила. Она вскочила, опрокидывая бокал с водой прямо на скатерть. Вода потекла на брюки Тони, но ей было плевать. Она указывала дрожащим пальцем на Пако, и в её глазах застыл не просто гнев, а первобытный, ледяной ужас, который она выдала за возмущение. — Уберите его! — закричала она, перекрывая музыку. — Что это за чучело?! Тони, он преследует меня неделю! Он ошивался у салона, он сумасшедший! Как вы его пропустили?! Пако замер. Его мозг, затуманенный дешевым драйвом и жадностью, не успел переключиться. Он всё ещё тянул руку к ней. — Сонь, ты чего? Я же... Лилли сказала... — Заткнись, мразь! — взвизгнула Соня, и в этот момент двое парней в черных костюмах, возникших словно из теней, уже ломали Пако руки за спиной. Его буквально оторвали от пола. Пако дернулся, его нелепый пиджак затрещал по швам. Охранники действовали профессионально и беззвучно, но Соня продолжала кричать, создавая шумовую завесу, за которой она пыталась спрятать грохот обрушившейся жизни. — Выкиньте его на помойку! Вызовите полицию! Боже, Тони, я так испугалась! Пако уволокли. Его выкрики «Ты же обещала!» захлебнулись где-то в коридоре, перекрытые топотом тяжелых ботинок. В зоне воцарилась тишина, которая была страшнее любого крика. Соня медленно опустилась в кресло, её плечи мелко дрожали. Она прижала ладони к лицу, и сквозь пальцы было видно, как по щекам текут тушью испачканные слезы. — Прости... Прости, Тони, — всхлипнула она. — Видимо, охрана из-за его костюма не доглядела умалишенного. Он... он стоял под окнами салона, нес какой-то бред. Я не хотела тебя беспокоить такой чепухой... Я думала, он просто безобидный псих. Тони не шевелился. Он даже не вытер воду с брюк. Он сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на пустое место, где только что стоял Пако. Его взгляд был направлен в пустоту, но Соня чувствовала, как в этом взгляде перемалываются факты: «Сонь», «Лилли сказала», «Обещала». Лилли на пилоне в этот момент окончательно потеряла опору. Она не удержалась и соскользнула, больно ударившись коленом о подиум. Звук удара плоти о дерево прозвучал как выстрел. Она замерла внизу, тяжело дыша, и боялась даже поднять голову в сторону их столика. Тони тяжело вздохнул, и это был звук захлопывающейся ловушки. На его губах заиграла мягкая, почти отеческая улыбка — та самая, которую он приберегал для самых опасных моментов своей карьеры. — Ну, безумец или наркоман — неважно, — негромко произнёс он, глядя Соне прямо в расширенные зрачки. — Теперь ты в безопасности, милая. Он склонился и запечатлел на её лбу долгий, весомый поцелуй. Соня зажмурилась, и из-под её ресниц брызнули слёзы — фонтан облегчения, смешанного с животным ужасом. Она верила, что её версия сработала. Она верила, что он поверил. Тони нежно утёр её щеку тыльной стороной ладони, ощущая вкус её туши и страха, а затем коротким, сухим жестом подозвал Бернара. Тот вырос за спиной Сони, как чёрная скала. — Распорядись отвезти Софию домой с охраной, — распорядился Тони, не сводя глаз с её лица. — У меня есть кое-какие дела тут, приеду чуть позже. И дайте девочке какое-нибудь успокоительное... Не видишь? На ней лица нет. Бернар железной хваткой, скрытой под вежливым жестом, помог Соне подняться. Её ноги превратились в вату. Она едва переставляла их, опираясь на локоть помощника Тони, чувствуя, как стены «Олимпа» смыкаются за её спиной. Тони смотрел им вслед, пока изумрудное платье Сони не исчезло в дверях. В ту же секунду его лицо утратило всякое подобие теплоты. Улыбка стерлась, обнажив хищный оскал человека, которого только что попытались выставить дураком в его собственном доме. Он резко развернулся, едва не сшибая с пути какого-то замешкавшегося посетителя, и направился к служебному входу. Его цель была ясна: гримёрка, где Лилли, всё ещё дрожащая после своего «падения», пыталась стереть грим со своего бледного лица. Дверь гримерной с треском слетает с петель. Лилли вскрикивает, едва не теряя сознания, и не успевает опомниться, как пальцы Тони железной хваткой смыкаются на ее горле. Она видит его глаза — в них нет гнева, только холодный расчет мясника, пришедшего на бойню. От ужаса она теряет дар речи, понимая: всё, отсюда ей не выйти. Но Тони не душит её. Он просто отбрасывает её к стене, как тряпичную куклу, и нависает над ней, заслоняя свет ламп. — Ну, здравствуй, Лилли, — его вкрадчивый голос режет по нервам. — Кажется, в прошлую нашу встречу мы не успели поговорить. Моя вина. Что ж, теперь я весь во внимании. Лилли жадно набирает в легкие воздух, словно подтверждая поговорку «перед смертью не надышишься». Она смотрит на него снизу вверх, и инстинкт выживания диктует ей единственную спасительную ложь. — Я очень виновата, сеньор Торини! — выпаливает она ему прямо в лицо, захлебываясь слезами. — Но София... она угрожала расправой моей семье! Я не могла ничего поделать! Она заставила меня... Слезы раскаяния льются из её глаз, но Тони только что видел это кино в исполнении Сони. Его это не трогает. Он лишь поправляет манжету. — Я... я собирала доказательства, сеньор Торини! — выдохнула она, когда он чуть ослабил хватку. — Я хотела прийти к вам, но София... она опасна. Она манипулировала вами, как послушной куклой, и я не могла на это смотреть! Мне было больно за вас, Тони! Но разве вы поверили бы мне на слово? Мне нужны были факты! — Давай по порядку, — тихо произносит он. — Если хочешь, чтобы «угрозы Софии» не сбылись на самом деле. Лилли понимает: врать больше не нужно. Правда — её единственный способ остаться целой. И она вываливает всё. Каждую встречу, каждую копейку от Марка, ремонт, итальянские костюмы Пако и ту самую «Инфинити». Она сдает Соню с потрохами, вычищая свою совесть через предательство. Тони бледнеет, но не подает вида. Лишь желваки на скулах выдают бурю внутри. — Вот умница. А насчет Софии... не переживай. Тебе больше нечего бояться. Развернувшись, Тони выходит в коридор. Его движения четкие и быстрые. Он отдает короткие распоряжения своим парням. Через минуту парковка «Олимпа» пустеет: люди и машины направляются в разные стороны, как щупальца одного монстра. В порт к Кавалло — проверить каждую накладную. В «Атлас» к Марку — за долгами, которые нельзя отдать деньгами. В подвал клуба — к Пако. А черный «Флитвуд» берет курс на «Эдем». В гримерке остается только Лилли. Она сидит на полу, уставившись в потолок, где в свете ламп кружится пыль. Дверь висит на одной петле, напоминая о том, как легко ломается чья-то жизнь. Она тщетно пытается утихомирить нервную дрожь в руках, понимая, что Сони больше нет. Для этого мира Соня перестала существовать в ту секунду, когда Лилли открыла рот. Ночь в «Эдеме» была неестественно тихой. Тони сидел в своем кабинете, слушая доклады. Кавалло из порта клялся всеми святыми, что София шантажировала его, угрожая «испортить отношения с боссом». Марк из «Атласа», бледный как полотно, подтвердил каждое списание, выставляя себя жертвой её непомерных аппетитов. Тони вспомнил тот ужин с Кавалло. Вспомнил, как Соня улыбалась, подливая вино, и как ловко она плела свои сети прямо у него на глазах. Последняя искра надежды, что это ошибка, погасла. Она не просто изменила — она воровала у него, как дешевая карманница, считая его слепым дураком. Что касается Пако, то его судьба решилась буднично. Он не был врагом — он был досадным недоразумением. — Бернар, — небрежно бросил Тони. — Музыканта... уберите. Для Пако всё закончилось быстро. Он так и не понял, что в мире Торини за глупость платят ту же цену, что и за предательство. Утренние газеты скупо напишут о найденном в трущебах трупе самоубийцы удавившимся гитарной струной, и ни кого не удивит что на обнаруженной при нем гитаре все струны были на месте , количество струн не должно портить графики статистик. Тони вошел в спальню. Соня сидела на краю кровати, сжимая в руках стакан с водой. Она ждала криков, ударов, обвинений. Но Тони прошел к окну и встал спиной к ней, глядя на темный сад. — София, — его голос был ровным, лишенным эмоций, и это пугало больше всего. — Я подобрал тебя на помойке голой. Я дал тебе имя, статус, бриллианты... Я дал тебе всё. Он медленно повернулся. В тусклом свете лампы его лицо казалось высеченным из камня. — Но ты никогда не испытывала ко мне не то что любви, а простого уважения. Ты разбила мне сердце. И ради чего? Ради жалких денег, которых у тебя и без того было сколько пожелаешь? Ты поддалась жадности, София. Глупой, мелкой и такой обыденной. Ты променяла империю на подержанную машину для ничтожества. Соня попыталась что-то сказать, но Тони остановил её коротким жестом. — Я не стану тебя убивать, — он чуть склонил голову. — Смерть — это слишком легкий выход для тебя. Пусть Всевышний будет твоим судьей и твоя совесть... Впрочем, насчет последнего я сильно сомневаюсь. Он кивнул Бернару, стоявшему в дверях. — Забирайте её. В том, в чем она пришла в этот дом. И отвезите туда где ей самое место. В спальне повисла тяжелая, густая тишина. Бернар и двое охранников действовали с механической эффективностью, в которой не было ни капли сочувствия. С Сони сорвали шелковое платье, оно безжизненным пятном упало на ковер. Следом полетели драгоценности — колье с бриллиантами, тяжелый изумрудный перстень, браслеты. Звук металла о паркет напоминал рассыпающиеся монеты в пустой копилке. Она не чувствовала стыда. Стыд — это чувство для тех, кому есть что терять. Соня же чувствовала, как из неё выкачивают жизнь. Она стояла абсолютно голая посреди комнаты, которая ещё час назад была её крепостью. Холод кондиционера обжигал кожу, но настоящий мороз шел изнутри. — Тони... Умоляю... — прохрипела она. Слова, словно острые камни, царапали горло, выходя с трудом, через силу. Она смотрела на его спину, надеясь на малейшее движение, на дрожь в плечах, на любой знак того, что он всё ещё слышит её сердцем. Тони не обернулся. Он продолжал смотреть в темное окно, где в отражении стекла видел её — маленькую, сломленную и лишенную всего блеска. — Поздно, Софи, — тихо, почти шепотом произнес он. — Ты сделала выбор. В этот момент в голове у Сони всё поплыло. Стены спальни начали вращаться, потолок стал невыносимо тяжелым. Горечь, скопившаяся в груди, хлынула в горло, перекрывая дыхание. Она медленно, как в замедленной съемке, осела на пол, погружаясь в спасительную серую пустоту, где больше не было ни Пако, ни «Инфинити», ни преданного Тони. Ночь на свалке имела свой ритм: шелест крыс, далекий гул порта и тяжелое дыхание спящего города. Старик по кличке Крыса заворочался в своей коробке. Ему не спалось — нутро, привыкшее чуять опасность за версту, сжалось в предчувствии чего-то чужого. Он высунул голову, щурясь на резкий свет фар. «Флитвуд». Черный, хищный, он разрезал темноту свалки, как нож — гнилое мясо. Крыса затаился. Он знал этот почерк: ночной мир Масгранде избавлялся от тех, кто не пережил встречу с хозяевами жизни. Для него это был шанс. Цепочка, забытый в спешке перстень, золотые коронки — палачи часто бывали небрежны. Машина остановилась. Двое молчаливых теней вытащили из багажника длинный сверток, обмотанный черной пленкой, и буднично швырнули его на кучу строительного мусора. Глухой звук удара плоти о бетонные обломки отозвался у Крысы в зубах. «Флитвуд» развернулся, и его продолговатые, словно кошачьи глаза, стоп-сигналы растворились во тьме. Крыса выскочил из коробки, едва подождав, пока стихнет гул мотора. Он должен был успеть первым — здесь, на дне, право добычи закреплялось скоростью. Он подбежал к свертку, предвкушая улов, и лихорадочно начал рвать пленку. — Сука... — громко выругался он, отшатнувшись. Перед ним лежала молодая женщина. Абсолютно голая. Кожа, еще пахнущая дорогим мылом и кремами, уже покрывалась серой пылью свалки. Ни колец, ни сережек. Даже коронки — и те свои, белые. Ничего. — Зря вылазил, — сплюнул Крыса. От злости и разочарования он пнул свой «приз» по ребрам. И тут волосы на его затылке зашевелились. Сверток дернулся. Девушка издала долгий, надтреснутый стон, в котором не было ни слов, ни смысла — только бесконечная, тупая боль возвращающегося сознания. Крыса сплюнул, глядя на дрожащую фигуру. В его мире жалость была непозволительной роскошью, но и оставлять «добро» подыхать прямо под носом было не в его правилах — труп на участке притягивает лишние глаза. Он порылся в своей куче ветоши и выудил засаленный, тяжелый пиджак с оторванным лацканом и характерным пятном на плече. — На, оденься, — буркнул он, швырнув тряпку ей в лицо. — Тут ночами холодно. Сдохнешь — мне тебя зарывать, что ли? Соня не вскрикнула. Она даже не вздрогнула от резкого запаха чужого пота и дешевого спирта, исходившего от ткани. Её пальцы, ещё хранившие память о прикосновениях Тони, медленно, механически нащупали рукава. Она оделась молча, кутаясь в жесткую шерсть, которая царапала кожу, изнеженную египетским хлопком. Крыса, бормоча что-то под нос о «непутевых находках», уполз обратно в свою коробку. Свалка снова погрузилась в зловещий покой. Соня не спала. Она лежала на холодном пластике, подложив руку под голову, и просто смотрела вдаль. Там, за черными силуэтами мусорных гор, Масгранде сиял миллионами огней. Где-то там, в созвездии золотых искр, находился «Эдем». Там сейчас Тони, возможно, пил свой коньяк. Она смотрела на этот город, как смотрят на далекую, мертвую звезду. Она была там. Она была частью этого сияния. А теперь она — лишь тень в облёванном пиджаке, затерянная среди того, что город решил выбросить за ненадобностью. Солнце в зените выжигало пыль на подъездной дорожке, когда у кованых ворот особняка сеньора Торини замерла странная, пугающая фигура. Женщина в изорванном мужском пиджаке, надетом прямо на голое, исцарапанное тело, исступленно колотила в прутья решетки. — Тони! Милый, прости! — её крик срывался на визг, от которого закладывало уши. — Я всё поняла! Я совершила ошибку! Тони, этого больше никогда не повторится! Она рыдала как сумасшедшая, вжимаясь лицом в холодный металл, за которым начинался её утраченный рай. Охрана, затянутая в безупречные черные костюмы, хранила каменное молчание. Для них она была пустотой, фоновым шумом города. Пока сеньор не отдавал приказ «зачистить», они предпочитали не пачкать руки об это грязное недоразумение. Сам Торини не давал распоряжений. Возможно, он наблюдал за ней через тонированные стекла кабинета, потягивая свой ледяной напиток, а возможно — уже окончательно стер её имя из своей памяти. Прошел час. Соня сорвала голос. Её мольбы превратились в хриплое, влажное шипение, перемешанное с икотными рыданиями. Когда надежда почти вытекла из неё вместе со слезами, калитка с тяжелым лязгом приоткрылась. Соня подняла голову, её воспаленные глаза вспыхнули безумным светом. Она замолчала, словно внезапно осознав неизбежное. На пороге стояла Лилли. В лучах полуденного солнца её кожа сияла, а шелковое платье, которое еще вчера принадлежало Соне, облегало её фигуру как вторая кожа. Лилли смотрела вниз полминуты — долгие, бесконечные тридцать секунд триумфа. Она наслаждалась каждой деталью: облёванным пиджаком, грязью под ногтями бывшей подруги, запахом свалки, который исходил от некогда «неприкасаемой» Сони. Лилли не сказала ей ни слова. В этом молчании было больше яда, чем в любом проклятии. Она просто развернулась, демонстрируя идеальную осанку, и направилась в глубь двора. У самой двери она на мгновение замерла и, не оборачиваясь, громко бросила охране: — Вы что, её не слышали? Уберите от ворот этот мусор. Она портит сеньору аппетит.