Завтра / Dark in our imagination

22 февраля 2026 года Илья стоит у зеркала, придирчиво оглядывая свой образ. Что-то с ним не так. Определённо не так, потому что волосы слишком спутаны, футболка мятая, а из поверхности напротив смотрит очень бледный, растерянный парень, вовсе на него непохожий. Дрожь пробирает тело, когда он запускает руку в волосы, чуть взлохмачивая кудри. Так лучше, но всё ещё чего-то решительно не хватает. Сегодня предпоследний день. Предпоследний день, и ещё четыре года постоянного ожидания, тренировок, нервов, прежде чем он вновь попадёт сюда. Или не попадёт после этой грёбанной произвольной программы, которая напрочь засела в голове, въевшись в каждую клеточку тела. Которая не давала спать ему как минимум несколько дней, потому что эти пять минут вновь и вновь прокручивались в мозгу, повторяясь как на старой зацикленной плёнке. Перед глазами вновь плывёт, и дыхание становится быстрее, когда в голове проносится зрительный зал, лёд, холод под ладонями, падение. Илья опирается рукой о стену, пытаясь дышать глубже. Так, как советовал Пётр после проката, когда нашёл его в раздевалке в абсолютно разбитом, растерзанном состоянии. Говорил что-то бессвязное, Малинин уже не помнил, но просто просил дышать. Медленно вдыхать, задерживать воздух в лёгких и выпускать его, чтобы стало легче. Легче стало, когда Пётр взял его за руку и начал дышать в унисон. Когда взглянул в глаза. Только тогда Малинин смог успокоиться и взглянуть на мир чуть спокойнее. Да, упал. Упал. И снова больно. И снова его руки в чужих. Вдох-выдох. Лучше. А ведь Илья впервые за долгие годы почувствовал себя по-настоящему живым, пока смотрел в глаза малахитового цвета. Впервые смог не думать о провальном прокате сразу после него. Смог не загнать себя до резкой головной боли, которая отдаётся в каждую мышцу. Картинка перед глазами проясняется, и он снова видит очертания собственного номера. Тело всё ещё ломит бессмысленной болью, которая остаётся после выхода на лёд от перенапряжения. Ломит где-то в районе лопаток, и он инстинктивно напрягается, но разряд прошибает всю спину. Не стоило этого делать определённо, потому что он почти сгибается пополам. В голове снова лицо Петра, который смотрит своими взволнованно-спокойными глазами. И снова дышать легче, потому что тело расслабляется. Сегодня предпоследний день. И Миша Шайдоров решил позвать какую-то компанию в ресторан, чтобы отпраздновать свою победу. А ведь Илья мог бы… нет, не мог бы. Был слабее, поэтому не мог бы. Ему стоит просто порадоваться за коллегу, а он никак не может. Может ли кто-то другой — вопрос. Потому что выигрывает только один. Зато там будет Петя. Он в этом почти уверен, почти, потому что Миша не сказал ему, кто ещё будет. Просто позвал, как-то загадочно улыбнувшись и упомянув, что будет ещё пара человек. Он почти уверен, когда пытается выбрать хоть какую-то приличную одежду, чуть сильнее чем нужно волнуясь о своём внешнем виде. А ведь кроме формы сборной он практически ничего не брал. С Гуменником они, на удивление, начали общаться довольно хорошо. Почти сразу после его провальной произвольной, потому что есть события в жизни, которые сближают так, как не сближают годы дружбы. Поначалу было неловко. Неловко до рези по всему телу, потому что его сон, его грязные фантазии, приходившие по ночам, так прочно впечатались в воспалённый мозг, что при любом взгляде в глаза другого человека он инстинктивно переводил взгляд ниже, на пухлые губы. Ещё ниже он не решался опускаться, отчаянно душа хотя бы какое-то желание. Не должно так быть с человеком, с которым знаком всего несколько недель, которого видел пару раз в жизни, который кажется таким чистым, что такие мысли подобны преступлению против всего человеческого. Илье, возможно, стыдно. Он пытался отстраниться, уйти от нежеланного взаимодействия, но с Петром было так легко и непринуждённо, что рядом с ним он забывал об огромном грузе на плечах, что стал давить ещё сильнее, ведь после падения на него водрузили ещё несколько сотен килограмм позора. А с ним отпускало. Хоть и ценой горящих щёк и унизительной дрочки вечерами под горячими струями воды в собственном номере. Малинин всё ещё всматривается в зеркало, критично рассматривая себя. Не то. Совсем. Наготове лежит ещё несколько футболок, но ни одна из них не подходит, потому что заявиться в ресторан в подаренной кем-то футболке «QuadGod» кажется совсем глупым. Невероятно стыдным, потому что какой он Бог. Всё ещё не до конца разобранный — или собранный — чемодан попадается на глаза, и взгляд цепляется за чёрный кусок ткани. Кажется, мама кинула «на всякий случай». Случай, кажется, появился. Он не совсем любил рубашки, предпочитая им комфортную, объёмную одежду. Не любил, когда где-то сжимало, а ещё совсем не нравилось близкое ощущение ткани к коже, потому что напоминало о тренировочной спортивной одежде. Благодаря какому-то невероятному чуду она не помялась, хотя в чемодане всё лежало сплошной кашей. Возможно, дело было в дорогой ткани. Чёрный хлопок садится идеально. Гораздо лучше для какого-то элитного места, которое наверняка подобрал Шайдоров. Малинин чуть закатывает рукава, закрепляя их на специальную застёжку. Оттягивает воротник, оглядывая собственную шею. Всё ещё чего-то не хватает на коже. Одёргивает себя. Застёгивает рубашку на последнюю пуговицу, и, чёрт возьми, теперь он больше похож на католического священника, потому что чёрные джинсы с такого же цвета рубашкой выглядят слишком целомудренно, вразрез мыслям. Илья поправляет волосы ещё раз, всё-таки расстёгивая верхнюю пуговицу. Лучше, и не так жарко. Почти идеально. Малинин смотрит на часы. Если выйти сейчас, он, возможно, даже не опоздает. Накидывает верхнюю одежду, кутаясь в довольно лёгкую куртку, и выходит из номера. Прохладный воздух бьёт в лицо, когда дверь открывается с лёгким скрипом. Несмотря на календарную зиму, температура на улице уже несколько дней держится в районе десяти градусов, поэтому в воздухе витает лёгкое ощущение весны, влаги и чего-то свежего, что так приятно заполняет всё тело при вдохе. Олимпийская деревня гудит предвкушением грандиозного финала, закрытия, люди снуют туда-сюда, то и дело переговариваясь о чём-то. На него внимания не обращают абсолютно, и Илья, наверное, даже рад, потому что не хотелось сейчас ни смотреть кому-то в глаза, ни отвечать на вопросы, ни тем более разговаривать. На душе как-то неспокойно, и он инстинктивно запускает руку в волосы, поправляя сбившиеся кудри. Будто что-то должно произойти. И он абсолютно не понимает, что именно он чувствует, потому что это похоже на ощущение перед решающим всю твою судьбу прокатом. Оно шевелится внутри, разворачивается, будто огромная змея, давит изнутри, сжимая лёгкие. Не страх. Предчувствие чего-то неизбежного, важного. Бесповоротного. Телефон гудит уведомлением, и Илья роется в кармане, вынимая не переставающее вибрировать устройство. Около шести уведомлений от Михаила. Или восьми. Малинин быстро пролистывает, немного злясь на вечную привычку писать по одному слову. Что ж, они задержатся, потому что Шайдорова, кажется, опять где-то поймали журналисты. Он вновь вдыхает чистый воздух, накидывая чёрный капюшон на светлые волосы, чуть приминая их тканью. Возможно, ему стоит прогуляться, потому что мысли в голове нужно привести в порядок, прежде чем взаимодействовать с остальным миром. — Привет, — Илья вздрагивает, потому что узнаёт голос. Губы чуть дёргаются вверх, но он не оборачивается. — Hello, — почему-то переходит на английский, хотя прекрасно умеет здороваться по-русски. Чужая рука ложится на плечо, и кажется, будто его начинает чуть потряхивать. Наверное, надел слишком лёгкую куртку. Малинин разворачивается буквально в замедленной съёмке, и глаза натыкаются на зелёные напротив, которые смотрят изучающе, выжидающе, непонимающе. — Меня Миша позвал, — Гуменник отводит взгляд и, кажется, не знает, что ещё сказать, чтобы это не выглядело неловко из-за долгой паузы. — Тебя, наверное, тоже. В ресторан, я имею в виду. Он вроде как проставляется. — Проста… что? — Малинин непонимающе хлопает глазами. — Don't understand. — Ну, платит за всех, — Петя пожимает плечами. — Он же вроде как… ну… — он замолкает внезапно, даже слишком резко, чтобы это было похоже на нормальный диалог. — Пригласил, в общем, — довольно неловко, потому что Илья понял, что хотел сказать Гуменник, но внутри как ни странно ничего не отзывается, потому что дыхание не сбивается, а перед глазами больше не плывёт. — Don't worry, — Малинин отмахивается и слабо улыбается. — Кажется, мы опаздываем, — констатирует Пётр, смотря на экран собственного телефона. — Мы можем пойти вместе? — это «вместе» оседает где-то на задворках сознания, отзывается лёгким движением в груди, а по телу пробегают мурашки. Кажется, ветер на лице усилился. — Okay, — Илья кидает взгляд и отворачивается, направляясь куда-то. Хотя даже не посмотрел, куда идти. Сзади раздаются шаги. Через несколько секунд Пётр равняется с ним, и Илья засовывает руки в карманы, не зная куда их деть. Потому что они выглядят так нелепо, что это единственное верное решение. Да и вообще всё выглядит нелепо и как-то странно, ведь они просто идут в полуметре друг от друга в одном и том же направлении и молчат. Хотя Илья ловит себя на мысли, что ему в целом-то комфортно просто идти и дышать воздухом рядом с Петром. Это расслабляет. Даже успокаивает. А потом мысли уходят куда-то дальше. Туда, куда он обычно не заглядывает, не пускает себя, потому что думать о совсем таком неприлично. Может быть, так влияет свежий воздух или весна, но сейчас в голове лицо Петра с полуоткрытыми губами, по которым тот проводит языком. А в глазах читается что-то смазанное, почти животное, развратное. — Какой твой любимый мультфильм? — звонкий голос вырывает его из мыслей, и он с довольно глупым лицом смотрит влево. Всматривается в глаза, которые выглядели абсолютно по-другому несколько секунд назад в его голове. Краска трогает щёки, и он инстинктивно проводит кончиком языка по губам. — What? — Илья отводит взгляд, смотря себе под ноги. Кажется, он совсем сошёл с ума или откатился назад в своём развитии, потому что он действительно пропустил вопрос мимо ушей. — Ну, какой мультфильм тебе нравится? — Гуменник даже медленнее начинает говорить, втолковывая ему простую фразу будто пятилетнему. Как же стыдно. Потому что он отвлёкся совершенно не на то. — Мне нравится… наверное, «Как приручить дракона?» По крайней мере, очень нравился в детстве. Да и сейчас периодически пересматриваю, — он пожимает плечами, пытаясь звучать непринуждённо, стараясь запереть свои мысли обратно, хотя они просачиваются в мозг змеиным ядом. Отравляют. Заставляют голову кружиться. — Пару раз смотрел даже на русском. — А мне советские нравятся, — Пётр пожимает плечами, кидая взгляд на телефон. — Малыш и Карлсон, Простоквашино там… смотрел? — его взгляд мечется от дома к дому, явно пытаясь сориентироваться в новом пространстве. — Yes, родители показывали, — Малинин неосознанно следит за чужим взглядом. Чёрт, он даже не заметил, что просто следовал за Петром всё это время. — I liked… эээ… Умка, кажется? — Ооо… — взгляд Гуменника становится расслабленным, каким-то мечтательным. Задумчивым. «Красивый», — Илья, кажется, чуть не говорит это вслух, когда очерчивает глазами скулы, точёный профиль, развевающиеся на ветру пряди волос, выбившиеся из хвоста. Невольно сжимает губы. Склоняет голову на бок. Залипает. — Почему ты так отреагировал? — медленно тянет Малинин, заставляя себя прервать молчание. — Да ничего такого. Хороший мультфильм, просто воспоминания, — Гуменник явно думает о чём-то отдалённом, потому что взгляд не сфокусировано скользит по проезжающим мимо машинам. Отвлекается на телефон. Переводит взгляд на вывески. — Почти пришли, кстати. Пётр указывает рукой на одну из бесконечных светящихся надписей, и Малинин проходится глазами по тонкому запястью, таким тонким пальцам. Красивым. Длинным. Пальцам, которые созданы не для падений на холодный лёд, а как минимум для игры на чём-то музыкальном. Рояле, например. Или для того, чтобы гладить его, Илью, по бёдрам, медленно входить… нет, боже, нет, хочется прямо сейчас спрятать лицо в собственные руки, потому что нельзя думать такое. Не о Петре. Пётр светлый. Пётр чистый. В отличие от него. Когда они подходят к светящейся надписи «Barmare», Гуменник опережает его на полшага и открывает дверь, пропуская перед собой. А Илья чувствует себя максимально не в своей тарелке, потому что это он должен пропускать вперёд, он должен открывать дверь. Пётр смотрит на него как-то необычно, тяжело, размыто. Абсолютно нечитаемо. Взгляд будто липнет к коже, просачивается в кровь, всасывается в каждую клеточку тела, из-за чего внутри разливается странное тепло. К нему подходит девушка. С абсолютно неестественной, прилипшей, фальшивой улыбкой, за которую ей, очевидно, платят. Спрашивает, кажется, фамилию, на которую зарезервирован столик. А Илья лишь оглядывает ресторан, надеясь, что Михаил позаботился о резерве столика, потому что тут буквально яблоку негде упасть. Он натягивает капюшон чуть ниже, потому что точно не хочет, чтобы его узнали сейчас. Это первый его выход хоть куда-то после… того случая. Он просто ещё не готов. Откуда-то сзади он слышит фамилию Шайдорова, а в нос бьёт приятный запах бергамота и какого-то ореха. Кажется, грецкого. Или миндаля. Такой яркий. Малинин медленно оборачивается, подмечая, что Пётр подошёл сзади. Илья что, всё это время просто стоял и смотрел по сторонам? Нет, он вроде точно называл фамилию… Хочется резко ударить себя по голове, потому что ему совсем не нравится своё состояние — по нему будто катком проехали несколько раз туда-обратно. Малинин чувствует себя в лёгком тумане, каждая клеточка тела подрагивает как перед важным прокатом. Но он не на льду, все выступления закончились, а мозг отказывается рационально объяснять происходящее. — Все в порядке? — Пётр оборачивается на него, когда Илья неосторожно покачивается, натыкаясь на незадвинутый стул, пока девушка-хостес ведёт их сквозь зал. — I‘m fine, — хорошо, что голос звучит непринуждённо, потому что он действительно не хочет, чтобы Гуменник понял, что его из-за него чего-то штормит. Потому что непрошенные, такие неправильные, ненужные фантомные касания на шее не дают дышать. Потому что длинные пальцы сейчас должны обхватывать вовсе не деревянные перила. Девушка останавливается у довольно большого стола в одном из самых дальних углов, где практически не слышен звон чужих голосов, а запахи с открытой кухни доносятся так приятно-отдалённо. Она с всё такой же широкой улыбкой показывает на застеленную идеально выстиранной скатертью деревянную поверхность, что-то говорит, а Илья пропускает мимо ушей, потому что в тёплом, приглушённом свете ламп Пётр такой… Нужное слово никак не лезет в голову, потому что хочется просто смотреть на чужой профиль, и это настолько странно, настолько нужно, что он просто не может отвести взгляд. Лёгкие трепещущие огоньки пляшут на отливающих чернотой волосах, а на скулы падает красивая тень. — Ты сегодня странный, — констатирует Пётр, оборачиваясь на Илью и видя его застывший, почти застекленевший взгляд. — Just tired, — Малинин отмахивается, подмечая, что они пришли первые. А это значит, что он никак не сможет отсесть от Гуменника подальше, так как это будет выглядеть по меньше мере странно. А рядом держать дистанцию, даже сидя на отдельных стульях, в разы сложнее. Потому что каждый раз, когда они оказываются довольно близко, Малинин замечает абсолютно все случайные прикосновения Петра: касание руки об руку, лёгкое покалывание на внешней стороне бедра, да даже еле уловимое ощущение пальцев на своих волосах. И Илья думает, что у русских просто не существует концепции личного пространства, потому что Гуменник не меняется в лице ни на секунду, будто не замечая того, что жжёт кожу парня ещё несколько мгновений. У них просто так принято. — Sorry. — Да нет, всё в порядке, я просто переживаю, — Гуменник быстро проходит весь ряд и садится на самый дальний стул, оказываясь в углу, освещённом только парой свечей. Медленно отодвигает соседний, вопросительно глядя на Илью, и хлопает по мягкой подушке. Тот лишь выдыхает, всё-таки садясь рядом. К ним подходит довольно миловидная официантка в бело-чёрном костюме с блокнотом, а Илье вообще ничего не хочется, кроме как дышать приятным запахом, который щекочет нос. Орехово-фруктовый запах, вероятно, доносится от свечей, потому что окружает его буквально со всех сторон, впитывается в кожу, отчего кружится голова. Но кружится неверноятно приятно, и тепло разливается по всему телу. Официантка выбирает общаться с Петром, который просит немного подождать остальных, потому что без Михаила тратить его собственые деньги не хочется. Илья осматривается по сторонам и понимает, что у них единственный большой стол, а вокруг сидят одни пары — молодые девушки, явно заискивающие перед довольно взрослыми мужчинами, пожилые пары, неспешно беседующие за бокалом белого вина. Вокруг вообще довольно много вина, потому что все стены задекорированы пустыми бутылками, которые красиво отливают блеском стекла в тусклом освещении. Официантка возвращается, ставя перед ними красивые бокалы из явно дорогого, тонкого материала. — Compliments of the chef, — комментирует она и пропадает также быстро, как и появилась. Илья переводит взгляд на желтоватую жидкость в бокале и думает, что, возможно, после этого его дурацкое состояние исчезнет, и он наконец-то станет нормальным, адекватным человеком. Пётр обхватывает бокал своими длинными пальцами, задумчиво всматриваясь в тонкую плёнку напитка, остающуюся на стекле. — Не люблю концепцию вина, — задумчиво произносит он, вдыхая терпкий, кислый, но чуть сладковатый аромат. — Это нечестный напиток. — Что ты имеешь в виду? — Илья вторит его движениям как-то бессознательно, не обращая внимания на собственный бокал. — Посмотри на них, — он едва заметно кивает в сторону молодой, на вид лет двадцати девушки, которая с глупым видом смотрит на пожилого итальянца, чаще чем нужно отпивая из запачканного красной помадой бокала. — Думаешь, он ей нравится? Его деньги — да, он — вряд ли. При этом она точно знает, чем закончится вечер, поэтому пытается выпить как можно больше, чтобы смочь отыграть свою роль, — пожимает плечами. — Вино пьют на деловых встречах, на встречах бывших одноклассников. А правды там слишком мало. Малинин не ожидал услышать от Петра что-то подобное, а потому теряется, совершенно не зная, что ему ответить. Гуменник всегда говорит то, что думает. Не задумывается, не юлит, и это цепляет. — А мне нравится вино, особенно белое, — Илья пожимает плечами, не отрывая глаза от чужого лица. — Оно… вкусное, — какой же дурак. От него явно хотели чего-то глубокого, философского, хотя бы чего-то более осмысленного чем просто «вкусное». Но мозг решительно отказывается это самое осмысленное выдавать, потому что… «Интересно, а Петя вкусный?» Блять. Он молится, чтобы щёки в этом свете не выглядели такими красными, какие они, наверняка, есть. Извращенец. — Ну по вкусу оно мне тоже нравится, — Гуменник слабо улыбается и, кажется, смеётся. Илья хочет провалиться под землю. — Я больше про эстетику и культуру. — А… — всё, на что хватает Малинина. — Может за… за знакомство? Олимпиаду? — он легко поднимает бокал. Лучше он ничего не придумает. — Ну за знакомство так-то поздно, я за тобой уже давно слежу, — Гуменник широко улыбается и разворачивается корпусом к нему, не выпуская из рук бокал. А у Ильи сердце удар пропускает. Пётр за ним следит. Следил. Как долго? Одёргивает себя, потому что воображение улетает куда-то слишком далеко. Конечно следил, о нём же пишут лет с четырнадцати. Ничего более. — Будем, — он подносит бокал ближе. — Что мы будем? — Малинин непонимающе хлопает глазами, прикасаясь к чужому фужеру. Лёгкий звук касания стекла о стекло. Приятный, многообещающий звон. — Так говорят в России, когда пьют, — Пётр пожимает плечами, чуть отстраняясь. — Не знаю, что это значит. Илья подносит холодное стекло к губам, и бокал приятно касается языка, пропуская внутрь практически не терпкий, немного кислый, лёгкий напиток с настойчивым цветочным привкусом. Он прикрывает глаза, перекатывая миллилитры на языке, сглатывает, чувствуя, как напиток приятно-знакомо горячит горло, а внутри будто распускается что-то новое, свежее. Вино сегодня приходится очень кстати. Открыв глаза, Малинин натыкается на чужой взгляд напротив. Пётр смотрит тяжело. Будто пытается просверлить в нём дыру, раскрыть его изнутри и запечатлеть на собственной сетчатке навсегда. Когда он заглядывает в чужие глаза, Гуменник улыбается и мгновенно меняется в лице, возвращаясь к своему вечно спокойному выражению. — Вкусное? — спрашивает он, и язык проходится по губам, собирая оставшиеся капельки напитка. А Илье становится ещё хуже, потому что так неимоверно хочется самому слизать вино с этих губ, что где-то внизу так приятно-больно тянет. Чужая коленка легко касается собственного бедра и кажется, что у него температура, потому что место будто огнём жжёт. Хочется больше. Хочется просто касаться. — Да, — просто отвечает Малинин, отпивая ещё один глоток. Потому что это должно помочь. — А какой напиток, по-твоему, честный? — решает всё-таки вернуть диалог хоть в какое-то русло, потому что ему надо переключиться, иначе он снова начнёт думать о случайном прикосновении. О тех миллиметрах кожи, которые сейчас касаются Гуменника, хоть и через ткань. Чёрт, он бы ушёл дрочить в туалет хоть сейчас, чтобы стало хоть немного легче, но оставить Петра одного просто невежливо. — Водка, — парень пожимает плечами. — Я ни разу не видел, чтобы водку пили с теми, кто неприятен. Кроме, разве что, поминок. Водку пьют с друзьями. С близкими. За водкой делятся историями, ну или создают новые. Но всегда с теми, с кем хорошо. Илья думает, что с Гуменником он бы выпил водки, потому что именно с ним приятно. И не только выпил бы, потому что с Петром хочется всего, что угодно. Его просто хочется. Поцеловать его губы, слизывая чуть горьковатый, режущий рецепторы привкус спирта. Повести языком по чужим зубам. Почувствовать сильную, лишающую возможности дышать руку на собственной шее. И снова выпить. Желательно на брудершафт, чтобы снова впиться в чужие губы поцелуем. Интересно, а если он предложит, Гуменник согласится?.. В кармане снова противно вибрирует телефон, разрушая что-то неуловимое, интимное, трогательное, что зародилось между ними. Оно рвётся так резко, что Малинин проклинает привычку не ставить на беззвучный. Под чужим тяжёлым, вопросительным взглядом достаёт телефон, будто идёт на плаху. Открывает сообщения. Михаил. — Шайдоров и остальные ещё задержатся, — констатирует он, не смотря в глаза напротив, потому что кажется, что он полностью разрушил момент. — Говорит заказать бутылку вина, чтобы не было так скучно ждать, — он показывает Петру экран телефона, будто извиняясь. — Можем заказать водки, если хочешь, — он пытается отшутиться, многозначительно дёргая бровями, но выходит какой-то странный полунамёк, потому что Гуменник пытается спрятать собственную улыбку. Чёрт. — Ну раз говорит, — Пётр отвлекается от его лица на какую-то бумажку, где написаны бесчисленные названия вин, и Илья почти жалеет, что потерял контакт зелёных глаз. — Ты разбираешься в вине? Илья совсем не разбирается. Но внутри разгорается желание выпендриться, показать свою экспертность хоть в чём-то, поэтому он забирает у Гуменника винную карту, принимаясь почти с профессиональным видом её изучать. Очков не хватает, ей богу. По всей видимости, его неуверенность тяжелой дымкой разносится по всему заведению, и рядом, как назло, тут же оказывается симпатичная официантка. Хотя рядом с Петром язык не поворачивается назвать её симпатичной, потому что по близости с богами красота смертных меркнет. По крайней мере, так кажется Илье, когда он видит напротив заинтересованный, чуть подёрнутый дымкой взгляд. Цвет глаз совсем не видно, потому что в этом свете кажется, что зрачки расширены настолько, что полностью занимают радужку. Кажется. Малинин ещё несколько секунд упорно вглядывается в винную карту под сосредоточенный взгляд девушки и громкий, быстрый стук собственного сердца, пока не сдаётся окончательно: — One more of the same, please, — на выдохе говорит он, легко стуча по полупустому бокалу. — А bottle, — вторит ему голос рядом. Илья ловит неловкую улыбку напротив, и почему-то так неимоверно хочется ответить своей лучезарной. — Так дешевле, а всё равно ещё сидеть, — Пётр пожимает плечами. — Не против? — Okay, — Малинин кладёт меню на стол. Сердце, зашедшееся в бешеном ритме от бессмысленного волнения, начинает биться всё медленнее. И почему он вообще так беспокоится?.. А внутри разливается что-то неясное, умиротворяющее, мучащее, заставляя тело приятно расслабляться, когда он одним глотком допивает собственный бокал. Почти синхронно с Петром. Они молчат, но это молчание ощущается так приятно и правильно, что Илье хочется провести так вечность. Не так, как во время прогулки. Пётр явно о чём-то задумался, а его рука неосознанно, случайно ложится на собственное колено. Наполовину на собственное, потому что длинные пальцы покоятся на бедре Малинина, который не смеет лишний раз вздохнуть. Чтобы не напугать. Чужое касание настолько приятно, что он просто не представляет, как смог бы выдержать, если бы касания были подобны его тем, что приходят к нему во снах. Он бы определённо сгорел. Он бы стал жидким металлом, потому что температура рядом с Петром определенно достигала тысячи градусов. Пока Гуменник думает, Илья просто смотрит. Изучает, запоминает, как двигаются под кожей мышцы, когда в голове всплывает явно что-то приятное. В этом свете глаза так по-особенному мерцают, отражая пляс зажжённых свечей. Как он хмурится, когда что-то огорчает. Хотя это он запомнил давно, ещё в первый день, неосознанно ловя каждую чужую эмоцию. Как школьница, впервые влюбившаяся в мальчика. Хотя именно ей Илья себя и ощущал. Через минут десять им приносят бутылку, ставя её в ведро со льдом, предварительно разливая желтоватую жидкость. Когда только подходит официантка, Гуменник отмирает. Будто выходит из транса, а лёгкие морщины на лбу разглаживаются. Он благодарит девушку, поднимая бокал. — За наши будущие победы, — произносит он. Илья сам не знает, почему, но между ними будто что-то рушится, потому что его, наконец, расслабляет. Они говорят. Обо всём: о детстве Ильи, о планах Петра, о любимых песнях, фильмах, книгах. О том, что Малинин неимоверно хочет исполнить-таки несчастный четверной аксель на мировом льду. О том, что он скучает по своим кошкам, а Пётр — по семье. И парень практически забывает тревожащие его мысли, забывает, что они в людном месте, что они — спортсмены, к которым приковано мировое внимание. Потому что сейчас они — просто Илья и Пётр, которые не могут перестать говорить, смеяться, делиться друг с другом чем-то личным. Ему так неимоверно хорошо, что хочется остаться в этом мгновении навсегда. Вино пьётся довольно быстро, и Малинин даже не замечает, как выпивает уже третий бокал, после которого алкоголь в крови начинает чувствоваться. Чувствоваться приятно, потому что движения становятся медленнее, размереннее, вокруг будто бы становится ещё жарче, а Гуменник с каждым выпитым глотком — чуть ближе. Они говорят, кажется, о семье, когда Илья замечает, какие же у Петра красивые губы. Как они медленно тянутся к бокалу, вытягиваясь в тонкую трубочку. Как они обхатывают стекло, как язык прижимается к нижней стенке бокала, а жидкость бледно-жёлтого цвета втекает внутрь. Одна капля срывается с края губ, стекает по подбородку, медленно бежит по линии нижней челюсти, на секунду застывая, прежде чем перетечь на шею. Малинин следит за ней, не скрывая собственного интереса и даже не пытаясь отвести взгляда. Чуть приоткрывает рот. Капля бежит ниже, оставляя влажную дорожку. Илья будто даже подаётся вперёд, потому что неимоверно хочется облизать мокрый след, оставив собственный поверх него. Почувствовать смешанный с Петром вкус вина на своём языке, вдохнуть его запах, прикоснуться к нежной шее. Капля следует ниже, скрываясь за воротом футболки, а лёгкий винный след продолжает блестеть в свете трепетающего пламени. Малинину кажется, что он падает. Падает, падает куда-то глубоко и низко, потому что внутри поднимается огромное, вязкое и тёплое, которое захлёстывает с головой. Голову кружит до звёздочек, до шума в ушах. Он чувствует, будто проваливается под землю сквозь огромную трещину, которая поглощает его с головой. Между ног неимоверно жмёт, накатывает безумным жаром, и Илье кажется, что он с ума сойдёт, если сейчас же не прикоснётся к собственному члену. Прямо сейчас. Гуменник заполняет всю голову, становится его наваждением, проникает в каждую клеточку тела, выбивая любые другие мысли. Буквально въедается под кожу теплом руки на его бедре, которого катастрофически недостаточно. Руки, пальцы которой поглаживают кожу под джинсовой тканью, медленными кругами проводя по грубому материалу. Резкий голос прорезает воздух, заставляя вздрогнуть, и Илья, к сожалению, узнаёт его. Тепло на бедре пропадает слишком внезапно, а Малинин почти стонет, потому что он решительно не хочет, чтобы этот момент прекращался. Он не хочет видеть никого кроме Петра. Желательно между своих ног. Чёрт. Михаил с компанией здоровается, подходит, садится куда-то в середину, и пришедшие с ним рассаживаются за стол. Илье кажется, что он уже пьян, он не различает даже чужих лиц, потому что все кажутся ему одним и тем же человеком. Ему без разницы. Он не хочет общаться, разговаривать, контактировать, потому что единственное, чего он сейчас действительно желает — коснуться Петра, вдохнуть его запах, впитать его на кончик языка. А тот, кажется, вовсе перестаёт его замечать, переключившись на общий разговор, и Малинину немного обидно. После пары ответов невпопад на чьи-то вопросы с ним вовсе перестают пытаться заговорить, но сейчас так всё равно, что о нём позже будут думать какие-то люди. Он хочет, чтобы Гуменник полностью сосредоточился на нём, он хочет стать центром его мира прямо сейчас, иначе он умрёт прямо здесь, растечётся лужицей в водосток. Но тому всё равно. Они пьют за победу Шайдорова. Один раз, два, три. Гуменник смотрит на него каждый тост как-то слишком вопросительно-взволнованно, а Илья даже не поворачивается в его сторону, пытаясь уловить нить общего разговора и абсолютно игнорируя адресованные ему молчаливые запросы-укоры. Нить не ищется, но он пытается делать заинтересованный вид, потому что повернуться к Петру сейчас смерти подобно. Раззадоренное воображение рисует картинки, в которых он прямо в этот момент медленно сползает со стула, оказываясь под столом. Встаёт коленями на твёрдый пол, чуть ёрзая и пытаясь найти нужное положение. Кладёт руку на правое бедро, медленно ведя по хлопковым брюкам от колена к члену. Ловит сверху резкий вдох посреди обычной реплики, отчего лёгкая улыбка трогает губы. Он чувствует жар чужого тела, когда проводит рукой по твёрдому члену сквозь одежду. Чувствует, как мышцы бёдер сокращаются из-за его движений и практически слышит ускорившееся сердцебиение. Улыбается. Ноги разводятся шире, будто приглашая. Аккуратный скрип ширинки, вероятно, даже не слышен в общем гомоне, но в ушах разносится ярким громом посреди безоблачного дня. Илья расстёгивает пуговицу на штанах, вдыхая приятный запах. Орехово-фруктовый, как от тех свечей. Или не свечей?.. Пальцы пробираются под одежду, сдвигая край чёрного нижнего белья и высвобождая красивый член. Пальцы проходятся по стволу, и смех сверху становится рваным, неестественным. Илья обводит солоноватую головку, слизывая выступившую смазку, обхватывает кольцом губ уздечку, продолжая слегка давить языком на гладкую кожу. Рука резко впивается в волосы, оттягивая их у самых корней. Прижимает вниз, когда он проводит по стволу, заставляя упереться носом в лобок и поперхуться слюной, закашляться, не выпуская член изо рта. Его немного отпускают, но лишь затем, чтобы дать подняться выше, а потом снова прижать ниже. Гуменник, кажется, с кем-то разговаривает, но Малинин слышит дрожащий голос и прерывистые, нечёткие звуки. Бёдра идут вверх, и член глубже упирается в горло. На глаза наворачиваются слёзы, потому что он буквально не может дышать, но как же ему хорошо. Под столом. С членом во рту. Владея безраздельным вниманием Петра. — Илья, всё в порядке? — его, кажется, тормошит за плечо кто-то сидящий слева. — Мы сейчас планируем поесть, а потом пойти в караоке, ты с нами? Малинин несколько раз зажмуривает веки, пытаясь прогнать картинку, отпечатавшуюся на сетчатке глаз. Отпечатавшуюся перманентно. Не помогает, потому что каждый раз в темноте перед ним — Пётр. А в горле першение, ощущение чего-то твёрдого на дальней стенке. — Да, хорошо, — он пожимает плечами, больше ради приличия накладывая себе в тарелку пару брускетт с общей тарелки. Надкусывает абсолютно безвкусный хлеб, запивая кислым вином. Кажется, им сменили бутылку, и этот сорт уже бьёт по горлу, заставляя слегка скривить губы от неожиданности. Предыдущее было определённно лучше. А желание опуститься перед Гуменником на колени никуда не исчезает даже после двух глотков ислючительно яркого вина. Они собираются уходить только спустя два часа бессмысленных диалогов, еды и чуть меньше десятка бутылок вина. Малинину так неимоверно хочется домой, запереться в номере и несколько раз кончить под душем, представляя, что рот Петра на его члене, но он обещал присоединиться. Обещал. Сука, лучше бы просто молчал, потому что его, кажется, разорвёт от переполнямых эмоций. Они выходят на улицу, где сумерки уже спустились на город. Старинные здания постепенно меркнут, освещаемые одинаково-жёлтыми электрическими фонарями, позволяя выделяться на фоне красивой ахитектуры новомодным, ярким неоновым вывескам клубов и баров. Вокруг куда-то бегут, идут, ползут люди, лишь ругаясь на толпу, что так неудачно встала посреди узкой итальянской улочки. — Мне посоветовали отличный караоке-клуб здесь, совсем недалеко, — командует Михаил на правах виновника торжества. — Я, наверное, тогда пойду, — Гуменник, стоящий по правую руку от Ильи, как-то неловко машет остальным, делая пару шагов по мощёной мостовой. — What does it mean, пойдёшь? — Малинин приподнимает брови. — Ну, меня не приглашали, — Пётр разводит руками, как бы извиняясь. — Значит, я приглашаю, — Илья умудряется поймать пальцы Гуменника своими и тянет его на себя, из-за чего тот буквально падает ему в руки, спотыкаясь о камни и чуть не сбивая Малинина с ног. Когда Илья чувствует, что Пётр легко обхватывает его за поясницу и утыкается носом в шею, он готов застонать во весь голос, потому что чужое касание собственной кожи на холодном воздухе ощущается подобным извержению вулкана. Хотя бы по температуре, потому что оно неимоверно жжёт кожу. Когда Гуменник буквально всем телом прижимается к нему, пытаясь найти равновесие, ему кажется, что он чувствует чужой твёрдый член своим бедром, и невольный, тихий стон слетает с приоткрытх губ. Потому что собственным, определённо твёрдым он прямо сейчас трётся о чужую ногу. Он не дышит, глядя в помутневшие глаза напротив. Буквально в тридцати сантиметрах. Илья резко отталкивает Петра, отшатываясь от него как от прокажённого. Пытается дышать, а в глазах — испуг. Первородный, почти животный страх. Это было слишком близко. Почти интимно. Шумная компания, кажется, даже не замечает их заминки, направляясь дальше по улице. И он наконец-то рад, что всем на него абсолютно всё равно. До места добираются минут за десять. Малинин не догоняет их, предпочитая плестись где-то в конце рядом с Гуменником, который бредёт с задумчивым лицом, засунув руки в карманы. У него в голове, очевидно, происходит какой-то мыслительный процесс, доступный лишь ему. Важный, судя по потерянному взгляду. Вывеска караоке-клуба резко отличается от других выполненных в историческом стиле табличек, и Илья думает, что розово-голубой неон здесь совсем не подходит. Чувствуется что-то чуждое. Инородное. Он заходит предпоследним, ставя ногу на железную ступеньку, ведущую в полуподвальное помещение. Тело резко прошибает будто электрическим разрядом, голова начинает кружиться, и он хватается за железные перила, чтобы не упасть. Внутри скручивается тугой узел. Пульс зашкаливает, а он почти невидящим взглядом смотрит на дверь, за которой только что скрылся последний человек. Отчего-то осознание необратимого, бесповоротного накрывает с головой. Что-то должно произойти. Здесь. Руки касаются холодные пальцы, жгущие огнём. Ему в глаза заглядываются обеспокоенные зелёные, а что-то приятное касается талии, поддерживая. Илья отвечает взглядом, пожимая плечами. Всё, мол, в порядке. Отряхивает чуть запачкавшуюся куртку, поправляет волосы и проходит в заведение. Дыхание Гуменника следует за ним незримой тенью. В клубе тяжело. Густой кальянный дым клубится под потолком в сиянии белых ламп, с трудом пробивающих свет через плотный туман. Илья закашливается, потому что резкий запах химической табачной пропитки бьёт в нос, и приходится вдохнуть ртом. Ему машет рукой расплывчатый силуэт, и они следуют в указанном направлении, подходя к двери в отдельную комнату. За дверью открывается довольно большое пространство с парой диванов и огромными колонками на стенах. Наверняка, мощными. И громкими. Громкое не хочется. Конечно, всё в модном неоне. Илья ловит себя на мысли, что стоило, наверное, уйти в номер вместе с Петром. То есть уйти с ним в Олимпийскую деревню, разойдясь по своим номерам. Чёрт, не то, совсем не то. Но не уходит. На песни сразу выстраивается целая очередь, а Малинин лениво, почти без интереса просит поставить себя куда-то в конец второго круга, потому что настроение близко к меланхоличному. Он заказывает ещё бокал вина, плюхаясь на самый дальний от колонок и телевизора диван, потому что не любит громко. Илья обожает звук ревущих трибун, но это совершенно не то же самое, что бьющая по ушам клубная музыка вкупе с не самым лучшим исполнением. А учитывая состояние некоторых ребят исполнение обещает быть точно не профессиональным. Он сразу же направляется к одиноко стоящему небольшому диванчику в углу. Прикрывает глаза, принимая расслабленную, немного развязную позу. — Я составлю компанию? — рядом опускается тот, на кого ему даже смотреть не нужно, чтобы идентифицировать. — Конечно, — Малинин приоткрывает глаза, слегка поворачивая голову. — Всё-таки я пригласил, — он играет бровями, легко смеётся, но голос почему-то просаживается на октаву ниже, приобретая хрипловатый оттенок. — Ваш заказ, — Гуменник протягивает ему один из бокалов, что он держит в руках. Илья принимает его, ждёт, пока Пётр откинется на мягкие подушки спиной, и приподнимает фужер, вопросительно глядя на Гуменника. Тот прислоняет стекло к стеклу, и резкий звон красиво разносится эхом в тишине переговаривающихся голосов, потому что с оборудованием всё ещё возятся. Они просто смотрят друг на друга, когда кто-то радостно вскрикивает, наконец находя нужный провод. Когда из колонок начинает звучать громкая музыка. Когда к ней добавляется чужое, довольно не умелое пение. Илья буквально не может оторвать глаз от чужих напротив, они будто играют в молчаливую игру на выдержку, и он определённо не выйдет из неё проигравшим. Наклоняет голову на бок, изучает, проверяет. Чувствует напряжение между ними. А Пётр просто смотрит. Смотрит так просто, открыто, не скрывая лёгкой чертинки в глубине чёрных зрачков. Размазанно, развязно. Практически… желанно? Илья легко дёргает головой, стряхивая с себя эту мысль. Они пьют. Прямо так, не разрывая зрительного контакта. Малинин лишь боковым зрением видит, как двигаются губы Гуменника, и почти не завидует хрупкому стеклу. Почти не жалеет, что они сейчас не одни. Почти. Как же безбожно он врёт самому себе, потому что рука бессознательно оглаживает собственное бедро опасной близости к члену. Малинин не выдерживает напряжения, и всё-таки отводит взгляд, стыдливо уводя глаза куда-то в сторону горящего последними строчками текста телевизора. Но от него самого взгляд совсем не отводят. Исполнитель песни сменяется, и Илья мысленно отмечает, что у этого получается гораздо лучше. Поют что-то отдалённо знакомое, английское, лиричное, хоть и довольно тяжёлое. «Такое обычно Петя слушает», — проносится в голове. Улыбается краешком губ и невольно вслушивается в текст, расфокусированно смотря куда-то вдаль. Кажется, что-то про любовь. Или про секс. Нет, определённо про секс. Воображение отказывается останавливаться, потому что «Петя» и «секс» в мыслях оказываются как-то слишком близко, сливаются воедино и отдаются такой приятной волной по всему телу, что его, кажется, даже легко передёргивает. Он буквально видит себя целующим Петра в какой-то узкой кабинке случайного туалета, прижимающим его к серой стене. Стоящим перед ним на коленях на холодном, кафельном полу с членом Гуменника в руках. А ещё лучше во рту полностью, так, чтобы влажная, гладкая головка упиралась в горло, ощутимо давя на корень языка. Берущим ещё глубже, утыкающимся носом в гладкую кожу лобка. — А ты бы так смог? — его вырывают из собственных мыслей резко, обжигающим шёпотом около самого уха, отчего хочется застонать в голос, потому что мурашки бегут по всему телу. — What? Как? — сердце начинает колотиться быстрее, потому что он что, озвучил всё, о чём он думал? Или Гуменник умеет читать мысли? Определённо умеет, иначе почему он так близко, почему его губы почти касаются уха, а тёплое дыхание ощущается на мочке? Это сводит с ума, и Малинин даже не обращает внимания на слишком громкую, бухающую музыку. Он будто где-то далеко. Определённо у входа в Рай, потому что Пётр всё ещё рядом. — Ну, как в этой песне. Секс на одну ночь, — уточняет парень. — А ты предлагаешь? — слова вылетают изо рта быстрее, чем успевают хоть как-то осмыслиться полупьяным мозгом. Малинин замирает, не смея пошевелить ни единым мускулом, как только понимает, что только что сказал. Почти не дышит. Потому что картинки приобретают всё более чёткие, реалистичные очертания, от чего член в штанах реагирует приятно-одобрительно. — Да нет, почему… — Гуменник, кажется, смущается, потому что тело заметно напрягается. Каждый мускул. Он открывает рот, чтобы продолжить, но Илья перебивает: — Мнеснилосьчтомыпереспали, — буквально на одном дыхании, почти свистящим шёпотом в одно слово произносит Малинин. Выдыхает, поворачивается в бок, выпивает одним глотком добрую половину винного бокала и вновь возвращается к зелёным глазам. Смотрит с вызовом. Потому что Пётр сам зашёл на опасную территорию, а у Ильи в голове рушатся все возможные мосты, ведущие к отступлению. — Что? Я не понял, ты слишком быстро говоришь, — а по глазам-то видно, что всё Гуменник понял, потому что огонёк в отблесках зрачков становится ярче. — Мне снилось, что мы переспали, — спокойно, с расстановкой произносит Малинин, буквально смакуя каждое слово на языке. Вертит его на кончике, прежде чем выпустить в мир. — И не раз. Ставит точку. Потому что терпеть это разрывающее желание просто невозможно. Либо пресечь на корню, что уже невыполнимо, либо дать ему логичное продолжение. Тело ноет, буквально умоляет о втором варианте, и Малинин, даже не особо пытаясь скрыть свои действия, засовывает руку в карман, поправляя налившийся кровью и так не удобно упирающийся в ширинку член. Взгляд глаза в глаза. И зелёные напротив неотрывно следуют за рукой. Он понимает, что ему должно быть стыдно, что он должен буквально сгорать от смущения, и внутри действительно кипит, потому что страх смешивается с сильнейшим желанием, превращаясь в вязкую, склизскую жидкость, что разливается по внутренностям, скручивает их в тугой узел. Он знает, что кончики пальцев предательски подрагивают, но пытается придать лицу невозмутимость. Хоть и сам не особо понимает, чего хочет этим добиться. — Мне, считай, тоже, — прилетает с другой стороны, и весь образ рушится, потому что Малинин глупо открывает и закрывает рот, а брови ползут наверх. — Помнишь, в раздевалке, когда ты потерял телефон перед произвольной? Ты тогда сказал, что я веду себя странно. А я залип на тебя и… — Петя запинается, кажется даже краснеет, и Илья думает, что он видел всё, потому что такого неловкого, смущающегося Гуменника даже вообразить не мог. Хотя воображал он многое. — Ну, в общем, представлял всякое. А потом мне снилось почти каждую ночь, — он разводит руками, немного теряясь. А затем ладонь оказывается на бедре Ильи, и у него кружится голова то ли от выпитого, то ли от того, что вся кровь резко меняет своё направление от мозга к члену. — И что ты представлял? — голос у Малинина хриплый, почти неслышный на фоне громкой музыки. Пётр наклоняется ближе, будто случайно задевая губой чувствительный хрящик. Малинин вздрагивает всем телом. Гуменник открывает губы, но не говорит ни слова, просто вдыхает чужой густой, тяжёлый запах, а у Ильи от этого дыхания всё внутри сжимается до размера атома. — Тебя. Тебя на коленях перед собой. То, как я тебя целую. Тебя раскрытого передо мной. Себя внутри тебя. И… — чувствуется, что эти слова даются Петру нелегко. Рвано. Слишком часто дышит. Неловко, но Илью всего жаром обдаёт, потому что слышать такое от другого человека как минимум неловко. Не помогает и то, что чужая рука легко ведёт через ткань по внутренней стороне бедра, останавливаясь в паре сантиметров от мошонки. — Петь, fuck me please, — тихо, почти на выдохе, полушёпотом. Он наклоняет голову, прижимаясь к взмокшим от жары в помещении — или его собственной — волосам. Говорит куда-то в пространство. —Хоть right here, я так больше cant't, пожалуйста, у меня нет сил это терпеть, please, трахни меня, — почти умоляюще, с такой надеждой, смотря в глаза напротив, которых — сомнение. — У тебя завтра утром самолёт, ты go away, и мы не увидимся ещё долго, а когда увидимся — we’ll forget, это ничего не значит. Но сегодня я хочу кончить под тобой. И Илья понимает, что он, скорее всего, об этом пожалеет, но от рваного дыхания уткнувшегося ему в шею Петра хочется кричать, забыть обо всём, потому что обычный человек не может столько чувствовать. Он понимает, что пожалеет, потому что что-то внутри зудит, свербит, когда он говорит, что это ничего не значит, но сейчас это кажется таким неважным. Он хочет быть прижатым к ёбанной стене, хочет стоять на коленях с членом Петра в горле, хочет слышать и чувствовать шлепки чужого тела о собственную кожу, хочет ощущать, как он медленно сгорает, плавится, превращается в пар в сильных руках. Хочет видеть лицо Гуменника, когда тот кончит в него. Даже если об этом придётся жалеть всю жизнь. Малинин пытается встать, нетерпеливо тянет Петра за руку, но тот не двигается ни на миллиметр, продолжая смотреть своим ужасным, нечитаемым взглядом. Илье кажется, что он сейчас расплачется как истеричная, избалованная девчонка, если не получит хотя бы немного Гуменника себе. А тот просто сидит и смотрит. — Let‘s go, please, — почти хнычет. — Ты же тоже этого хочешь. — Скажи номер своей комнаты, — отвечает спокойно, будто обдумывая каждое слово. — Какой комнаты? — слегка привставший Малинин падает обратно, и в области паха резко становится крайне некомфортно из-за перемены положения. — Своей комнаты в Олимпийской деревне, — медленно, пытаясь собрать все крупицы самоконтроля отвечает Пётр. — Мы сейчас аккуратно уйдём отсюда. И я приду к тебе через час, договорились? Через час. А что будет через час? Гуменник просто придёт и… всё? Как вообще это будет? А что, если он просто хочет отвязаться от Ильи? Вопросы роятся в голове, заставляя начать сомневаться и в собственном решении. И это сомнение буквально отравляет его изнутри, разъедает, убивает, потому что он так боится упустить то хрупкое, что появилось между ними. Так хочет стать ближе к Пете. Хотя бы на одну ночь. — Я приду. Обещаю. Просто… мне нужно кое-что сделать, — пальцы скользят по скуле, заправляя выбившуюся кудрявую прядку за ухо. Малинин ластится к этой руке, и на душе становится настолько легче от прикосновения Гуменника, что от такой перемены становится немного страшно. — 505, — он верит. Безоговорочно верит, глядя в зелёные, такие красивые глаза напротив. — Хорошо, — Пётр кивает, проверяет что-то в телефоне и легко дотрагивается до тыльной стороне его ладони. — Пойдём? Малинин млеет, когда собственные пальцы оказываются в чужих, тянущих его в сторону двери. Он чуть тормозит, дотягиваясь до собственного бокала и выпивая оставшуюся часть залпом. На языке кислит, даже чуть горчит, но это сейчас так неважно, что он заливисто, абсолютно беспричинно смеётся, чувствуя себя невероятно счастливым. Господи, да он даже первому месту на Чемпионате мира так не радовался. На них, кажется, абсолютно не обращают внимания, и через пару секунд они уже стоят на улице друг напротив друга. Слишком близко для простых знакомых. Настолько, что Илья вновь чувствует приятный орехово-фруктовый запах. — Тогда… see you later? — Илья решается прервать густое, почти наэлектризованное молчание, отводя взгляд от глаз напротив. — Да, — Гуменник растягивает это слово, будто смакует, пробует на вкус. Хорошо бы и Петра попробовать на вкус. Малинин нехотя направляется к стоянке такси, которую заприметил через чужое плечо. Чувствует, что его провожают тёплым, тяжёлым взглядом и прячет улыбку в ворот собственной куртки. А Илья раньше и не замечал, что воздух на улице такой свежий, приятно-прохладный, лёгкий. Что ветер чуть треплет волосы, отчего коже лба немного щекотно, и он забавно морщится. А на душе будто расцветает новый, прекрасный цветок.

***

До деревни доезжает быстро. Суёт таксисту какую-то зелёную купюру, не особо разбирая, что именно достаёт из кошелька, потому что в голове так приятно пусто, будто мозг накрыла плотная пелена. Мужчина смотрит на него округлившимся глазами, резко вырывая деньги и засовывая их в какой-то чёрный чехол. Кажется, дал слишком много. Всё равно. Ноги не гнутся, когда он выходит из машины, обессиленными руками закрывая дверь. Не закрывается. Хлопает ещё раз, слишком громко, и таксист бы определённо отругал его за это, если бы Илья не отвалил ему кругленькую сумму. На него налетает порыв ветра, и по коже пробегают мурашки. Возможно, ему было бы холодно, но Малинину кажется, что он сейчас сгорит, потому что в голове заседает Петино «обещаю» так крепко, что, кажется, клещами не вырвать. Малинин думает, что он в какой-то симуляции, потому что до дверей он доходит как в тумане. Кажется, его кто-то окликивает, но он игнорирует чужие слова, летящие в спину. Потому что перед глазами лишь Пётр, резким движением руки нагибающий его через край матраца и входящий сзади. Так, что мышцы копчика напрягаются, подаются назад абсолютно неосознанно. Поднимается наверх. Наобум тыкает кнопку пятого этажа, практически на ощупь. Телефон легко вибрирует, и Илья буквально в секунду вынимает его из кармана, пока кабинка слишком, слишком медленно поднимается. @petr_og: Буду через 30 минут Малинин на секунду зависает. Палец нерешительно водит над буквами, не опускаясь на холодное стекло. Что пишут в таком случае? Нужно ли что-то вообще отвечать? Пишет: «Жду тебя». Стирает, потому что слишком откровенно и открыто, он будто навязывается. «❤️» — это уже совсем ни в какие ворота, он ведь не влюблённая школьница. В итоге ничего не отвечает. Ставит какую-то случайную реакцию на сообщение. Но улыбается как дурак. — Up or down? — чужой голос вырывает из собственного маленького мирка, и Илья растерянно поднимает глаза, переводя взгляд на большую чёрную цифру пять. — I’m getting off now, sorry, — быстро убирает телефон в карман и выходит, в считанные секунды добирается до собственного номера. Карточка в руке чуть дрожит, когда он пытается вставить её в паз. Дверь пищит красным трижды, прежде чем лампочка загорается зелёным и впускает Илью в комнату. Он захлопывает дверь чуть громче, чем нужно, прислоняется к ней спиной и медленно сползает вниз по гладкой поверхности, закрывая лицо руками, потому что с каждой секундой страх поднимается внутри рука об руку с желанием. И эта адская смесь бьёт в голову, смешиваясь с алкоголем, растекаясь негой по всему телу. Он не знает, куда себя деть в ближайшие полчаса, потому что просто сидеть и ждать кажется физически невозможным. Ждать Петра, который придёт исключительно для того, чтобы его трахнуть. Это даже звучит… Страшно? Возбуждающе? Илья не знает ответа на этот вопрос, но тело однозначно реагирует на второй вариант. Ему срочно нужно что-то выпить. А в номере так кстати есть мини-бар с маленькими бутылочками всякого алкоголя. Вино из зелёного стекла ощущается кисло на языке, обжигает отвыкшее горло, но чувствуется необходимостью, кислородом, без которого дышать сейчас просто невозможно. Маленькая бутылка отправляется обратно в холодильник, и Малинин выдыхает, прикрывая дверцу. Остаётся сидеть на ковре, сверля взглядом глухую серую железку. Какая-то часть его рационального включается так внезапно, что он аж вздрагивает. Ему наверное нужно помыться?.. Как минимум смыть с себя город и клуб. Потому что ощущение липкости на собственном теле раздражает. Подходит к чемодану, выуживая оттуда небольшой пузырёк. Илья смотрит на время — у него всего двадцать пять минут, чтобы немного заняться собой перед тем, как придёт Пётр. Гуменник всё ещё крутится в мыслях, когда резкие струи холодной воды бьют в грудь, заставляя вдохнуть. Глубоко и медленно. Он прикрывает глаза, проводит рукой по шее, чувствуя, как струйки воды бегут через пальцы. Почему-то так легко представить губы Гуменника на месте мягких прикосновений, а его язык — вместо ползущих вниз капелек воды. Невероятно легко вообразить, как его длинные волосы намокают под струями, приклеиваясь ко лбу и щекам, образуя странные, причудливые узоры. Пётр мог бы прижать его к пока ещё не запотевшему пластику кабинки, прислонившись к нему всем телом. Продолжить облизывать, выцеловывать шею, пока Илья бы млел под его прикосновениями, утекая в слив вместе с водой. Он бы даже хотел получить несколько отметин на память, желательно прямо посередине шеи, чтобы рассматривать их ещё несколько дней, и так всё равно, что в водолазке на него будет косо посматривать отец, потому что обычно он такое не носит. Он хотел бы принадлежать Гуменнику, полностью, безраздельно отдаться ему. Стонать его имя, пока прикосновения спускаются ниже. Рука Ильи неосознанно тянется к полувставшему члену, гладит по всей длине, чуть сжимая его у основания, задевая кончиками пальцев мошонку, отчего рваное дыхание срывается с губ. Волосы, кажется, немного намокают под струями воды, но Малинин даже не замечает, продолжая правой рукой ласкать себя, левой ведя по телу, оглаживая мышцы. Губы Петра скользят ниже, проходятся по ямочке над ключицей, и Илья вздрагивает, когда зубы прикусывают чувствительную кожу. Пальцы ведут по гладкой головке вставшего члена, растирая естественную смазку. Гуменник ведёт по рельефным мышцам, легко гладя, дуя, облизывая, а у Малинина внутри будто салюты взрываются от близости чужого человека. Такого нужного человека. Малинин ведёт по стволу быстрее, чуть задерживая руку, когда крайняя плоть прикрывает головку члена. В голос стонет, когда собственные пальцы на несколько секунд будто становятся чужими, а сквозь прикрытые глаза он видит тяжёлый, стыдный взгляд напротив. Ему так невероятно хочется почувствовать, как чужой член прижимается к собственной коже. Как он ощущается, когда трётся между ягодиц, вжимается к него, услышать, как стонет Гуменник рядом с его ухом, слегка откидывая голову. Самому податься назад, медленно двигая ягодицами, сводя Петра с ума. Илье кажется, что он сейчас поскользнётся и упадёт, потому что ноги предательски подкашиваются, когда рука ускоряется ещё сильнее. Он пережимает член у основания, не давая себе кончить с мыслями о члене Петра между своих ягодиц. Не сейчас. Пытается отдышаться, намеренно отсрочивая оргазм, хотя кончить хочется до судорог пальцев ног, потому что накопившееся за целый день возбуждение накрывает хуже любого алкоголя. Он должен сделать ещё кое-что. Сделать кое-что нужное, приятное и пугающее одновременно, но от одной мысли об этом сейчас в паху, в животе скручивается тугой узел, заставляющий косые мышцы сжиматься. Малинин открывает дверку кабинки, дотягиваясь до баночки с прозрачного цвета жидкостью. Вода из душевой лейки попадает на пол, и он другой рукой отворачивает её так, чтобы струи били в противоположную стенку, отчего мелкие капли мочат волосы, оседая на них крохотными алмазами. Бесцветная, с лёгким сладковатым ароматом жидкость капает на пальцы и пол душевой, потому что руки подрагивают. Он тихо ругается, ногой смывая пролитое в слив. Смазка на пальцах ощущается привычно и липко. Илья закрывает дверцы, ставит ногу на небольшой выступ и слегка наклоняется вперёд, заводя руку за спину, касаясь указательным пальцем плотно сжатых мышц. Заставляет себя расслабиться, пропуская палец внутрь, откидывая голову назад и приоткрывая рот в беззвучном стоне. Потому что собственные пальцы Петра так приятно ощущаются внутри, что хочется выть, плакать, кричать, лишь бы прикосновение не пропадало. Рука возвращается на член, двигаясь в быстром, рваном темпе, потому что одновременно трахать себя и дрочить себе же невозможно много. Невозможно сложно. Мысль о том, что он буквально растягивает себя для члена Петра, разливается по всему телу приятным теплом, концентрирующимися где-то около собственного паха. Она переплетается с почти реальным ощущением того, что вместо собственных пальцев в нём сейчас пальцы Гуменника. Это сносит крышу. Заставляет резко, но протяжно застонать, когда палец задевает головку. Малинин добавляет второй палец, и становится почти невыносимо туго, он останавливается, ожидая, пока болезненные ощущения пропадут. Концентрируется на прикосновении руки к мошонке, нежно трогая её, а затем сжимая, заставляя самого себя застонать в голос от резкого контраста. Почти задыхается, представляя, что собственная рука меняется на язык Гуменника, облизыващий ствол, посасывающий головку. Что Петя берёт в горло с пошлым, хлюпающим звуком слюны, стучит по его бедру, но Малинин игнорирует, глубже входя в него. Собственные пальцы двигаются в нём медленно, он слегка разводит их, морщась от возбуждающей боли. Входит глубже, надавливая внутри на простату, отчего его хорошенько потряхивает, и он не знает куда себя деть, хватаясь за полку, где стоят матовые баночки с наполовину израсходованными шампунями. Мысль о том, что в нём сейчас член Гуменника, заставляет кружиться перед глазами цветные спирали, открыть рот, протяжно простонав. По телу проходится приятная волна, накрывающая с головой подобно цунами. Он кончает, пачкая спермой дверки кабинки с именем Петра на губах. Мышцы бёдер дёргаются, пока белая жидкость течёт по пластику, а Илья пытается отдышаться, вынимая из себя пальцы. В голове такая приятная пустота, что Малинин не сразу слышит три коротких стука в собственную дверь.