Брошенный шут

Здесь нет времени. Здесь нет даже тьмы в привычном понимании — потому что тьма должна чего-то касаться, во что-то упираться. Здесь пустота настолько плотная, что кажется живой. Она давит на глазные яблоки, затекает в уши, оседает на языке горькой медной пылью. Иногда мне кажется, что я не сижу в ней, а плаваю, растворенный в этой бесконечной чернильной массе, и только стук собственного сердца — ускоренный, чужой — возвращает меня в реальность, заставляя снова осознать: я все еще здесь. Справа, всегда справа, — этот проклятый свет. Слабый, прямоугольный, он прорезает мглу, как скальпель. Стекло. Толстое, пуленепробиваемое, отделяющее их мир от моего. Я не вижу их лиц, только смутные тени, только блики на стеклах очков или линзах камер. Но я чувствую их взгляды. Они тяжелые, липкие, они ползают по мне, ощупывают каждый сантиметр этого тела, которое уже не мое. Они смотрят не на меня. Они смотрят на это. На результат. На ошибку. На тварь в банке. Среди них даже есть Он. Тот, кто обещал мне дом. Тот, кто обещал мне счастье. Я чувствую, когда он здесь. Воздух становится другим — тяжелым, маслянистым, он вливается в легкие, как отрава. Элиот. Он не просто наблюдает. Он смакует. Стоит чуть в стороне от остальных, руки сложены за спиной, голова чуть наклонена — как перед витриной с самым ценным экспонатом. Я для него не человек. Я — его шедевр. Его доказательство того, что можно сломать душу, но оставить тело работать. Иногда мне кажется, что он улыбается. Я не вижу лица, но чувствую эту улыбку — она впивается в меня, как игла под ноготь. Животное. Подопытный кролик. Так кролик чувствует себя перед вивисекцией? Когда ему в глаза светит лампа, а над головой склоняются люди в белых халатах, обсуждая, сколько он еще проживет после очередной инъекции? Только им не нужны мои органы. Им нужно мое страдание. Им нужно знать, выживет ли разум, если тело превратить в кошмар. Кто же я? Вопрос бьется в черепной коробке, как пойманная птица. Сначала громко, отчаянно. Потом тише, смиреннее. А теперь он просто царапается оттуда изнутри, тупым когтем по стеклу. — Кто я? — мой голос звучит сипло, рвано. Я не узнаю его. Он слишком низкий, с металлическим скрежетом где-то в грудине. — Кто ответит? Тишина. Они никогда не отвечают. Им это не нужно. Я больше не человек. Это осознание пришло не сразу. Сначала была боль — агония, разрывающая каждую клетку, когда химия вплавлялась в кости, когда плоть плавилась и собиралась заново в чудовищной пародии на форму. Потом было отрицание: «это пройдет, это сон». Теперь осталась только голая, ледяная правда. Я смотрю на свои руки — если это можно назвать руками. Сплетение металла и почерневшей плоти, длинные, неестественно выгнутые пальцы, которые сгибаются не в тех суставах. Я чувствую провода под кожей, чувствую, как сервоприводы гудят при малейшем движении. Это не тело. Это механизм, обернутый в мученическую плоть. Тюрьма, построенная из моей же боли. Почему? Это слово выжжено у меня в мозгу. Я перебираю свою прошлую жизнь, как четки, в сотый, в тысячный раз. Олли. Обычный парень. Мечты, страхи, смех. Я не был святым, но разве я заслужил это? Разве есть преступление, за которое полагается такая кара — быть стертым и собранным заново, как кукла из кусков? Я пытаюсь вспомнить их лица, тех, кто это сделал. Тех, кто подписал приказ. Того человека, что называл меня своим мальчиком, того, кто обещал мне счастье. Но память плавится, как целлулоидная пленка на огне. Я помню только страх. Всепоглощающий, липкий ужас, который затекает в горло, не давая дышать. Вдруг я чувствую, как что-то горячее пытается проложить дорогу по щеке. Слезы. Рефлекс. Остаток человеческой слабости. Но сухие протоки издают только резь, а из уголка глаза сочится какая-то мутная техническая жидкость, смешанная с сукровицей. Я провожу пальцем — металл царапает кожу на скуле. Я даже плакать нормально не могу. Даже это у меня отняли. Слезы больше не текут. Я всё выплакал. Было время — давно, в прошлой жизни — когда я плакал навзрыд, уткнувшись в подушку. Здесь я выл. Выл по-звериному, бился об эти стены, пока не сломал себе кости, а они срастались неправильно, криво, добавляя новые узоры боли. Я кричал, пока не сорвал голос до хрипа, а потом до беззвучного шепота. А потом просто замолчал. Внутри образовалась пустота. Не тишина, а именно пустота, где эхо вопросов угасает, не находя отклика. Я подползаю к стеклу. Холод пробирает до основания позвоночника. Я смотрю на своё отражение — и отшатываюсь. То, что смотрит на меня оттуда, из темноты, не имеет лица. Это маска, слепленная из боли. Глаза, которые когда-то были карими, теперь горят тусклым, нездоровым янтарем в глубоких впадинах. Кожа серая, натянутая на чужеродный каркас. Это лицо не мое. Это тело не мое. — Я не хочу находиться в этом теле, — шепчу я, прижимаясь лбом к ледяной поверхности. Лоб кажется моим, но сквозь кожу я чувствую пульсацию металла. — Я не хочу. Желание уйти — самое сильное, что я испытываю. Раствориться. Исчезнуть. Стереть эту реальность, как неудачный черновик. Но смерть, та самая, простая человеческая смерть, что приходит во сне или от болезни, закрыта для меня. Они постарались. Они вложили в меня слишком много, чтобы я мог просто взять и сломаться. Я пробовал. Я бился головой об пол, пока сознание не гасло. Но я просыпался. Всегда просыпался. Тело, чудовищное и сильное, не позволяло мне уйти. Оно регенерировало, затягивало раны, возвращало меня в этот кошмар, словно говоря: «Нет. Твоя мука — это и есть твоя функция. Сидеть здесь. Ждать. Страдать. Быть тестом. » Я отползаю обратно в угол, самую глубокую темноту, где даже свет из прямоугольника не достает меня. Я сажусь, обхватывая колени этими жуткими, длинными руками. Я сжимаюсь в комок, пытаясь занять как можно меньше места, пытаясь спрятаться от самого себя. — Я могу лишь сидеть здесь, — голос срывается на беззвучный шепот. Снаружи, за стеклом, тени начинают шевелиться. Запись пошла. Им снова нужно снять показания. А я смотрю в пустоту перед собой и пытаюсь вспомнить, как пахнет дождь. И не могу. Есть только запах озона, старой крови и страха. --- Боль. Это единственное, что осталось настоящим. Единственное, чему я могу доверять. Она течет по венам вместо крови, пульсирует в такт механическим сердцам, вживленным в грудь. Но это не та боль. Не та, что от игл и скальпелей. Под ней, глубже, там, куда не добрались их инструменты, живет другая. Старая. Знакомая до тошноты. Я помню удары молотка. Странно, правда? Среди всего этого кошмара — металла, проводов, химического жжения — мозг цепляется за самый обычный, человеческий ужас. Звук глухой, ритмичный. Не по металлу — по мясу. По мне. И лицо над собой. Размытое, но такое родное, что от этого родства хочется выплюнуть собственные зубы. Тот, кто должен был любить. Тот, кто должен был защищать. А вместо этого — молоток. Ремень. Кулак. Слова, которые бьют сильнее кулака. — Я люблю тебя, поэтому делаю больно. Ложь. Я сжимаюсь в углу, механические пальцы скребут по бетону, оставляя глубокие борозды. Где-то там, за стеклом, тени наблюдают, записывают, изучают. Им плевать. Им всегда было плевать. Я помню другие лица. Те, что улыбались, обещая хорошее место. Теплое. Безопасное. «Пойдем с нами, малыш, здесь тебе будет хорошо». И я шел. Потому что так хотелось верить. Так хотелось, чтобы хоть кто-то сказал правду. Но за углом ждали другие удары. Другие руки. Другие голоса, смеющиеся надо мной. — Смотрите, какой плакса. — Слабак. — Тряпка. А третий. Третий голос. Тот, что обнимал меня, говоря, что все ужасы и боли позади. Что у меня будет лучшее место. Лучшая жизнь. Без страха и боли. Что меня будут любить как родного сына. Но это была такая же ложь! Меня просто использовали. Для другого. Для другого ребенка. Для другого. Я был ненужен. Лишь тем, кто должен был принять боль. Для спасения другого. Я чувствую, как внутри поднимается что-то черное, липкое, оно заливает грудь, поднимается к горлу. Я был не сыном. Я был расходным материалом. Контейнером для страдания, которое должны были извлечь и перелить в кого-то другого. А когда я перестал быть полезен — меня просто… оставили. Нет. Меня продали. Элиоту. Потому что даже мое тело оказалось кому-то нужно. Просто не мне. Я закрываю глаза. Веки тяжелые, налитые свинцом и горем. Я не хочу быть слабым. Это слово въелось в меня глубже, чем любой химикат. Оно стало частью ДНК. Слабым быть нельзя. Слабых бьют. Слабых предают. Слабых запирают в бетонные камеры и превращают в чудовищ. — Я больше не хочу бояться, — шепот вырывается из груди с хрипом, похожим на предсмертный вой раненого зверя. Но я боюсь. Всегда боялся. Боюсь темноты, хотя живу в ней. Боюсь тишины, хотя она мой единственный собеседник. Боюсь лиц за стеклом. Боюсь себя. Этого тела. Этой силы, которую я не просил. Боюсь, что однажды дверь откроется, и войдут они — не в белых халатах, а те, первые. С молотком. С ремнем. С обещаниями, от которых тошнит кровью. Или те, кто лжет прямо в лицо, а после используют для спасения других. Я хочу спрятаться. Это детское желание вспыхивает во мне с такой силой, что на миг затмевает даже боль. Спрятаться. Забиться в самый темный угол, где никто не найдет. Где никто не тронет. Где можно стать маленьким, невидимым, просто исчезнуть. И тогда приходит оно. Самое страшное. Самое сладкое. Самое ядовитое. Воспоминание. Я маленький. Совсем маленький. Мне, наверное, года четыре. Ночь. Кошмар разбудил, вышвырнул из сна в липкий ужас. Я кричу, зову. И она приходит. Та, чье лицо я уже почти не помню, но помню руки. Теплые. Мягкие. Она садится на край кровати, прижимает меня к себе, гладит по голове, путаясь в мокрых от пота волосах. — Тише, тише, малыш. Я здесь. Все хорошо. Это просто сон. Никто тебя не обидит. Никогда. Я рядом. Я всегда буду рядом. Ее голос льется теплым молоком, запечатывая трещины в детской душе. Я зарываюсь носом в ее ночную рубашку, пахнущую чем-то родным, безопасным. И верю. Слепо, безоглядно, как умеют верить только дети. Верю, что никто не обидит. Что я в безопасности. Что есть в этом мире место, где меня любят просто за то, что я есть. Слез нет. Давно нет. Но внутри что-то рвется, скручивается в тугой, болезненный узел. Потому что это ложь. Все это ложь. Я распахиваю глаза. Темнота та же. Стекло там же. Тени за ним застыли, наблюдая за приступом. Я чувствую, как воспоминание душит меня. Не руками — объятиями. Оно обвивается вокруг шеи, сжимается, не дает дышать. Как змея. Удав, который душит не жертву, а надежду. — Где ты была? — шепчу я в пустоту, обращаясь к призраку, которого давно нет. — Где ты была, когда он брал молоток? Где ты была, когда они уводили меня в тот подвал? Где ты была, когда я кричал? Тишина. Она всегда отвечает тишиной. Никто не пришел. Никогда. Все обещания — просто слова, которые ветер уносит быстрее, чем боль успевает утихнуть. Руки, что гладили по голове, либо исчезли, либо превратились в те, что бьют. Любовь, которую обещали, оказалась товаром с самым коротким сроком годности. Доверие превратилось в гниль. Противную, скользкую гниль, которая пропитала меня насквозь, и теперь я сам чувствую себя гниющим изнутри. Я подтягиваю колени к груди, пытаясь стать тем маленьким мальчиком, которого когда-то обнимали. Но это тело не гнется так, как надо. Металл давит, провода натягиваются. Я не помещаюсь в свои собственные объятия. Я не помещаюсь в этот мир. Я не помещаюсь даже в воспоминания — они слишком велики, слишком остры, они режут изнутри осколками того, кем я был. — Слабые надежды, — голос срывается на беззвучный шепот. — Только ложь. И самое страшное — я все еще надеюсь. Где-то там, глубоко, под слоями боли, металла и химии, бьется крошечный огонек. Дурацкая, детская, безнадежная надежда, что кто-то придет. Что чьи-то руки обнимут по-настоящему. Что чей-то голос скажет правду. Что кто-то скажет, что я не просто тестовый вариант для спасения кого-то, а нужный ребенок. Нужный сын. Но тот, кто мог прийти, или умер, или никогда не существовал. А те, кто за стеклом, не обнимают. Они наблюдают. Они ждут, когда надежда задохнется окончательно. Элиот стоит среди них — я знаю, он все еще там. Он ждет этого момента. Ждет, когда последний огонек погаснет. Чтобы записать. Чтобы изучить. Чтобы использовать эту смерть надежды для следующего эксперимента. Я кладу голову на колени, сжимаюсь в комок там, где даже свет не достает. И шепчу в темноту, которая стала единственным домом: — Я не хочу больше верить. Это слишком больно. Но сердце — старое, человеческое сердце, которое они почему-то оставили — бьется в такт детскому плачу, который никто никогда не услышит. Оно бьется. Оно все еще надеется. И в этом самая страшная пытка — знать, что надежда умрет последней. Возможно, она не умрет никогда. Возможно , я буду сидеть здесь, в этой тьме, и слушать, как мое сердце шепчет: «может быть, завтра». Снова. И снова. И снова.