Ляшки такие вкусняшки.

Жан не мог вспомнить, когда именно это началось. Возможно, в тот первый день тренировки, когда Джереми, стряхивая пот после забега, встал в своей неизменной позиции – руки на пояс, спина прямая, солнце, пробиваясь через окно спортзала, освещяло его ноги золотистым сиянием. Это были не просто ляжки. Произведение искусства: мощные, с четкой линией мышц, но при этом мягкие на вид, с той предательской внутренней частью, которая белела, казалась такой недоступно бархатистой под короткими шортами. Каждый день становился испытанием. Моро ловил себя на том, что во время тактических разборов изучал не схемы на доске, а то, как ткань шорт растягивается на ляжках капитана, когда он наклоняется. Он отмечал малейшие детали: маленькую родинку выше колена, напряжение под кожей после интенсивного бега, то, как мускулы играют при каждом шаге. Это было патологическое, животное наблюдение. Внутри француза бушевала война. Рациональная часть кричала, что это его капитан, товарищ, почти святыня, которой можно только молиться и не в коем случае не трогать. Но другая часть, низкая и горячая, рисовала образы, от которых стыла кровь и вспыхивал огонь в низу живота. Брюнет представлял, как прижимается лицом к той внутренней мягкости, как вдыхает запах кожи, смешанный с легким ароматом мыла и пота, как оставляет на ней следы – сначала губами, потом зубами. Он видел себя в рабском поклонении перед этими ляжками, как перед алтарем. Честно говоря, с каждым днем, с маниакальным наблюдением за чужими, крепкими ногами, Жан ощущал, как собственный контроль, которым он когда-то давно гордился — тает, словно первый лёд, с приходом весенних дней. Свои чувства, потребности и как модно было сейчас говорить — фетиши, он осознал, принял и пытался сопротивляться. Проблема оставалась в капитане. Джереми оставался солнечным и беспечным. Он валялся на диване в общей комнате, одна нога закинута на спинку, другая свисала, открывая всю предательскую территорию. Он смеялся, ел фрукты, обсуждал планы, а ляшки были там – доступные, невинные, неосознающие своей разрушительной силы. Жан сидел в трех метрах, стискивая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и строил в голове целые кинематографические сцены своего падения. В ту ночь, когда все разошлись на выходные, терпение достигло точки кипения. Тишина в общежитии была густой, лишь слышно было, как Нокс перебирает страницы книги, лежа на ковре в гостиной. Блондин был в безразмерной футболке и коротких шортах, которые и так задрались, когда он слегка потянулся, пытаясь размять конечности. Внутренняя сторона ног – белая, гладкая, манящая – была выставлена, как на витрине. Жан стоял в тени коридора, в тот момент в нём что-то оборвалось. Все аргументы, все страхи, логика превратились в белый шум. Осталась только потребность, ясная, острая. Шаги Моро по паркету были быстрыми и решительными. Джереми только начал поднимать голову, когда раздался щелчок переключателя – свет в гостиной погас, оставив только тусклое сияние уличного фонаря за окном. — Жан? Что.. Слово Нокса оборвались, когда брюнет резко опустился на колени, разворачивая юношу с живота, на спину. Движение было не плавным, а каким-то механическим, заряженным всей месячной подавленной энергией. Он схватил правую ногу капитана выше колена – кожа была теплой, живой, мускул напрягся под пальцами – француз закинул ее себе на плечо, предварительно разместившись между ними. Позиция была почти унизительно открытой. Джереми издал короткий звук, похожий на шокированное «ох», когда дыхание Жана, горячее и тяжелое, коснулось кожи. Француз не говорил. Не мог. Мозг был очищен от слов, заполнен только диким приказом из глубины сознания. Попробовать на вкус. Он видел ляшку так близко, что мог разглядеть каждую родинку, тонкий волосок, малейшую рябь на поверхности. Первое прикосновение было губами. Просто плоть к плоти, в самом центре внутренней мягкости. Джереми вздрогнул. Жан почувствовал этот толчок под своей щекой и замер на секунду, вдыхая запах – чистый, с оттенком хлопка, мятного геля для душа. Затем губы начали двигаться. Это не был поцелуем в обычном понимании. Исследование, поклонение, владение. Он покрывал кожу медленными, влажными прикосновениями, двигаясь от колена вверх, к запретной области. — Ж.. Жан!!? Что ты творишь? — голос Джереми был разбитым, не своим, смесью шока и чего-то еще, что парень не мог идентифицировать, да и не собирался. В ответ Моро лишь усилил давление. Рука, которая держала ногу, начала массировать мышцы, пальцы впивались в упругую плоть. Губы стали более требовательными, открытыми. Брюнет начал использовать язык – легкие, плоские касания, которые оставляли мокрый, холодный след на горячей коже. Капитан не отталкивал. Он лежал на ковре гостинной, с забытой книгой, где то в стороне, тело было напряжно как струна, но блондин не сопротивлялся. Ладонь неуверенно опустилась на плечо Жана, не отталкивая, а скорее… пытаясь на ощупь осознать, что происходящее — реальность. Дыхание капитана стало чаще. Брюнет закрыл глаза, погрузился в ощущение, не осознавая, что сопротивление со стороны Джереми отсутствует. Кожа под губами была совершенной. Он представил, как мог бы оставить здесь след – легкую красноту от давления, след зубов, свой собственный знак. Свободная рука поднялась и коснулась другой ляжки, ладонь ощутила объем, силу под мягкой поверхностью. Он отодвинулся на мгновение, чтобы посмотреть. Серые глаза в полутьме были почти черными, голодными. Ляжка, которую он целовал, теперь влажная от дыхания и слюны, блестела в тусклом свете уличного освещения. Нокс смотрел на него снизу вверх, карие глаза были широко открыты, в них читалась полная потеря ориентации, а также нечто темное, зеркальное – отражение самого желания Жана. — Капитан. Мыслей хватило, лишь для того, чтобы позвать юношу самым хриплым баритоном. Моро приблизил лицо снова. Следующее движение было уже не просто поцелуем. Он открыл рот шире и прижал его к коже, почти захватив часть плоти, создав вакуум тепла и влажности. Он услышал, как Джереми глотнул воздух, как тело слегка подалось вперед. В этот момент пальцы француза, которые наконец добрались до своей цели, сжали кожу на обоих ногах, до покраснения. Брюнет мял кожу, гладил, не забывая покрывать каждый участок дрожащей плоти своими поцелуями. Жан не слышал ничего, кроме собственного сердцебиения, гудевшего в ушах, словно барабанная дробь перед самым важным пенальти в его жизни. Пальцы, обычно такие точные и уверенные на клюшке, теперь судорожно впивались в теплые, твердые мышцы ног, обнаженных под краем коротких спортивных шорт. Кожа под губами была мягкой, бархатистой, с легким привкусом некой сладости, или же это у Жана уже мозги вскипели. — Что ты делаешь?! — повторил свой вопрос Джереми, шок потихоньку отпустил, но тело напряглось, не в готовности к борьбе, а в парализующем недоумении. Одна нога была закинута на плечо Моро, обнажая всю длину от талии до колена — той самой ляшки, которая месяцами плясала в мыслях француза, мерцая в гостиной, на тренировке, в раздевалке, как проклятая, недостижимая цель. Жан не отвечал. Сознание отключилось, оставив только примитивный, животный импульс. Он снова прижался лицом к горячей внутренней поверхности бедра, почувствовал под кожей пульсацию, мурашки. Губы начали свой путь заново, будто прокладывая истоптонную дорожку — нежные, почти боязливые поцелуи у колена, затем более уверенные, с легким прихватыванием кожи, вдоль напряженной мышцы. Нос скользил по той же траектории, вдыхая этот сбивающий с толку запах, смешанный теперь с запахом собственной одержимости. — Жан, остановись… давай сначала поговорим — голос Нокса потерял командную твердость, в нем появилась трещина, колеблющаяся неопределенность. Он попытался опереться на локти но баланс был нарушен этим невероятым положением, ногой на плече товарища, горячим лицом, прижатым к внутренней стороне бедра. — Я хочу остановиться, капитан. Знал бы ты как я хочу остановиться, исчезнуть с твоих глаз, но.. Но Жан не остановился. Поцелуи стали более властными, требовательными. Он опять открыл рот и позволил языку коснуться кожи — короткий, быстрый контакт, чтобы ещё раз ощутить текстуру, реальность. Не воображение. Упругая, живая плоть Джереми под его губами. Руки сжали бедра сильнее, задирая шорты еще выше, собственное тело дрожало от накопившегося напряжения, месяцев молчаливого наблюдения, от тысячи прокрученных в голове сценариев, где он всегда оставался наблюдателем. Один из поцелуев, чуть выше середины бедра, был особенно сильным, почти болезненным — Моро хотел оставить след. И он оставил. Слегка красноватый отпечаток страсти на фоне кожи, покрытой мурашками. — Почему… — начал Нокс, но вопрос застрял. Он видел лицо француза, всегда отстраненного, контролирующего себя и собственные эмоции, нелюдимого и порой пренебрежительно - снисходительного к других ребятам из команды, теперь искаженного какой-то первобытной нуждой. Блондин едва различал темное пятнышко на своей собственной ляшке. Теплота от поцелуев Жана распространялась по телу, странным образом не ограничиваясь только точкой контакта. Она проникала глубже, в живот, в грудь, в голову, смешивая шок с внезапным, тревожным пробуждением чего-то, что он никогда не позволял себе рассматривать. Не потому что, Моро не привлекал его взор. Очень даже привлекал. Но первостепенной задачей Нокса было стать ему другом, напарником, хорошим капитаном, и лишь потом, в глубине души позволить засмотреться на широкую спину француза чуть больше положенного. Жан, встретив взгляд блондина нагло, будто после собственной выходки, ему больше нечего будет терять, снова двинулся. Но движения были медленнее, более осознанными, хотя и не менее интенсивными. Он переместил свои губы к другой ляжке, которая все еще лежала на полу. Француз одной рукой подтянул материал ткани ещё выше, чтобы получить доступ, и начал тот же ритуал — поцелуи, легкие касания языком, глубокие вдохи. Юноша был как исследователь, открывающий новую, запретную территорию, каждая ее деталь — россыпь родинок, небольшая старая спортивная отметина, рельеф мышц— откладываласьь в памяти с болезненной точностью. — Я..ты .. Это сумашествие. — в голосе капитана было нечто помимо удивления— почти научный интерес, смешанный с нарастающим собственным волнением. Тело начало отвечать на эту странную, одностороннюю ласку. Мышцы бедер, которые Жан так обожествлял, слегка напряглись. Колено той ноги, что была на плече брюнета , слегка согнулось. — Да — выдохнул Моро, голос был грубым, не своим, прорываясь сквозь долгое молчание. — Да, полное, глобальное сумашествие. Сходил с ума месяцами. Из-за этих… — он прервался, чтобы запечатлить губами еще один, более сильный поцелуй в самое мягкое место внутренней части бедра, чуть выше, так близко, что нос почти касался края, граничащего с чем-то еще более запретным. — Из-за этих чертовых ляшек. Того, как ты ходишь. Как сидишь. Из-за того, как ты просто… существуешь рядом. Джереми задышал глубже. Рука, которая сначала беспомощно лежала, медленно опустилась. Легла на темные, непокорные волосы брюнета, они были мягкими и немного влажными. Сначала просто касание, затем — легкое давление, почти не направляющее, но и не запрещающее. Жан почувствовал ладонь на своей голове и замер. Губы остановились на месте, прижатые к горячей коже. Он закрыл глаза. Его не оттолкнули. Это было… что-то другое. Неловкое, необъяснимое, но не отвергающее. — Жан — пальцы Нокса невольно вплелись в темные пряди, немного сильнее. — Мы… должны поговорить, для начала. Мы… Но Моро не хотел говорить. Слова были тем, что держало его в рамках все месяцы. Сейчас были только ощущения — тепло кожи Джереми под губами, легкий вес ноги на плече, неопределенное, но присутствующее давление руки на голове. Он открыл глаза и посмотрел вверх вдоль тела капитана— на задравшуюся футболку, на напряженный живот, лицо, которое теперь выглядело не шокированным, но глубоко озадаченным, задетым, возможно, даже заинтересованным. Тогда парень сделал то, чего не планировал. Он медленно, позволяя пальцам Нокса оставаться на своей голове, переместил свои губы чуть выше, к тому месту, где бедро начинает превращаться в таз, где шорты почти ничего не скрывали. Он коснулся кожи одним, долгим, испытывающим поцелуем, почувствовал, как все тело блондина над ним вздрогнуло — не отпрянуло, а вздрогнуло, как от электрического разряда. Джереми издал короткий, резкий звук — не слово, просто звук. Рука на голове Жана сжалась немного сильнее, пальцы впились в волосы. Карие глаза расширились, отражая свет из окна гостиной и внутреннюю, бушующую теперь конфликтную борьбу. Он был капитаном. Он был флагом. Тем, кто устанавливал правила. Но в этих правилах не было пункта о том, как реагировать, когда ваш самый талантливый, самый отстраненный товарищ опускается перед вами на колени и посвящает себя поклонению части вашего тела с такой первобытной, неоспоримой интенсивностью. А Жан, увидев эту реакцию — не отторжение, но взрывную, контролируемую ответную волну — почувствовал, что его мания не была полностью безумной. Было что-то здесь. Связь. Признание. Это дало достаточно смелости, чтобы язык, наконец, вышел из-за губ для более долгого, влажного, исследовательского пути вдоль той границы, где ткань встречалась с кожей, двигаясь к центру, к тому месту, которое было теперь не просто объектом его фантазий, но реальной, напряженной, отвечающей на прикосновения реальностью. Джереми не выдержал — тело подало сигнал раньше, чем мозг смог интерпретировать. Небольшая, но отчетливая волна движения в основании шорт, непроизвольное сокращение мышц, которое француз ощутил через легкую ткань, прижатую к лицу. Это был не просто толчок — ответ, пусть бессловесный и смутный, но брюнет всегда анализирующий, всегда просчитывающий, мгновенно его прочитал. Он отодвинулся, только чтобы увидеть результат. Край спортивных шорт, тех самых, которые он месяцами проклинал за то, что скрывали слишком много, теперь был слегка деформирован, напряжен в одном конкретном месте. Ткань подчеркивала выпуклость, которая не была просто мышцей. Она была утверждением. Моро смотрел, серые глаза замерли, словно фиксируя эту деталь для вечного внутреннего архива. Затем он медленно поднял руку — ладонь, которая была инструментом на поле, послушной и точной, теперь казалась чужой, принадлежащей не ему, но той силе, которая двигала его сюда. Пальцы приблизились к ткани. Не касаясь кожи, только материи. Он провел вдоль той выпуклой линии, ощущая через тонкий материал тепло, твердость, живой пульс. — Тебе… это нравится? — уточнил француз осипшим голосом, почти беззвучным, но каждый слог был заряжен электричеством, которое он чувствовал между ними. Джереми не ответил сразу. Карие глаза были прикованы к пальцу Жана, который медленно, методично очерчивал контур пробуждающегося интереса. Собственная ладонь все еще лежала на голове брюнета, но теперь пальцы не просто впились в волосы — они начали медленно двигаться, почти бессознательно, перебирая темные пряди, ощущая их текстуру, словно блондин тоже был исследователем в этой новой, внезапной игре. — Я не знаю — ответ был коротким, но самым честным, который он мог произнести. Голос был грубым, как будто горло было переполнено всеми невысказанными командами, всеми невыданными приказами, которые здесь не работали. — Но кого может оставить равнодушным, тот факт, что лучший, хладнокровный игрок... Боже Жан, ты сам все видишь. Не издевайся надо мной. Это было не разрешение. Признание факта. Факта, что Моро пересек границу, и Джереми не оттолкнул его за нее. Этого было достаточно. Француз наклонился вперед, губы снова встретились с кожей блондина но теперь он был более стратегическим, целенаправленным. Он поцеловал именно то место, где ткань была наиболее напряжена, горячим, открытым поцелуем, позволяя своему дыханию, влажному и теплому, пройти через материал и достичь кожи. Он почувствовал, как капитан вздрогнул, нога на плече брюнета напряглась, а колено слегка согнулось еще больше, открывая доступ. Моро позволил своей руке опуститься, теперь она обхватила не только бедро, но и подтянула ткань шорт дальше, выше, к талии Джереми. Он не снимал еë, не пытался обнажить все сразу — это было медленное, неумолимое продвижение, завоевание территории по миллиметрам. Пальцы скользили, касаясь теперь не только ткани, но и горячей кожи живота Нокса, его бокового профиля, который он видел сотни раз в зеркале раздевалки. Джереми задышал глубже, грудь расширилась под футболкой. Он закрыл глаза на секунду, словно пытаясь внутри себя найти правило, статью, запрет, который мог бы остановить это. Но не находил. Вместо этого он чувствовал только тепло от поцелуев француза, странную, неловкую приятность его пальцев на своем животе, и то нарастающее, неконтролируемое давление внизу, которое теперь требовало внимания. — Моро — позвал капитан, используя фамилию, как он делал на поле, когда ситуация требовала абсолютного внимания. — Мы в гостиной. Другие… не все разъехались. Кто то может зайти. — Здесь остался только Коди и то он дрыхнет без задних ног, я умотал его на тренировке — ответил Жан, губы не отрывались от кожи, слова были приглушенными, но уверенными. — Дай мне немного, лишь чуть-чуть. Он подчеркнул "чуть-чуть", словно это было ограниченное время на обладание чем-то невозможным. В этом слове Джереми услышал не просто информацию, но предложение — предложение продолжить, это странное, немыслимое взаимодействие, без гарантий, без понимания, только с темным, жгучим желанием, которое брюнет выложил перед ним как факт. Нокс опустил свою руку с головы брюнета на его плечо, затем на шею. Касание было тяжелым, оценивающим. Он не гладил, не ласкал — изучал, словно пытаясь понять физическую реальность человека перед ним, который был его товарищем, напарником, а теперь… чем-то другим. Француз, под этим касанием, под молчаливым изучением, почувствовал прилив смелости, который был более мощным, чем любой голос разума. Он приспустил шорты, переместил обе свои руки на бедра Джереми, обхватывая их полностью, ощущая объем, силу. Затем он притянул блондина ближе к себе. Брюнет посмотрел вниз, прямо в карие глаза, увидев там темную концентрацию, похожую на то, как Джереми смотрел на поле перед решающей игрой. Это было принятие ситуации, молчаливое согласие. — Я хочу..— голос был почти шепотом, но каждое слово было лезвием, разрезающим последние остатки нормальности. — Я месяцы хотел дотронутся. Позволишь? Джереми замер. Карие глаза метались между глазами Жана и его руками, которые медленно, но уверенно начали тянуть ткань шорт ещё ниже, оттягивая, открывая больше кожи, больше той линии, которая вела к центру всего этого напряжения. Собственная рука на шее брюнета сжалась, он почувствовал под пальцами башенный ритм, быстрый, неровный, как его собственный. — Ты буквально без разрешения, зацеловал мои ноги, а теперь спрашиваешь моего согласия? — ирония буквально летала между ними. Нокс был абсолютно прав. Брюнет действовал на грани желания минутами ранее. Чужие ноги манили его, словно маяк — затерявшийся в море корабль, но все же.. Крохотные капли самоконтроля дали о себе знать. — Прости, капитан. Но от вида твоих ног, мой мозг отключается, я не понимаю что творю. Так ты позволишь? — он потянул ткань еще ниже, так что верхняя часть бедер Джереми была полностью обнажена, и тот напряженный контур под шортом стал еще более очевидным, почти агрессивным в своей реальности. Джереми вздохнул, длинный, глубокий вздох, который звучал как сдача. Он не сказал «да». Не сказал «нет». Просто позволил своему телу расслабиться в захвате Жана, позволил той ноге на плече опуститься немного больше, открывая себя еще дальше, глаза закрылись, когда пальцы Моро наконец, скользнули под ткань и коснулись не просто кожи — тепла, твердости, которая была уже не просто неясным силуэтом под материалом, а конкретной, живой реальностью его возбуждения. Брюнет издал звук — низкий, почти животный стон одержимости, который он никогда бы не позволил себе произнести где-либо еще. Мир сократился до точки контакта, до тела Джереми под ним, этого часа, который они имели, молчаливого, дрожащего разрешения, которое Нокс дал ему, не словами, но своим телом, дыханием, закрытыми глазами. Пальцы накрыли блондина полностью, Жан ощутил, как по спине пробежала волна абсолютной власти. Это было его. По крайней мере, на этот час. Кожа под ладонью была горячей, почти обжигающей, пульсирующей в такт тому безумному ритму, который стучал теперь в собственных висках. Он медленно двинул рукой, исследовательски, услышал, как дыхание Джереми над ним прервалось. — Жаааан.. — протянул капитан, не зная куда деть руки, он чувствовал себя маленькой лягушкой, которую препарируют на столе. Моро проигнорировал собственное имя. Вместо этого он наклонил голову и прижался губами к обнаженному бедру, прямо у края сползающей ткани. Поцелуй был уже не исследованием, а заявлением прав. Он чувствовал вкус соли на коже, смесь пота и аромат геля. Язык провел по напряженной мышце, Джереми вздрогнул всем телом, рука на шее француза вцепилась так, что могла остаться синяк. Он не просто смотрел — изучал. Каждый изгиб, каждую прожилку, как это реагирует на его взгляд. Собственное тело горело, тесные джинсы стали невыносимы, но это было фоновым шумом. Весь его фокус был здесь. — Нравится вид? — вырвалось у Джереми, попытка сарказма, которая разбилась о собственную уязвимость. — Больше, чем нравится — честно признался Жан. Он поднял свободную руку и провел большим пальцем по кончику, собирая появившуюся там каплю влаги. Джереми застонал, низко и глубоко, звук был слаще любой похвалы тренера. — Ты… идеален. Он, наконец, прикоснулся губами, поцеловал кончик, медленно, почти благоговейно. Потом снова. Джереми дрожал, колени ослабели, если бы он сейчас стоял, то просто рухнул на пол. Жан почувствовал, как пальцы перешли с шеи, снова на голову, сжали темные пряди не отталкивая, а притягивая ближе. — Жан… — имя на устах капитана звучало как молитва и проклятие одновременно. Это было все, что нужно. Жан открыл рот и принял его внутрь, медленно, позволяя каждому сантиметру скользнуть по языку. Мир сузился до вкуса, до веса на языке, подавленных стонов, которые Джереми пытался заглушить, закусив губу. Жан работал ртом и рукой в унисон, выучивая ритм, который заставлял мышцы на животе блондина судорожно вздрагивать. Он слышал, как тот бормочет что-то, обрывочные, бессвязные слова. Внезапно Джереми потянул его за волосы, заставив оторваться. Его глаза были дикими, затемненными. — Хватит, иначе я сойду с ума.. Жан всегда слушал своего капитана на поле, во время игры, или же когда они изучали новых противников, проблема состояла в том, что сейчас они находились не на поле, но игра была такой же ожесточенной. Это было неистово, неопытно, слишком сильно. — Я уже сошёл с ума, Дже-ре-ми — протянул брюнет чужое имя с французским акцентом, отчего кадык блондина судорожно дернулся, а внизу — пылал пожар. — Черт возьми — стон вырвался из Нокса, как капитуляция. Собственное имя, произнесенное таким хриплым, надрывным, французским голосом ударило не столько вниз, сколько в голову. Кровь прилила к щекам, а руки схватили брюнета за голову, притягивая к себе, для чертова поцелуя. Они двигались в неловком, неистовом танце на полу гостиной, где еще лежали разбросанные спортивные журналы. Их униформа, роли, весь внешний мир — все растворилось в гуле крови в ушах и прерывистом дыхании. Джереми оторвался, губы блестели. Он тяжело дышал, прижав лоб к плечу Жана. — Мы сошли с ума — сказал блондин, в голосе пробивался странный, хриплый смех. — Да — согласился Моро, пальцы нервно перебирали мягкие пряди волос. — И я хочу сойти с ума дальше. Он потянул своего капитана вверх, на себя, пока их тела не столкнулись, кожа к коже, пыл к пылу. Они катались на ковре, борясь и целуясь, их руки хватали, бедра терлись друг о друга в отчаянном, некоординированном поиске трения. Это был не секс из фильмов. Схватка, декларация, сведение счетов со всеми месяцами украдкой брошенных взглядов в душевой. Жан оказался вновь сверху, прижав блондинак полу. Он смотрел в потемневшие глаза, видел в них свое отражение — растрепанное, одержимое. — В следующий раз — прошептал Жан, его бедра совершали короткие, резкие толчки между разведённых ног Джереми, имитируя близость — я хочу тебя внутри. Или себя в тебе. Не знаю. Но хочу. Нокс в ответ обхватил его шею и притянул к поцелую, грубому и влажному. Это был ответ. Соглашение. Вдалеке хлопнула дверь. Они замерли, их тела напряглись. Громкий чих донесся из холла. Взгляды парней встретились. У обоих не было паники, только холодная, ясная решимость. Джереми легонько оттолкнул Жана, и они разъединились, движение было почти болезненным. Молча, двигаясь с тихой, слаженной эффективностью, которую они отрабатывали на поле, парни поднялись, поправили одежду. Возбуждение никуда не делось, оба попросту не успели его утолить. Ни слова. Ни извинений. Ни обещаний. Только тяжелое дыхание, медленно успокаивающееся, и знание, висящее в воздухе между ними, густое, как туман. Это повторится, возможно даже сейчас. В укромной комнате, а не на полу общей гостинной. Джереми первым повернулся к двери. На пороге обернувшись. Взгляд скользнул по Жану, от взъерошенных волос до расстегнутых джинсов, в уголке рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее усмешку. — Пять минут, Моро. Если тебя не будет через пять минут в комнате.. Я буду носить только длинные, мешковатые штаны и ног моих ты не увидешь.. Милая угроза. Угроза, которая ударила сначала в солнечное сплетение, а потом вниз живота. Француз будет там через минуту. Он поднял руку, посмотрел на свои пальцы, которые всего несколько минут назад знали каждую деталь кожи Джереми. Граница была не просто пересечена. Она была стерта. И обратной дороги не было. Да и не особо хотелось возвращаться обратно, осознавая что стоит впереди. Невозможный капитан, с самими красивыми ногами в мире.