Узы Ихора

Туман в этом лесу никогда не рассеивался полностью. Даже в полдень солнце с трудом пробивалось сквозь кроны вековых сосен, и свет ложился на землю бледными пятнами, будто не решался коснуться мокрой черной почвы. Лес никогда не принадлежал людям. Они знали это, даже если не говорили вслух. В деревне, что жалась к опушке, старухи крестились, проходя мимо тропы к старому кладбищу. Мужчины плевали через плечо, если слышали хруст ветки там, где никого не должно было быть. Священник по воскресеньям говорил о грехе, но сам после заката не выходил за ограду церкви. Люди боялись леса. Правильно делали. Ночью там хозяйничали тени, ледяной холод и те, кто давно забыл тепло собственной крови. Он стоял на ветке старой сосны, сливаясь с корой так идеально, что даже взгляд опытного охотника прошел бы мимо. Плащ, поглощающий лунный свет, едва шевелился на ветру. Лицо терялось среди теней. Даже светлые волосы, обычно слишком заметные, теперь казались сероватыми, будто на них осела вековая пыль. Драко cбежал. Не от страха, нет. Малфои не знали страха, это было бы слишком просто и слишком скучно. Он бежал от вечности, которая растянулась слишком надолго даже для бессмертного. Сначала бессмертие казалось победой над Творцом, потом привычкой, а спустя годы — наказанием, у которого не было ни конца, ни милосердия. Быть чистокровным вампиром означало не только вечную жизнь и вечную жажду. Жажду к жизни. Это казалось смешным даже самому Драко. Он был рожден в холоде, воспитан в нем, сохранен им, но все равно тянулся к теплу живых тел. Иногда ему было достаточно смотреть издалека, слушать, как кровь спешит по венам, как сердце торопится, как дыхание сбивается от страха, желания, болезни или лжи. Он бродил по этим землям третий месяц. Или четвертый. Счет дням сбился после того, как он ушел от портов, оживленных торговых трактов и чужих бессмертных глаз. Его клан остался далеко, на континенте, в душных залах старых замков, где камень становился песком быстрее, чем менялись правители. Там все имело порядок: имена, долги, союзы, запреты. Но ничто уже не заставляло его давно остановившееся сердце сжиматься в сладком ожидании. До сегодняшней ночи. Он не дышал. В этом не было необходимости. Иногда он делал вдох не ради того, чтобы застывшие легкие наполнились воздухом, а ради запахов. Люди слишком полагались на глаза, но зрение обманывало, особенно когда тьма и туман скрывали очертания. Драко чувствовал мир иначе. Под землей пахло гниением. По коре деревьев стекала густая смола. В норах спали мыши, и их крошечные сердца стучали часто, испуганно, глупо. Где-то в подлеске прошла лиса; Драко услышал ее раньше, чем почуял. Лапа на мокром листе, хруст тонкой веточки, короткая остановка. Осторожность. И скука. Но был еще один запах. Он пробивался сквозь вонь прелой листвы и мокрой земли. Это не была обычная человеческая кровь — солоноватая, с кислым привкусом страха и усталости. Этот запах был сложнее. Как пыль на древних книгах, сушеная полынь и озон за секунду до грозы. Драко открыл глаза. Зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в два темно-красных омута. Он вдохнул еще раз. Необычное нечто коснулось рецепторов, и даже волосы на затылке замерли в предвкушении. Оскал смертельно острых клыков прорезал темноту. — Интересно, — произнес он. Голос, бархатный и низкий, растворился в воздухе, не оставив эха. Он спрыгнул. Никакого звука — только тень, оторвавшаяся от ветки. Сапоги из тонкой кожи коснулись мха без шороха. Он пошел на зов. Он должен был познакомиться с источником этого аромата, который на мгновение затмил даже вечность.

***

Сначала темнота становилась серой. Потом серость начинала сползать с крыш, заборов и перекошенных ворот, растворяясь в мутной воде колодца в центре деревни. Весна уже пришла по календарю, но не по ощущениям. Воздух оставался холодящим кожу, влажным и пронизывающим до костей. Гермиона проснулась до рассвета. Она спала плохо. Разбудила ее тишина. Подозрительно неправильная, слишком плотная. Дом выглядел как всегда, очаг почти погас, на столе лежала раскрытая книга, в углу сохли травы, под потолком темнели пучки лаванды и зверобоя. Но что-то в этом спокойствии было чужим. Кота рядом не было. Обычно Живоглот возвращался под утро, запрыгивал на лавку, топтался по одеялу и всем своим важным видом требовал признать его единственным хозяином дома. Иногда приносил хозяйке живые гостинцы. Гермиона редко радовалась такому вниманию, но находила забавным, что рыжий хитрец по-своему заботился о ней. Сегодня он не вернулся. Гермиона накинула на плечи тяжелый шерстяной платок. Она поморщилась, но все же выбралась из нагретой постели и начала новый день. Изба стояла на отшибе, там, где лес начинал смыкать свои объятия вокруг поселения. Не совсем в деревне, но еще и не в чаще. На границе. Такие места всегда что-то значили, даже если хозяева делали вид, что это не так. У дома была старая крыша, кривоватое крыльцо, небольшой огород и пучки трав под навесом. В окне нередко горел свет до глубокой ночи. Местные жители чаще обходили это место стороной. Они опасались живущую там ведьму, но когда лихорадка забирала детей, когда скот начинал дохнуть без причины, шли именно сюда. Стучали в дверь дрожащими руками и оставляли подношения у порога. Ведьма никогда не отвергала их. Бабушка учила Гермиону помогать всем просящим, и она следовала этому наставлению, хотя с каждым годом все чаще сомневалась, заслуживают ли люди ее помощи вообще. Девушка понимала, страх рождал жестокость, а нужда — смирение. Она принимала любого, кто приходил к ней за настойкой, мазью или советом. Но сама не участвовала в деревенских праздниках, не танцевала вокруг костров с ровесниками, не сплетничала у колодца о мальчиках. Ее не приглашали. Она лишь наблюдала жизнь со стороны, чувствовала перемены и ждала какого-то знака к собственному изменению. Гермиона вышла на крыльцо, кутаясь в платок. Свежий утренний воздух тяжело оседал в легких. От его прикосновения хотелось закутаться сильнее и не выходить из дома до обеда, пока земля не прогреется от слабого весеннего солнца. Ночь прошла тихо. Никто не стучал в дверь, не просил снадобий, не плакал у порога. Значит, в деревне все было спокойно. Или люди еще не успели испугаться. — Глотик, — позвала она тихо. Из травы у крыльца выскочил рыжий лохматый комок. Кот был мокрый, зло пофыркивающий. Кривой хвост нервно ходил из стороны в сторону. Он не подошел к хозяйке, как обычно, а остановился на нижней ступени и посмотрел не на нее — за угол дома. Обычно ласковый, сейчас он был настороже. Шерсть на спине стояла дыбом, глаза сузились до зеленых щелей. Он смотрел туда, где тени под стеной лежали гуще обычного. — Где ты ходил? — спросила она. Живоглот не ответил, разумеется. Только предупреждающе зашипел. Гермиона опустилась на корточки и протянула руку к любимцу. Кот дернул ухом, но не приблизился. — Тихо. Что там? Она подобрала шерстяную юбку, чтобы не намочить подол росой, и завернула за угол. Под кустом папоротника лежала тушка. Заяц. Он был мертв уже несколько часов, но хищники его не тронули. Странным было другое, на шерсти не было крови. Тело выглядело так, словно из него выжали всю влагу, оставив только сухую оболочку. Это был уже третий зверек около ее дома за прошедшую неделю. Гермиона вернулась в дом и схватила первый попавшийся на сушилке небольшой льняной отрез. Заяц лежал на боку, лапки были поджаты. Она опустилась перед ним на колени и через ткань начала осматривать тушку. Две точки. Не укусы. Именно проколы. На расстоянии трех пальцев друг от друга. Кожа вокруг была бледной, тело — сухим и легким. — Не хищник, — прошептала она. — Или не только хищник. Живоглот вальяжно подошел к месту преступления и сел в двух шагах от нее, уставившись на лес. Он больше не шипел. Прислушивался. Гермиона тоже замерла. Ветер стих. Птицы не пели. Даже насекомые замолчали. Весь лес будто затаил дыхание. Она аккуратно завернула тушку в ткань и отнесла в сарай. Сарай стоял чуть в стороне, вросший в землю, с крышей, которую нужно было чинить еще прошлой осенью. Гермиона положила зайца в отдельный ящик, посыпала толченым мелом и железной стружкой. Железо отпугивало паразитов, мел фиксировал форму. Хорошо, что местные не знали о ее небольшом хобби. До костра в таких случаях было недалеко, несмотря на всю пользу, которую она приносила деревне. Гермиона подхватила Живоглота, хотя тот недовольно дернулся, и поспешила в дом. Внутри пахло сушеной лавандой, корнем дягиля и воском. Гермиона зажгла небольшой огарок свечи. Свет выхватил из рассветного полумрака книги в кожаных переплетах, ступки и склянки с жидкостями всех оттенков. Она села за стол и провела пальцем по странице бабушкиных заметок о лечебных травах. Чтение всегда успокаивало. Местные считали ее ведьмой. Они были недалеки от истины, хотя ее магия была не в проклятиях, а в знании. Но знание требовало регулярных проверок и дополнения. Гермиона опиралась на семейные архив и на собственные наблюдения, постоянно чувствуя нехватку информации. Однажды священник принес ей в обмен на мазь старую книгу — отрывок священного писания о падении с неба сына зари. Гермиона едва поняла смысл. Службы она не посещала, избегая лишнего внимания. — Если это зверь, почему он не ест плоть? — спросила она у кота. Разговаривать с Живоглотом было странно, но ей всегда казалось, что он отвечает осознанно. Сейчас кот мяукнул, будто соглашаясь, и спрятался над небольшим очагом, отогреваясь после ночных похождений. Свеча быстро догорела, и страницу с изящным почерком пришлось отложить. Любопытство было сильнее страха. Бабушка давно оставила Гермиону, а других родственников девушка не знала. Если бы с ней что-то случилось, местные едва ли подняли шум. Временами она была полезна, но ей никогда не доверяли полностью. Поэтому Гермиона не чувствовала ответственности за их будущее. Если бы появилась возможность покинуть деревню, она, скорее всего, не упустила бы ее. В мире должно было происходить что-то более важное, чем заготовка трав и лечение детской простуды. Но пока ее мир сужался до мертвых животных под папоротником, вокруг ее дома.

***

К полудню деревня ожила. Она всегда оживала одинаково, не радостно, а шумно. Сначала скрипели ворота, потом кричали петухи, женщины выходили к колодцу, мужчины ругались у сараев, а дети носились под ногами, пока им не отвешивали подзатыльники. Гермиона собрала в полотняный мешочек несколько медных и серебряных монет. Староста на прошлой неделе отблагодарил щедро, почти с поклоном. Его сын три дня горел в лихорадке, бредил, звал мертвую мать. Священник уже читал молитвы у постели. Гермиону позвали ночью. Не хотели, но позвали. Она сбила жар настоем коры и горькой травы, растерла мальчику грудь мазью, заставила его пить каждые полчаса и просидела рядом до рассвета. К монетам она положила пучок лаванды для бабушки. Потом надела чепец и тут же поморщилась. Она терпеть его не могла. Волосы после него становились зализанными, виски чесались, завязки давили под подбородком. Но ей и так прощали много вольностей. Злоупотреблять снисходительным отношением не стоило. — Я ненадолго. Охраняй дом, — сказала она Живоглоту. Кот лежал на лавке, но открыл один глаз. — Я серьезно. Он отвернулся. Гермиона вздохнула, проверила засов и вышла на тропу, ведущую к деревенской суете. В торговых рядах бурлила жизнь. Возы скрипели, бабы перекрикивались о стоимости, мужики мерили мешки на вес, дети шныряли под ногами и пытались что-нибудь стащить у зазевавшихся прохожих. Пахло дымом, тестом, мокрой шерстью, дегтем и азартом. Уюта было мало. Больше — шума, тесноты и тревоги. Гермиона двигалась сквозь толпу, растворяясь в живом потоке, как вода между камней. Местные привыкли к ее редкому присутствию. Некоторые благодарно кивали, особо верующие отводили глаза, большинство просто уступали дорогу. Ее не отвергали публично, но и своей она здесь не была. Торговля шла особенно оживленно. Кто-то выставлял корзины с яблоками — большая редкость в этот сезон, кто-то продавал вязанки льна, кто-то торговал глиняной посудой почти на вес золота. Гермиона остановилась у прилавка с травами, рассматривая пучки мяты и зверобоя. Травы были пересушены и грубо связаны. За такое бабушка щелкнула бы по пальцам. Девушка взяла пучок чабреца, понюхала и положила обратно. — Покупать будешь? — буркнула торговка. — Нет. — Тогда не лапай. Гермиона посмотрела на нее. Торговка быстро отвела глаза. — Извини, — пробормотала она. Гермиона кивнула и отошла. Можно было бы разложить собственные запасы. Они были более редкими и собраны куда лучше. Их можно было бы обменять на соль, мыло или новые свечи, которые она так неэкономно жгла за чтением. Но не сегодня. Не тогда, когда под ногами горела земля от противоестественности происходящего. У колодца было людно, но без привычной толкучки. Каменный желоб покрывала скользкая зелень. Ведро глухо ударялось о воду и поднималось, волоча по камню драгоценную ношу. Гермиона остановилась в паре шагов и поправила шерстяной платок, чувствуя на себе чужие взгляды. У колодца стояла Гвеног. Та самая девушка, что три дня назад приходила к ней с глубоким ожогом на предплечье, от масла брызнувшего на кожу. Рана уже затягивалась, оставив гладкий розовый шрам, но сама Гвеног выглядела так, будто не спала несколько суток. Волосы были стянуты в тугой узел, выбившиеся пряди прилипли к вискам, фартук был в муке и золе, руки красные, кожа на костяшках потрескалась. — Здравствуй, — Гермиона кивнула, не подходя слишком близко. Дистанция была важна. Гвеног машинально прикрыла предплечье. — Заживает. Спасибо, — сказала она, вытирая мокрые руки о фартук. Потом оглянулась по сторонам и понизила голос: — Ты… слышала? — О животных? Гвеног побледнела. — Значит, знаешь. Птицы падают. С утра уже три вороны у крыш нашли. Голуби на ветках сидят, а глаза стеклянные, не моргают. Куры в курятнике не несутся, не клюют. Петух один околел. Мелкий скот тоже… Хозяева режут, а мясо… Она наморщила нос в веснушках, перекрестилась. Натруженные пальцы дрожали. — Словно воду всю вылили. Гермиона не спросила, кто видел. В деревне сплетни искажались в деталях, но редко — в самой сути. — Где находили? — У мельницы, у кузнеца, у старого пруда. Чертовщина, не иначе. Гвеног указала сначала в сторону леса, потом к церкви, потом к окраине. Движения были резкими, но определенными. Если что-то происходило, здесь об этом говорили уже на следующий день. — Ты далеко не ходи после заката, — сказала Гермиона. Ей хотелось предупредить события более серьезные, чем мор скотины. — Уже шепчутся, что в лесу нечисть вышла, — сказала Гвеног. — Староста велел окна на ночь закрывать. — Это разумно. — Ты знаешь, что это? — Нет. Это была почти правда. — Но узнаешь? Гермиона посмотрела на нее. В глазах Гвеног был страх, а под ним — надежда. Люди боялись ведьму, но стоило беде подойти к двери, и ведьма становилась последней надеждой. — Постараюсь, — сказала Гермиона. Гвеног кивнула. Гермиона не стала утешать ее и делиться догадками. Незачем поднимать волнение. Деревня и без того дышала страхом. Страх тоже имел запах. Он висел в воздухе, оседал в мыслях, менял походку и голос. А страх не отпугивал хищников. Тот, кто пришел, наверняка чувствовал его лучше любой гончей. Гермиона поблагодарила девушку и проводила взглядом ее удаляющийся силуэт. Гвеног пошла быстро, не оглядываясь, прижимая ведро к боку. Рядом с Гермионой остановился старик в поношенном полушубке, долго смотрел, потом сплюнул в сторону, буркнул что-то неразборчивое и ушел, шаркая ногами. Все как обычно. Почти. Сегодня во взглядах селян было больше обвинения. Гермиона посильнее натянула чепец на глаза и ушла. Лаванда тихо шуршала в мешочке на поясе. Сегодняшняя вылазка оказалась полезнее, чем могло показаться. Случайная встреча прояснила происходящее лучше, чем дотошный опрос. Она свернула к старому кладбищу. Оно стояло на пригорке, огороженое покосившимся частоколом. Когда-то дерево красили смолой, но теперь оно посерело, потрескалось и местами накренилось. Камни лежали криво, имена стирались дождями и мхом. Гермиона знала каждый поворот. В какой-то момент она ловила себя на том, что ходит сюда слишком часто. Особенно в те дни, когда казалось, что она не справится. Могила бабушки была в дальнем углу, под небольшой сосной. Простой камень уже покрылся лишайником. Природа быстро забирала свое. Гермиона опустилась на колени и положила лаванду у основания безымянного камня. Любимая трава бабушки. Полезная, горьковатая, собранная в правильную ночь руками единственной внучки, хорошее подношение. Гермиона провела ладонью по холодному камню. Говорила тихо, как говорят с родными, если очень хотят верить, что те все еще рядом. Не молилась, этому ее никто не учил. — У дома опять нашла зайца, — сказала она. Ветер прошел по верхушке сосны. — В деревне тоже началось. Будто кто-то обходит. Или отмечает. Она замолчала. Говорить с могилой было легче, чем с живыми. Мертвые не перебивали, не крестились, не просили слишком много. Правда, и советов не давали. — Я не знаю, что это. Но оно умное. Она выдохнула с усталостью. — Если ты знала что-то о таких вещах и не записала, я злюсь. В этот раз ветер шелохнул ветви сильнее. Гермиона почти улыбнулась. — Да, знаю. Ты бы сказала, что не все нужно записывать. Она поднялась. И тогда увидела след. На влажной земле вокруг соседней могилы трава побледнела, а мох на камне рядом почернел. Будто кто-то поставил туда что-то холодное настолько, что сама жизнь отступила. Гермиона присела, но не коснулась следа. Поднесла пальцы ближе — и кожа сразу занемела. В первый раз за день ей показалось, что кто-то действительно наблюдает за ней. Не рядом. Гермиона медленно подняла голову. Между стволами ничего не двигалось. Но туман там был плотнее, чем должен. Она пошла к выходу ровно, удерживая дыхание спокойным. Только за частоколом позволила себе ускорить шаг. Тропа выводила из деревни постепенно. Люди чувствовали, как сгущается вечер. Двери закрывались раньше, голоса становились тише, дети исчезали с улиц. Воздух изменился. По мере отдаления от жилых домов, воздух становился спокойнее, но напряжение в плечах не спадало. Гермиона остановилась у первой сосны и прислушалась. Подозрительное ничего. Ни птиц, ни насекомых, ни шороха мышей в подлеске. Только ветер стремительно проходил сквозь ветви, не встречая преград. Она продолжила путь. Ноги сами помнили каждый корень, каждый поворот. Дойдя до опушки, Гермиона посмотрела на свою избу издали. Крыша, крыльцо, окно, зашторенное изнутри. Все было как обычно. Тропа привела ее к крыльцу. Дверь была заперта, как она и оставила. Гермиона вошла в дом, остановилась, чувствуя привычный комфорт и закрыла глаза. В голове складывалась карта. Все жертвы были найдены на линии, идущей от старого кладбища к ее дому. Линия не была прямой. Она изгибалась, огибала церковь, возвращалась к окраине, касалась мельницы, кузницы и старого пруда. Будто кто-то прокладывал путь. И этот путь вел к ней. Живоглот, почувствовав хозяйку, запрыгнул на стол. Лег, положил голову на лапы. Его рыжая шерсть казалась тусклой в темноте, а взгляд был тяжелым, взрослым, будто кот знал больше, чем мог сказать. Он не мяукал, не просил ласки, не мурлыкал. Просто смотрел. Гермиона провела пальцем по его уху. Кот не дернулся, только прикрыл глаза. Она мысленно представила поселение. Гвеног четко обозначила очаги: мельница, дом кузнеца, старый пруд. Мельница стояла у ручья, где вода замедлялась и зарастала осокой. Кузница — на пригорке, ближе к дороге, где всегда было движение. Старый пруд — в ложбине, куда стекала дождевая вода и где ивы гнули ветви к черной глади. Ничего из этого не было случайно. Гермиона понимала, ждать бесполезно. Если существо приходило ночью, оно уже изучило местность. Оно знало, где жили люди. Знало, где жила она. И если оно оставляло животных у ее порога, это было предупреждение. — Ты идешь ко мне, — сказала она тихо. Не вопрос. Робкое утверждение. Она морально готовилась к неизбежной встрече. Главное — встретиться на своих условиях. Гермиона улыбнулась едва заметно. Наконец-то что-то происходило. Она решила сделать шаг навстречу и пойти в лес самой.

***

Ночь опустилась быстро, словно кто-то накинул черное одеяло на мир. Луна была полной, но ее свет казался холодным и мертвым, хоть и освещал землю на много шагов вперед. Гермиона шла тихо, но уверенно, пока вокруг оставались знакомые места. Она не сменила обычное платье, шерстяная юбка шуршала подолом о траву, поверх рубашки был наброшен плащ. На поясе висел небольшой кинжал, больше для ритуалов, чем для защиты, но сталь есть сталь. С ним было спокойнее. Лес встретил ее напряженной тишиной. Не было сверчков. Не было сов. Даже ветер тише обычного прочесывал округу. Это была тишина охоты. Гермиона шла по следу, выискивая мертвых животных или другие необычные знаки. Все, кого она находила у себя, лежали в странных позах, словно уснули и не проснулись. Крови не было нигде. В этих краях рассказывали сказки о демонах, высасывающих души, но сказки часто имели под собой почву. Просто так люди веками не повторяют один и тот же страх. Она упрямо углублялась в чащу. Деревья становились выше, ветви переплетались над головой, создавая живой купол. Воздух тяжелел. Время текло медленнее. Если бы сдалась сегодня, завтра пришлось бы начинать заново. А незваный гость едва ли покинул бы эти места за одну ночь. Казалось, кто-то дышал ей в затылок. Она оборачивалась — никого. Только тени плясали в лунном свете. На самом деле он был везде. Драко наблюдал за маленькой фигурой уже час или больше. Он шел по веткам повторяя каждый ее поворот, перемещаясь бесшумно, словно дух. Она была удивительной, дрожала от холода, но пульс оставался ровным. Она шла не как жертва, а как хозяйка, осматривающая владения. Запах становился интенсивнее с каждым его приближением. Теперь к аромату книг и трав примешивалось что-то горячее. Жизнь. Чистая, густая, концентрированная жизнь. Драко чувствовал, как жажда, которую он обычно держал под жестким контролем, поднимается из глубины сознания. Это был не голод в привычном смысле. Скорее желание обладания. Он видел, как она остановилась у поваленного дерева, коснулась коры, что-то шепнула. Она чувствовала магию этого места. Замечала незначительные изменения. "Ведьма", — подумал Драко с усмешкой. — "Или почти". Он обратил внимание, что местные называли ее ведьмой. Но едва ли принял это всерьез. Ведьм Драко видел много.. Те, кто громко называл себя колдуньями, обычно знали три заговора от бородавок и пять способов обмануть доверчивого крестьянина, те, кто действительно умел что-то значительное, редко жили вот так у всех на виду. Эта же не пряталась и была как на ладони. Ему надоело прятаться. Игра в кошки-мышки утомляла, особенно когда приз был так близко. Он хотел понять, почему ее кровь звала сильнее, чем любой эликсир, который он пробовал за свои сто лет. Гермиона сделала шаг вперед, и ветка под ее ногой хрустнула. Звук прозвучал как выстрел. Она замерла. — Я знаю, ты здесь, — сказала она в темноту. Она действительно чувствовала чье-то присутствие. Голос дрогнул, но не сломался. Желание развернуться и бежать домой было почти невыносимым. Драко решил, что это подходящий момент. Он за мгновение бесшумно спустился с дерева, материализуясь из тени за ее спиной. Гермиона почувствовала изменение воздуха, инстинкт крикнул об опасности, но было поздно. Ее сбили с ног и толкнули к ближайшему дереву. Он решил, что не хотел убивать. Он хотел только попробовать. Его рука, холодная как мрамор, обхватила ее запястье. Гермиона ахнула, пытаясь вырваться, но хватка была железной. Она не смогла обернуться. Увидела только смазанное движение, тень, оказавшуюся плотнее ночи. Существо замешкалось, давая ей секунду понять, что происходит. — Кто?.. — выдохнула она. Вместо ответа ее сильнее прижали к шершавой коре. Драко наклонился, источая ледяной холод. Его губы оказались рядом с ее шеей. Нет. Не шея. Он опустился ниже, к руке, где под кожей билась вена. Резко задрал рукав светлой рубашки, и коготь рассек нежную кожу. Гермиона вскрикнула, звук застрял в горле. Она ожидала боли, однако почувствовала странное онемение. А потом — тепло. Тепло, разливающееся по венам и смешанное с холодом его губ. Жизнь уходила из нее не болью, а тяжестью, будто она погружалась все глубже в темные воды. Первая капля Драко поразила, как удар молнии. Мир вокруг вспыхнул и мгновенно схлопнулся. Это была не просто кровь. Это была магия в жидком виде. Она обжигала, опьяняла, заставляла колени подгибаться, сводила с ума. Вкус железа смешался с чем-то неуловимо сладким, почти дурманящим. "Боже, как же это невероятно" Он сделал глоток. Потом еще один. Разум, обычно ясный и расчетливый, затуманился. Инстинкт кричал: "Пей, забери все. Это твое". Но другая часть, более холодная и разумная, удержала его. Если он выпьет ее досуха, источник иссякнет. А он хотел, чтобы этот ключ бил снова и снова. Драко отстранился резко, словно его ударили. Гермиона медленно осела на землю, потеряв опору. Она дышала часто и поверхностно. На запястье, там, где кровь еще стекала тонкой струйкой и пропитывала шерстяную юбку, алел неглубокий порез. Драко нависал над ней. "Похоже, перестарался" Собрав остаток сил, Гермиона сквозь пелену слабости повернула голову, чтобы хоть краем сознания увидеть того, кто напал на нее. Его губы были окрашены в багрянец. Он облизнул их, не сводя с нее глаз. Бледная кожа казалась выточенной из холодного мрамора. Светлые волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб. В глазах плескалась вечность и скука, теперь сменившаяся острым, хищным интересом. Раскаяния в его взгляде не было. — Ты… — прошептала Гермиона, теряя сознание. — Было вкусно, — сказал он тихо, хотя она уже не слышала. Он впервые позволил человеку рассмотреть себя. Драко и раньше оставлял жертв в живых, но позволять им запоминать его лицо — никогда. Сейчас он не стал скрывать следы. Не стал забирать воспоминание. Он хотел, чтобы она проснулась именно здесь. Хотел, чтобы помнила хоть обрывки произошедшего. Драко растворился в тени. Далеко он не ушел. Спящую жертву нужно было охранять от лесных хищников. Устроившись выше, он наблюдал за девушкой, пока рассвет медленно окрашивал небо в светло-серые тона. Вампир замер, сливаясь с неподвижной корой дерева. Этот момент принадлежал только ему. Момент ее уязвимости. Момент его раздумий. Теперь она должна была быть рядом. Всегда. Он еще не решил, сделает ли ее себе подобной или будет охранять эту жизнь как самое ценное сокровище. Но одно было ясно, охота наконец завершилась.

***

Гермиона очнулась от мягкого тепла солнечного света. Солнце уже встало. Она лежала на мокром мху, и влага с земли пропитала одежду. Первое, что она почувствовала, была слабость. Такая, словно из нее выкачали часть души. Она с трудом села, опираясь на дерево, возле которого ее настигли. Голова кружилась. Взгляд упал на левую руку. На запястье, ровно там, где бился пульс, виднелась свежая царапина. Рваная, уродливая, саднящая. Вокруг расползался синяк — темный, почти черный и засохшая кровь стягивающая тонкую кожу. Память не возвращалась постепенно. Она помнила все. Свой страх. Тень, темнее ночи. Холодную хватку. Хищный оскал. — Вампир, — прошептала она. Голос прозвучал хрипло. Она заставила себя встать. Ноги подкашивались, тело не слушалось. Сделав несколько осторожных шагов с опорой на деревья, Гермиона побрела домой. Каждый шаг давался с трудом. Лес, который вчера казался знакомым и дружелюбным, сегодня отзывался враждебностью. Птицы снова пели, но их песни казались насмешкой над ее нелепым положением. Дорога заняла намного больше времени, чем прошлой ночью. Когда она увидела знакомые очертания дома, ей захотелось просто упасть на крыльцо и уснуть. Но она знала, если уснет сейчас, может больше не проснуться. Потеря крови требовала восстановления. Преодолев последние метры, Гермиона вошла в дом и заперла входную дверь на засов. Внутри было тепло. Хорошо, что очаг, который она оставила перед уходом, не успел остыть. Живоглот встретил ее у двери, потерся о ноги и жалобно мяукнул. — Тише, мальчик, — шепотом проговорила она, расстегивая плащ, позволяя тому соскользнуть к ногам. Рукава рубашки были испачканы землей и кровью. Гермиона прошла к столу, дрожащими руками достала из рабочей сумки пузырек с густой красной жидкостью — настойку железняка. Выпила залпом. Жжение в горле немного вернуло краски в лицо. Затем она перевязала запястье льняной тканью, смоченной в отваре тысячелистника. Рука почти не болела, но пульсировала в такт сердцу. Гермиона упала на стул. Она должна была подумать. Кто это был? Почему оставил ее живой? И главное, почему ей казалось, что она не одна даже здесь, у себя дома? Запах трав, обычно такой уютный, не успокаивал. Тепло очага не согревало. Вопросов стало только больше. Живоглот снова зашипел. На этот раз не на угол, а на входную дверь. Гермиона замерла. Она не услышала шагов. Не услышала дыхания. Но поняла, она уже и вправду не одна. Чувство, которое должно было парализовать, отступило, уступая место холодной ярости. Это был ее дом. А кто-то, кто посмел напасть на нее в лесу, решил, что может явиться сюда без спроса. Гермиона медленно встала. Слабость еще держалась в теле, но разум работал четко. Она вынула ритуальный кинжал из ножен. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Она сделала шаг вперед. Она не собиралась прятаться. — Я знаю, что ты здесь, — сказала она твердо. — Что тебе нужно? Сначала была тишина. Потом — стук. Медленный. Три удара. Пауза. Еще два. А после за дверью раздался вкрадчивый низкий мужской голос: — Пригласи.