Twinkle, twinkle, little star

— Это как-то по-извращенски, не находишь? — Дань Хэн приподнял бровь, и в этом жесте сквозило почти карикатурное удивление. Он отреагировал точно так же, как реагировал на любую другую чушь, слетавшую с губ Келуса, — с привычной смесью лёгкого недоумения и снисходительности. — Это исследовательская необходимость. В конце концов, ты сам предложил показать, — Дань Хэн коротко взглянул на Келуса из-под ресниц, взгляд задержался всего на секунду — ровно настолько, чтобы заметить, как Келус замер в напряжённом ожидании, но тут же скользнул обратно к электронному табло. Пальцы Дань Хэна уже привычно выстукивали обновлённые данные, вбивая строчку за строчкой в базу. Келус сидел рядом почти смирно. Не ёрзал, не крутился на стуле, не норовил задеть плечом или толкнуть локтем, даже не лез в телефон, как делал обычно, когда ему становилось скучно. Если бы Дань Хэн знал его чуть хуже, он мог бы предположить, что Келус нервничает. — Тебе нужно только посмотреть? — И просканировать, по возможности, однако это делать не обязательно. Процесс слишком неприятный, и мы можем обойтись без него. Или сделать это в любой другой раз, если сегодня ты сильно спешишь. — Что ты, что ты, — Келус с пылом замахал руками, — Никакой спешки! — для убедительности он даже немного привстал на стуле, подаваясь вперёд, и тут же плюхнулся обратно, едва не задев локтем край стола. — Я весь, полностью и без остатка в твоём распоряжении. — В таком случае раздевайся. Дань Хэну нравилось думать о том, что Келус был единственным в своём роде. Уникальным экземпляром, единственным носителем стелларона — или, вернее будет сказать, единственным живым стеллароном, заключённым в биологическую оболочку человеческого тела. Над Келусом уже не раз ставили исследования. Та же Герта, например, при любой удобной возможности сканировала его тело вдоль и поперёк, отмечала изменения, фиксировала аномалии, отслеживала биологические параметры. Она пускала ему кровь, разбирая и собирая цепи ДНК, засовывала Келуса в виртуальные вселенные, вводила в состояние анабиоза и выводила обратно — в общем, делала всё то, что могла бы с ним сделать, не нанося существенных травм и почти не выходя за рамки морали. Результатами своих исследований Герта, впрочем, делиться не спешила, чего Дань Хэн от неё, по сути, и не ждал. Герта была своеобразной, эгоцентричной и себе на уме личностью. Общаться с ней лишний раз Дань Хэн желанием не горел даже ради пополнения архива — поэтому все вопросы, касающиеся природы стелларона и его влияния на Келуса, Дань Хэн предпочитал узнавать лично у изучаемого Келуса. Подобная база хранила данные всех бывших и нынешних членов экспресса — начиная с Акивили и заканчивая Пом-Пом. В ней содержалось буквально всё: аллергии и хронические болезни, приемлемая температура тела и критически опасные показатели давления, перечень вирусов, способных нанести вред организму, любимая и нелюбимая еда. В архиве даже имелась биосхема тесты — защитной скорлупы яйца видьядхары — структура, схожая с яйцом самого Дань Хэна — она исследовалась вдоль и поперёк ради понимания процессов регенерации и метаморфоз. Подобные изыскания друг о друге для дальнейшего безопасного путешествия и заботы были абсолютной нормой на экспрессе. Никто не видел в этом вторжения в личное — напротив, считалось, что чем больше знаешь о тех, с кем делишь замкнутое пространство в бесконечных путешествиях между мирами, тем легче уберечь их от опасности. — Ну? Келус, явно нехотя, стянул с плеч куртку и принялся расстёгивать бесчисленные ремни, пряжки, пуговицы и завязки. Дань Хэн наблюдал за этим процессом с мрачной задумчивостью и всё больше укреплялся в подозрении, что Келус делает это едва ли не в первый раз в жизни. Судя по тому, с каким трудом его пальцы справлялись с собственным гардеробом, сомнений не возникало: Келус вполне мог спать и мыться в одной и той же кофте сутками, а то и неделями, напрочь забывая о том, что одежду вообще-то принято снимать. — Ты просто посмотришь? — Да. — И отсканируешь? — Именно. — И после этого я буду свободен? — Я больше не займу твоего времени. Дань Хэн вновь устремил взгляд к показателям — звёздная энергия Келуса при нынешнем измерении почти зашкаливала. Уровень её достигал значений, которые обычно фиксировали лишь при вспышках сверхновых, если измерять в тех же единицах энерговыделения. Впрочем, это было неудивительно — они проводили на космических орбитах так много времени, что не пропитаться ею было просто нельзя. Космические лучи, пронизывающее излучение, фоновые потоки высокоэнергетичных частиц — всё это накапливалось в теле носителя стелларона, словно в аккумуляторе. — Ты все? — Знаешь, обычно за такое доплачивают. Дань Хэн обернулся, чтобы ответить, — но готовое уже вылететь слово замерло на кончике языка. Келус стоял перед ним обнажённый по пояс, небрежно скинув свою майку прямо на пол. Его торс был впервые полностью открыт для взгляда Дань Хэна — и тонкая талия, вечно выглядывающая из-за края футболки, и разлет нежных, молочных ключиц, и его грудь… Дань Хэн поймал себя на том, что смотрит неотрывно, забыв и про сканер, и про показатели, и про то, что вообще-то собирался сказать. Он медленно выдохнул, — спокойствие, спокойствие, спокойствие — взял сканер и, чуть помедлив, толкнул свой стул вперёд. Колёсики с резким скрипом прокатились по полу, приближая его к Келусу вплотную. Теперь Келус возвышался над ним, и Дань Хэн уставился прямо перед собой, стараясь дышать медленнее, ровнее, чтобы ни единым лишним вздохом не выдать того, как некстати заколотилось сердце. Сканер в руке слегка подрагивал. Дань Хэн поднял его выше, к самому центру груди, к тому месту, где под кожей пульсировала энергия. Впаянный в грудь Келуса, стелларон мог бы вызвать страх у любого, кто увидел бы его впервые. Кожа вокруг него разрывалась тонкими золотистыми лучами, словно когда-то давно грудь пробили насквозь, оставив эту зияющую рану навсегда открытой. В самом центре, в глубине, янтарным пожаром горела энергия — Дань Хэн видел, как она расходится по венам жидким, текучим золотом, проступая сквозь полупрозрачную кожу паутиной. Видимые вены и артерии пульсировали в такт дыханию Келуса. Область вокруг стелларона была горячей — Дань Хэн не прикасался к ней, не смел, но всем телом чувствовал исходящий оттуда жар, сухой и плотный, как воздух перед грозой. Стелларон горел ярким, неровным светом и, если всмотреться, если позволить взгляду провалиться в этот свет, можно было разглядеть движение — крошечные частицы, вечно перемещающиеся внутри, закручивающиеся в спирали, сталкивающиеся, взрывающиеся и тут же рождающиеся заново в бесконечном цикле. Это было необыкновенное зрелище. За это зрелище можно было бы отдать все деньги мира. За эту странную, пугающую, завораживающую красоту — всё, что угодно. Келус был таким, таким особенным. — Не дыши так глубоко, — хрипло попросил Дань Хэн, — Показатели собьются. Келус послушно замер, но дыхание всё равно оставалось неровным — Дань Хэн чувствовал это по тому, как вздымалась и опускалась грудь, по тому, как пульсировало золото в венах. Келус — что было для него совершенно удивительно — стоял молча. — Тебе не жарко? Температура твоего тела в центре груди отличается от температуры в других частях тела. — Н-нет, — голос Келуса дрогнул, — Я не ощущаю этого. Дань Хэн нахмурился, мельком взглянул на экран — температура действительно зашкаливала, причём локально, именно в области груди — стелларон должен был ощущаться пламенеющим углем — интересно, насколько горячим могло быть его ядро? — Совсем не ощущаешь? — уточнил Дань Хэн, всё ещё не поднимая взгляда выше подбородка Келуса. — Ни тепла, ни покалывания, ничего? Келус помотал головой, дернулся было в сторону — Сканер едва задел стелларон — и поверхность груди Келуса странно вспыхнула и пошла рябью. Янтарная энергия полыхнула ярче, ослепительной вспышкой выжигая всё перед глазами, и Дань Хэн почувствовал, как его руку окутало пламенем — он отдёрнул кисть быстрее, чем успел подумать. Сканер с глухим стуком покатился по столу. Дань Хэн зашипел сквозь зубы, втягивая носом запах горячего титана — прибор нагрелся мгновенно, оставив на ладони красный, пульсирующий болью след. — Чёрт, извини! Ты сильно обжёгся? — Келус обеспокоенно подался вперёд, наклоняясь к Дань Хэну, почти касаясь своей светлой макушкой его темных волос. Стелларон в его груди запульсировал сильнее — золотые нити засветились ярче, прогоняя лаву под кожей. — Всё в порядке, — выдохнул Дань Хэн, — Я не ожидал такой реакции. Он всегда так реагирует на прикосновения? — Дань Хэн забыл о своем ожоге в ту же секунду, стоило взгляду снова упасть на пульсирующую золотую энергию. Боль в ладони отступила, вытесненная любопытством. — Или это касается только чужих прикосновений и инородных объектов? Келус все еще смотрел на его обожженную руку, но вопрос заставил его замереть. — Это место очень чувствительное. По крайней мере, моя одежда еще ни разу на мне не сгорала. На самом деле, если бы ты не задел это случайно, а прикоснулся, предупредив меня — такой вспышки бы не случилось. Я же контролирую это. В той или иной степени… Дань Хэн молчал несколько секунд. Смотрел на стелларон, на то, как переливается золото под кожей, как вздымается грудь Келуса в неровном дыхании, смотрел на энергетические частицы, плавающие внутри стелларона, на поджавшийся от волнений живот Келуса и вспотевшую, открытую грудь. — Я могу попробовать еще раз? — спросил он тихо, нехотя ворочая слова на языке, — Прикоснуться? — Только из научного интереса. Может быть в будущем твое исследование спасет детей пепешев от карликовости или раскроет секрет эонов, или может быть даже — Пальцы Дань Хэна замерли в миллиметре от разгорячённой кожи, и, когда подушечки наконец коснулись — сначала чуть выше, там, где кожа ещё оставалась человеческой, тёплой, чуть влажной от выступившего пота, — Келус вздрогнул всем телом. Дань Хэн почувствовал, как под пальцами напряглись мышцы, как дёрнулась грудь в попытке сдержать сорвавшееся постанывание, но не остановился, позволив пальцам поползти ниже, оглаживая кожу с мучительной медлительностью, пока Келус дышал часто и поверхностно. Дань Хэн приблизился к границе, к спаю кожи и стелларона. Он провёл по шву медленно, нежно, почти благоговейно, ощущая каждый миллиметр этого шва — человеческое встречалось с нечеловеческим, плоть переходила в энергию, — Келус изнывал под этими прикосновениями, беспрестанно хныкая и мыча. Поверхность стелларона подалась под пальцами — неожиданно, обманчиво, она не была твёрдой, как метеоритный камень, и не была упругой, как живая кожа, она была одновременно плотной и текучей, словно пальцы погружались не в материю, а в сгусток горячего тумана, в саму энергию, застывшую ровно настолько, чтобы её можно было коснуться — подушечки продавили поверхность без усилия, совсем немного, на миллиметр, на два, и пальцы ушли внутрь, погружаясь по фалангу в стелларон. Дань Хэн замер, боясь дышать, потому что под пальцами пульсировала сама вечность — это была так опасно и там завлекающе, что удержаться от большего едва хватало сил. — Т-ты можешь… Можешь сделать это глубже? — голос Келуса сорвался на хрип. Дань Хэн, услышав эту просьбу, медленно поднял взгляд от того места, где его пальцы всё ещё покоились внутри пульсирующей золотой энергии, он посмотрел на лицо Келуса — залитое потом, раскрасневшееся от напряжения, с прикушенной до белизны губой и расширенными, почти чёрными зрачками, и это лицо было таким вызывающим, таким откровенным в своей уязвимости и желании, что Дань Хэна пробрал озноб, волной прошедший по позвоночнику и собравшийся напряжением где-то внизу живота. — Ты делал это раньше. — Это не вопрос, — выдохнул Келус, качнув головой, и капли пота сорвались с его висков, падая куда-то вниз — на грудь. — Ответь мне. — Может быть, — Келус облизнул пересохшие губы, и взгляд его на мгновение упал туда, где пальцы Дань Хэна касались самого центра его существа, — А может быть и нет. В любом случае просто сделай это, пожалуйста. Дань Хэн резко протолкнул пальцы глубже внутрь, и стелларон отреагировал мгновенно, не агрессией, не отторжением, но чем-то совсем иным — золотая субстанция послушно раздалась в стороны, принимая вторжение, обтекая чужие пальцы горячей, пульсирующей плотью — живой, податливой и жаждущей, и Дань Хэн почувствовал, как его пальцы уходят всё глубже, туда, где каждая искра, каждая частица энергии касалась его кожи, ласкала, обжигала, заставляла нервные окончания кричать от переизбытка ощущений. Келус выгнулся дугой, запрокинув голову, и из горла его вырвался звук — не стон даже, не всхлип, — нечто среднее, сдавленно-отчаянное, Дань Хэн наблюдал за тем, как напряглись мышцы на его шее, как вздулись вены на висках, как пальцы вцепились в край стола с такой силой, что побелели костяшки, и в то же время чувствовал, как внутри, вокруг его пальцев, стелларон сжимается и разжимается в каком-то древнем, как зарождение вселенной, ритме, пульсируя в такт сердцебиению Келуса. Дань Хэн двинул рукой глубже, и стелларон принял его ещё охотнее — горячий, влажный, невыносимо тесный, он затягивал пальцы внутрь, словно хотел поглотить их целиком, до самого запястья, до локтя, до самого нутра, и каждая новая волна этого золотого жара омывала кожу, проникала, кажется, под неё, смешивалась с кровью, заставляя самого Дань Хэна дышать так же часто и рвано, как дышал Келус, заставляя его собственное тело отзываться на этот ритм, на это проникновение. Он чувствовал, как стелларон вибрирует вокруг его пальцев — мелко, часто, почти незаметно, но стоило прислушаться к этим вибрациям, как они начинали отдаваться во всём теле, резонировать где-то в позвоночнике, в затылке — это было нечто гораздо более интимное, проникновение не только в тело, но и в самое нутро Келуса, в его энергию — казалось, Дань Хэн соприкоснулся с чистой меморией. Келус всхлипнул — громко, не сдерживаясь, и Дань Хэн почувствовал, как стенки стелларона сжались вокруг его пальцев сильнее, теснее, горячее. — Не останавливайся, только не останавливайся! — Дань Хэн двинул пальцами внутри, медленно, плавно, исследуя эту новую, неведомую глубину, находя места, где стелларон пульсировал особенно сильно, где золотые искры вспыхивали ярче, где Келус реагировал особенно остро — дрожью, всхлипом, новым напряжением мышц. Запах стоял такой, что кружилась голова — горячий металл, озон, пот, и ещё что-то сладковатое, дурманящее, исходящее от самого стелларона, от этой подвижной энергии, которая сейчас принимала в себя чужие пальцы с такой жадностью и отчаянной благодарностью, словно ждала этого все время мира. А в голове у Дань Хэна мелькали мысли — он представлял то, как Келус делает это сам с собой, как остаётся один в своём купе поздней ночью, медлит в первую секунду, боясь собственной смелости, а потом всё же решается и касается, вторгается в самого себя пальцами, гладит спай кожи и стонет. Дань Хэн видел это так отчётливо, словно наблюдал это собственными глазами — Келус проталкивает пальцы глубже, а стелларон принимает его, раздаётся, пульсирует, по лицу Келуса текут слёзы или пот, или и то и другое вместе, он зажимает рот ладонью свободной руки, чтобы не закричать, и вторая рука тем временем тянется ниже, к животу, к члену, который уже давно стоит каменный, болезненный и требующий внимания. Дань Хэн почти чувствовал, почти осязал это — как пальцы Келуса смыкаются вокруг собственной плоти, как он дрочит себе в такт движениям другой руки, погружённой в стелларон, как два ритма сливаются в один, и внутри него всё сжимается и разжимается в бешеном темпе и Келус кончает в какой-то момент — громко, судорожно, выгибаясь всем телом и зажмуриваясь так сильно, что слёзы текут обильнее, он кончает прямо себе на живот, на пальцы, на простыни, и стелларон пульсирует вместе с ним, затухая медленно, неохотно, словно тоже переживает все это, как единое целое, единое наслаждение на двоих. Келусу наверняка было очень хорошо, и Дань Хэн хотел это почувствовать, хотел это увидеть. Дань Хэн, не вынимая пальцев из пульсирующей глубины стелларона, резко поднял колено и с силой прижал его к паху Келуса, надавливая на член через тонкую ткань штанов, и Келус задохнулся от этого неожиданного давления, дёрнувшись всем телом, подаваясь бёдрами навстречу, пытаясь усилить трение, поймать этот ритм. Дань Хэн почувствовал, как член Келуса под тканью становится тверже и тверже, все горячее, как он упирается в его колено сквозь одежду, и это ощущение — чужое возбуждение, чужое желание, ударяет в голову. Одновременно с этим движением, не давая Келусу опомниться, Дань Хэн дёрнул его к себе за затылок, впиваясь в губы почти болезненно — Келус заскулил прямо в поцелуй — Дань Хэн облизнул потное солоно на губах, удовлетворенно выдыхая. Их поза была ужасно неудобной — Дань Хэн все также сидел на стуле, Келус стоял над ним, согнувшись, почти нависая, яростно насаживался на руку и также яростно и безостановочно терся о чужое колено. Дань Хэн чувствовал, как его собственный член отяжелел и пульсирует в штанах, требуя участия, но не хотел отвлекаться — всё его внимание было сосредоточено на Келусе, на том, как тот насаживается на его руку, двигая бёдрами, пытаясь дорваться до двойной стимуляции. Возбуждение разрывало Келуса на части, заставляло его стонать громче, скулить жалобнее, цепляться за плечи Дань Хэна с такой силой, что ногти, наверное, оставляли синяки — Дань Хэну было всё равно. — Черт, я сейчас… Я — — Тише, все в порядке, — Дань Хэн мягко отстранился, нежно и сбивчиво целуя щеку Келуса, а после вновь примкнул к его губам. Келус кончил резко, выгнувшись дугой и закричав прямо в губы Дань Хэна, его тело свело судорогой и стелларон вспыхнул ослепительным золотым светом, залившим весь отсек. Его сперма горячими толчками наверняка заливала штаны, пропитывая ткань насквозь — Дань Хэн чувствовал влагу на своем колене, — Келус всё скулил и скулил, содрогаясь в чужих руках, и пальцы Дань Хэна внутри него сжимались и разжимались в такт оргазму, продлевая это мгновение. Келус накренился, падая прямо в объятия Дань Хэна, не в силах больше стоять на ногах, и приземлился подбородком ему на плечо, уткнувшись носом куда-то в шею, всё ещё не отходя от этого ощущения, чувствуя, как пульсирует в груди стелларон в замедляющемся, успокаивающемся ритме, как расходятся по телу последние волны золотого жара, как возвращается способность дышать ровно. Дань Хэн, всё ещё возбуждённый, лишь снова мягко его поцеловал — куда-то в висок, в мокрую от пота кожу и прилипшую прядь волос, второй рукой поглаживал по лопаткам, чувствуя, как постепенно расслабляются перенапряжённые мышцы, как Келус обмякает в его руках, доверчиво и безвольно отдаваясь этой нежности. Дань Хэн подумал, глядя куда-то в стену поверх взлохмаченной светлой макушки, что только что увидел зарождение и смерть звезды вживую, — он спрячет ее ото всех, почти эгоистично забрав звезду себе. Его звезда. Его Келус. В груди Дань Хэна тоже вспыхнуло нечто — нечто очень похожее на концентрированное, пылающее счастье.