Мы все дети Божьи

Не поймите меня неправильно, но Фрэнк абсолютно искренне любит церковь.  Это совсем не вяжется с его обычным образом мелкого, нахального и агрессивного панка. Он громкий, заметный и всё время творит какую-то хуйню, не особо нравящуюся взрослым. Когда ты любишь старые кровавые фильмы ужасов, подвальные концерты, пирсинг в сомнительных местах и травку, когда ты озлоблен на всех вокруг, когда приличные люди при виде тебя поджимают губы и осуждающе качают головой, когда ты в целом типичный проблемный подросток, довольно трудно представить, что ты исправно и добровольно посещаешь службы, правда? Но окружающим приходиться вписывать это в привычную картину мира, нравится им это или нет.   Тем более, не то чтобы он любил самого Бога. У них определённо нездоровые в некотором роде отношения. В духе «если ты и есть, то пошёл ты нахуй, чувак, я серьёзно». Потому что Фрэнк до мозга костей бунтарь и явно не собирается подчиняться тупым правилам какого-то выдуманного небесного мужика, чтобы теоретически обрести скучное бессмертие в блаженстве. Потому что он умеет мыслить рационально. Потому что Фрэнк не прощает всё происходящее в этом Богом забытом мире. Потому что смирение — это точно не про него. Потому что он всегда делает наперекор. Это звучит действительно глупо, но при этом Айеро правда любит все эти религиозные штучки.  Любит читать молитвы, чувствуя в ладони жизнеутверждающий вес бусин своего розария. Любит взгляд Богоматери со стены над его кроватью, такой смиренный и понимающий. Любит величественное здание церкви их малюсенького городка. Любит просыпаться пораньше на выходных, в предвкушении принаряжаясь перед воскресным богослужением, чувствуя приятное волнение. Он неожиданно для себя оказывается совершенно очарован всей этой хренью.  Когда на последней вечеринке кто-то из знакомых говорит Айеро, что видел его недавно на службе, многие взгляды внезапно оказываются обращены к нему. От него ждут ответа, а он лишь пожимает плечами, отхлёбывая своё пиво, и пытается поскорее перевести тему. Неискренне оправдывается чем-то глупым вроде религиозной семьи, тупых предков, заставляющих его участвовать во всём этом. Фрэнк уходит в соседнюю комнату, чтобы не сболтнуть лишнего, и твёрдо решает напиться сегодня.  Он не думает, что кто-то хочет услышать настоящую причину, и, тем более, что кто-то его поймёт. В тот момент он и сам хочет наконец не думать об этом, поэтому и заливается алкоголем до полного отключения головы. Пока все продолжают веселиться, Айеро старательно предаётся самоуничижению.  Фрэнк в последнее время входит в дом Божий, даже не пытаясь стремиться к чистоте помыслов, давно смирившись с тем, что его бессмертная душа так или иначе отправится в Ад и с этим ничего не поделаешь. В воздухе стоит плотный, удушающий запах ладана, проникающий под кожу. Перед ликами святых, в этом огромном гулком пространстве, он чувствует себя как никогда ничтожным, таким крошечным и убогим по сравнению с ними. Это явственно давит на сознание и приводит его в тихий восторг.  Медленно перекрестившись, он подходит к образу, склоняясь для поцелуя. В этот момент у Фрэнка в голове каждый раз всплывает одна и та же сцена, почти рефлекторно: вместо целомудренного касания губ к холсту, положенного приличному верующему мальчику из приличной верующей семьи, он влажно и грязно, абсолютно по-блядски широко вылизывает его, позволяя слюне стекать по иконе. И каждый раз он почти чувствует на языке вкус пыли и красок. Воображаемое отвращение, практически страх в глазах окружающих заставляют сладко тянуть низ живота, а колени подгибаться. С другой стороны, так легче опуститься на них для последующей молитвы.  Всё дело в том, что Фрэнк много, действительно много думает об этом. О том, что вся эта религия с её фанатизмом и пристрастием к декорациям и обрядам явно является чем-то фетишистским. Дисциплина, подчинение и всё такое. О том, что так преклоняться перед кем-то, боготворить, принижая себя, это довольно-таки унизительно. О том, что все эти слова действительно классные: исповедь, раскаяние, коленопреклоненный, благоговение. О том, что следовать заповедям он, конечно, не собирается, но как же его, блядь, вставляет называть себя рабом Божьим.  Его в целом дико вставляет со всего этого, и иногда это заставляет его чувствовать себя просто ужасно. А иногда ему нравится даже просто сам факт своего греха. Фрэнка кидает из одной эмоции в другую без передышки — от отвращения и ненависти к себе до возбуждения разгон за долю секунды — эти чувства уже перемешались, и он думает, что, возможно, это и есть его кара свыше.  Ему интересно, думает ли о чём-то похожем кто-то ещё из прихожан или они все совершенно искренне очарованы всей этой хренью, безо всякого подтекста. Ещё ему интересно, как отреагирует тот молоденький темноволосый смазливый алтарник, если Фрэнк опустится на колени конкретно перед ним, а не перед ликом Господа.  Айеро выцепляет взглядом знакомую макушку в толпе, и рот наполняется вязкой слюной.  Во время общей молитвы он старается думать о том, что хочет залезть Джерарду в штаны, как можно громче. Ведь в таком случае увеличивается шанс того, что Господь услышит его, не так ли? Для него это что-то среднее между вуайеризмом и молитвой, и Фрэнк чувствует себя таким грязным, распущенным мальчиком, когда пытается справиться со стояком в церкви. Кровь приливает к щекам, делая лицо неприятно горячим, от чувства стыда при мысли о том, что кто-то из окружающих заметит его, и Фрэнк тяжело сглатывает, цепляясь пальцами за ткань брюк на колене. После сегодняшней службы он чувствует себя особенно вымотанным и морально опустошённым.  Он снова прокручивает те же мысли ночью у себя в кровати, задыхаясь от возбуждения, прикусив внутреннюю сторону щеки. Вокруг полная темнота, сквозь плотные шторы не проникает свет от фонарей, поэтому он не может видеть укоряющий взор Марии со стены, но Фрэнк знает, точно знает, что все святые сейчас наблюдают за ним с небес, и это только раззадоривает его. Он думает, что Господу явно необходимо покарать его за недостойное христианина поведение и, пожалуй, все останутся довольны, если это будет сделано руками Джерарда.  Дело в том, что у Фрэнка есть некий пунктик насчёт мести Богу. Абсолютно всё чистое и священное ему хочется немедленно испортить, втоптать в грязь, чтобы не било в глаза сияющей белизной, чтобы не указывало на собственную порочность. Он не знает, в какой момент у него появились такие мысли, не может объяснить всё это, даже просто облечь в слова, поэтому старательно оправдывает себя религиозной травмой или вроде того. Возможно, он просто очередной злобный подросток, по мозгам которого бьёт переходный возраст. Возможно, он такой не один.  Конечно, это желание коснулось и Джерарда с его кротким взглядом из-под отросшей чёлки и отточенными плавными движениями во время богослужений. Фрэнку буквально жизненно, до дрожи необходимо развратить его со всеми его ебучими благими помыслами и чистой бессмертной душой. Забраться к нему в штаны и в голову и переключить внимание с Господа на себя.  Всё это заставляет Фрэнка чувствовать себя максимально карикатурным представителем озабоченных тинейджеров. Айеро вспоминает о том, как тонкие красивые пальцы вкладывали в его рот гостию, и хихикает. Если он возбуждён, принимая Плоть Христа, можно ли это считать сексуальным каннибализмом?  Фрэнку отчаянно хочется, чтобы эти пальцы прошли дальше, надавили на корень языка, заставляя давиться вокруг них и не отпуская. Хочется, чтобы они зарылись в волосы, оттягивая у корней. Он хочет, действительно хочет страдать во имя Господа или, возможно, просто потому что ему нужно это, потому что он знает, что он заслуживает этого. Иногда он хочет, чтобы Джерард тоже узнал, насколько же он заслуживает этого.  Двигая рукой по члену, он думает о том, что ему тоже, как и всем этим святошам, не помешает немного, может совсем чуть-чуть дисциплины. О том, что молитва — это всё, что ты говоришь, стоя на своих коленях. О том, кто же может указать ему на его место во всей этой религиозной иерархии, возвратив заблудшую душу на путь истинный, на его место у ног Господа. И о том, что, если Джерард, весь такой красивый и таинственный в колеблющемся свете лампад, с отвращением взглянув на Фрэнка, ударит его по одной щеке, тот с радостью подставит вторую. Может тогда он и поймёт наконец, что нужно Айеро.  Зажмурившись до белых пятен под веками, он представляет, как с горящим от пощёчины лицом в лучших христианских традициях плавно стекает на колени перед тёмной фигурой, как по-собачьи трётся щекой о ткань чужих парадных брюк, расстёгивает трясущимися пальцами ремень и мелко и часто лижет тазовую косточку. В этой его фантазии никто никого не развращает, взгляд сверху внезапно твёрдый и безжалостный.  «Тебе действительно нужно постараться, чтобы заслужить искупление», — и его заставляют взять в рот, не считаясь с мнением и комфортом, именно так, как нужно, до предельного натяжения. А он, в свою очередь, позволяет заставить себя, ведь это то, за чем он вообще пришёл. Тяжёлая ладонь на затылке не даёт отстраниться, колени начинают ныть от твёрдости пола. Дыхание сбивается, глаза слезятся, слюна размазывается по лицу, и всё такое липкое и порочное, что дойти до оргазма можно только от одной только мысли о том, в каком виде он сейчас находится.  Это ведь то, как всё работает для него: удовольствие доставляет даже не сам процесс, а мгновенная его рефлексия. Это то, как работает его сломанное воспалённое сознание.  Айеро шумно дышит, срываясь на скулёж, когда кончает, стараясь быть тихим. Ведь Господь любит тишину, а сейчас ему почему-то очень хочется быть хорошим, послушным католическим мальчиком для Него. Фрэнк некоторое время лежит в прострации, тупо уставившись в то место, где должен быть потолок. В голове в кои-то веки блаженная пустота.  В конце концов, он понемногу начинает понимать прихожан. В чём-то они схожи с Фрэнком, если задуматься. Возможно, он просто осознаёт всё для себя более ясно, чем другие. Ему жаль, что он никогда не получает облегчения во время исповеди, как прочие. Ему искренне жаль, но ему не нужно прощение. Ему нужно кое-что другое, и Айеро очень, очень надеется, что когда-нибудь сможет это получить.  Вся правда в том, что Фрэнк действительно любит церковь, и никто не посмеет упрекнуть его во лжи.