Угол между параллелями

      — Вот как наготовить ужина на цыганский табор, так дорогой, пожалуйста, мы будем тебе пятки целовать. А как сказать, что в леса всей компанией свалили, так мы последние, — Ноа помешивает щи в кастрюле стальным половником, параллельно пытаясь хоть как-то нашинковать петрушку, и бормочет под нос проклятия, надеясь, что они доберутся до адресатов. Правая рука слушается плохо — как бы он ни пытался переучиться, биология каждый чертов раз берет свое. Быть левшой отвратительно неудобно, но кто он такой, чтобы жаловаться лишний раз. И так поводов достаточно. Тем более, к оружию его почти не подпускают, а кашеварить в этом балагане умеет только он да сестричка Генерала, у которой всегда есть дела поважнее. Кухня вся в его распоряжении, и толкаться тут не с кем. Так что неправильная анатомия никак ему не помешает. По крайней мере, до тех пор, пока на них всех не решат напасть какие-нибудь твари, которых в этой дыре — задницей жуй. Вот тогда-то он и поноет о том, что в драке с ним будут постоянно сталкиваться локтями. От одной лишь мысли о том, что даже в ситуации критической опасности можно будет покачать права, на душе становится чуть теплее.       В поместье холодно так, что на ресницах собираются крошки льда, и закрывать глаза становится больно. Пар из кастрюли — единственное спасение от полного обморожения конечностей. На улице дубак, и на самом деле Ноа чертовски рад, что эта группа безрассудных и недоразвитых не взяла его с собой на вылазку. Всяко лучше, чем потом кутаться в пять пуховиков и стучать зубами весь оставшийся день. Тем более, отсутствие компании ему нравится куда больше, чем нахождение в обществе полусумасшедшей припадочной, которую вытащили из Разлома, мистера Самый Серьезный Хлебальник во всей Сибири, его сестренки-заучки, безнадежно влюбленной идиотки, трех пернатых недоумков, добродушной горы мышц с детской травмой и рыжего…       — Эй, Ноа, родной, прошу, обрадуй меня и скажи, что ужин уже готов, — знакомый, до чертиков раздражающий голос выводит его из мысленного перемывания косточек всем в отряде. Парень оборачивается от плиты со всей присущей ему драматичностью, параллельно закатывая глаза. По мнению Ноа, такое выражение лица способно говорить само за себя.       — Во-первых, — он поправляет очки, которые от жара готовки запотели и их пришлось сдвинуть вниз по носу, — не смей называть меня родным. А во-вторых, ты будешь есть вместе со всеми. Я тебе не персональный шеф-повар.       Лестер стоит в дверях, сложив руки на груди, как всегда уверенный в себе, излучающий какую-то странную, очаровывающую энергию. На его рыжих волосах тают снежинки, и из-за влаги они становятся еще темнее, почти каштановыми. На губах играет та самая легкая, саркастичная усмешка, которая Ноа раздражает до безумия, вызывает желание съездить этому невыносимому человеку по лицу, чтобы навсегда ее стереть. В туманном мраке кухни, нарушаемом лишь тусклым эпилептическим морганием люминисцентной лампы, его темные глаза выглядят почти черными, и на мгновение кажется, что они способны пожрать собой реальность, подобно космической пустоте. И Ноа может поклясться, что если это произойдет, его засосет в войд первым.       — Ой, да не будь букой, — Лестер хмыкает, и этот звук проходит вниз по позвоночнику электрическим разрядом отвращения, смешанного с каким-то необъяснимым, иррациональным притяжением. — Я же тебя по-дружески прошу. Я голодный, как собака.       — Твои проблемы, — он пожимает плечами. Глаза за запотевшими стеклами очков панически мечутся от перекроенного ухмылкой лица вниз, к татуировкам на левом предплечье, выглядывающем из-под рукава парки, и еще ниже, на прицепленный к поясу револьвер в кобуре. Привычный образ, ежедневный зрительный экзамен. Если спросить Ноа о том, что он пытается высмотреть, он не найдется с ответом. Это один из тех редких вопросов, на которые у него даже внятно ответить не получится, не то, что сострить. Потому что когда дело касается этого рыжего чудовища, он перестает здраво функционировать. Хочется убежать от этого пронзительно черного взгляда, но путей отступления нет, поэтому лишь поворачивается обратно к плите и возвращается к помешиванию супа на конфорке. — Какого черта ты вообще вернулся так рано? Надоело по лесам на снегоходе трястись и задницу морозить?       — Ты не представляешь, насколько, — хрустящий голос становится ближе, по полу шелестят расслабленные шаги, и Ноа ведет плечами. Он ненавидит то, как этот тон с ужасной простотой проникает ему под кожу. — Холодрыга жуткая. Остальные отправились к монастырю, наша припадочная сказала, что там что-то есть. Мне мои яйца дороже, чем плестись за ней на убой к агрессивным монашкам.       Голос подходит так близко, что от запаха пота, парфюма и снега становится тяжело дышать. Ноа пытается сосредоточиться на аромате вареной капусты, но не выходит. Мысленно он отмечает с раздражением, что Лестер осознанно становится по правую руку от него, опираясь ладонями о столешницу. Будто отлично знает о забарахлившей анатомии. Будто и впрямь не хочет мешать.       — Я бы о тебе не горевал, знаешь ли, — он хмыкает, делая шаг в сторону, чтобы даже невольно не соприкасаться кожей. Лестер уже без пуховика — в своей привычной белой футболке, которых у него в гардеробе, кажется, больше десятка, абсолютно одинаковых. В поместье дует из всех щелей, а эта гора мышц будто и не замечает, как по руке, не покрытой чернилами, бегут стайками мурашки. Ноа бы тоже не стоило обращать на это внимание, но он то и дело косится на нежелательного соседа по кухне.       — Ага, я в курсе, — Лестер улыбается, это можно заметить даже в профиль, по тому, как приподнимаются его скулы и уголки глаз. Снежинки в рыжине волос окончательно растаяли, и теперь капельки воды слетают на столешницу, растекаясь по ней мокрыми кляксами. — Чем-то помочь?       — Нарежь петрушку, — для поддержания образа стоило бы поспорить, но полумрак комнаты и тяжесть окутавшего их запаха нагоняет усталости, поэтому он позволяет себе — один единственный раз — не отвечать с сарказмом. Лестер послушно берется за большой столовый нож и начинает методично, пусть и совсем неумело шинковать зелень. — И как тебя вообще наш Генерал Смурная Рожа отпустил?       — Как будто я буду у него спрашивать, — хмыкает он, опуская лезвие слишком близко к своим пальцам, и Ноа закатывает глаза так сильно, что начинает кружиться голова. Ей богу, в этой компании придурков только ему можно доверять колюще-режущее. — Он мне не мамочка, чтобы перед ним отчитываться.       — Надеюсь, ты скажешь ему то же самое в лицо, когда он будет своим взглядом анаконды вытряхивать из тебя все дерьмо за то, что ослушался приказа, — он прокручивает ручку конфорки, убавляя огонь под кастрюлей, и кутается плотнее в спортивную кофту. Сибирский холод проникает куда-то в самое естество и превращает его и так не самую теплую душу в настоящую глыбу льда.       — Ставлю сотку, что ты бы на это с радостью посмотрел, — хмыкает Лестер, двигая к нему разделочную доску. Она скользит по столешнице с неприятным звуком, от которого начинают болеть зубы, и он ежится и морщится.       — Уж не сомневайся. Буду стоять рядом и претенциозно хлопать.       Диалог сходит на нет, и они продолжают готовить молча. Ноа засыпает в суп лапшу, пытаясь отвлечь себя от мыслей о тяжелом запахе чужого присутствия рядом — от аромата притащенного снаружи мороза, усталости и чего-то неидентифицируемого, присущего исключительно Лестеру. Отдаленно похожего на резину и кожу, байкерские тусовки, тату-салоны. Странно, что даже спустя столько лет в эпицентре апокалипсиса, в постоянной близости похожих на зомби зараженных, трупной вони и кровавого ада, он не утратил этот след прошлого себя. Смотря на него, такого уверенного, легкого на подъем, по-хорошему колкого, Ноа невольно проводил параллели. Он-то давно растерял детскую непосредственность, добрую саркастичность, оброс шипами, научился нападать не хуже, чем обороняться. Может быть поэтому его так бесил этот рыжий идиот. Может быть поэтому его к нему так безумно тянуло. Поэтому, в итоге, они и стали чем-то типа… друзей?       — Ты так и не ответил на вопрос, — бросает он, чтобы не скатываться в странные мысли, подбрасываемые уставшим и промерзшим мозгом.       — М? — Лестер уже занялся нарезкой картошки на второе. Получается у него из рук плохо, и Ноа приходится стиснуть зубы до хруста, чтобы не отпустить что-то болезненно едкое и прямолинейное. «Криворукий ебанат» вертится на языке, но этот самый криворукий ебанат искренне пытается помочь, и хотя бы это стоит оценить.       — О том, почему свалил от отряда. Меня как-то не сильно убедили монашки, — он последний раз проверяет суп на соль, снимает его с плиты и заменяет кастрюлю на конфорке сковородой. Потом все же вырывает из рук своего вынужденного компаньона нож и картошку, прекращая экзекуцию над бедным корнеплодом. Быстрыми отточенными движениями режет ее навесу прямо в каплю масла, которое уже шкварчит и заставляет живот болезненно урчать от голода. Он ничего не ел с утра. За окнами уже расцветает ранний северный вечер. В Роткове темнеет уже к трем, но сегодня солнце особенно лениво — побыстрее хочет смыться с неба и предоставить полномочия луне, скрытой снежными тучами, и звездам, которые видны только из определенных точек города. Ноа бы тоже с радостью свалил за горизонт, чтобы быть подальше отсюда.       — Мне правда нужно это проговаривать? — он не может позволить себе повернуть голову на Лестера, но чувствует, как тот хмыкает на грани слышимости. Хочется сжать кулаки так сильно, что на ладонях останутся полумесяцы-шрамы. Может быть, даже до крови. Может быть, даже закусить губу. Может, даже чужую. Вместо этого лишь бесстрастно переворачивает деревянной лопаткой кругляшки картофеля на сковороде, делает медленный вдох, затем порывистый выдох, такой, что перед глазами начинают плясать серебряные мушки, и бросает с вызовом:       — Уж пожалуйста. Или я один тут умею говорить все в лицо?       И самое отвратительное, что он знает, что это рыжеволосое чудовище с глазами-пустотами собирается вякнуть. Он знает наверняка, потому что это происходит каждый раз, когда они остаются наедине, когда поместье пустует, когда появляется шанс оторваться от отряда и поговорить, как нормальные люди. Они не говорят. По крайней мере, совсем не о том. Они снова притворяются, что все их общение — в порядке вещей. Что эти вечные колкости на грани безумно личного и жестокого — базис. Что те взгляды, которые они бросали друг на друга, полные жаждущего раздражения с одной стороны и насмешливого уважения с другой, — признак кривой, амбивалентной, но все-таки дружбы. Что тот факт, что Лестер знает вот так вот наизусть каждую особенность Ноа, каждый его глупый загон, каждое неудобство, — лишь показатель внимательности. Что то особое отношение, которого в системе координат Ноа удостоился только Лестер, — всего-навсего знак доверия.       Вот только они оба прекрасно знают, как глубоко погрязли во лжи друг другу и всему миру. А может быть, только один из них обманывает себя, второй лишь пытается играть по правилам этой партии, в которой априори нет никаких правил. Ситуация патовая в любом случае. Тут нет ни приза, ни ходов. Сплошной хаос. И победителя в итоге не будет. Потому что Ноа готов поклясться, что в конечном итоге они либо переубивают друг друга, либо взорвутся в обоюдной внутренней пустоте.       Потому что, опять же, они никогда не говорят. В тишине залов, когда-то принадлежащих чертовски богатым русским аристократам, они сначала шлют друг друга на три веселых буквы, поливают колкостями и дерьмом, смеются ядовито и злобно, потом нарушают все границы близости, аннигилируются в переплетении рук, ног и языков, во взаимном желании, граничащем с адом под ребрами, а потом снова занимают оборонительные позиции и притворяются, что все еще друзья. Хотя, если так подумать, в мире, где все давно идет через задний проход, они самые нормальные. Они, можно сказать, даже подстроились под обстоятельства.       Вот и сейчас Ноа снова чувствует, как Лестер непроизвольно подходит близко, сокращает то безмерно хрупкое расстояние, которое он пытался установить в начале, зная заранее, что это бессмысленно. Их будто магнитом друг к другу крепит: меняются только полюса. Десять минут назад они оба были минусами и отталкивались. Сейчас кто-то один вдруг сменился на плюс.       — Хотел поймать тебя, когда ты один, — Лестер не делает ситуацию лучше, шепча эти слова в блядском миллиметре от его уха. Теперь уже непонятно, бегут ли по его коже мурашки, вызванные холодом или этим ужасным, просто отвратительным, просто безумно манящим голосом.       — Звучишь, как чертов маньяк, — он не может позволить себе не сострить. — И это отвратительно. И вообще, дай мне картошку дожарить. Не хочу, чтобы Генерал Хмурая Морда орал на меня за то, что ужин сгорел.       — А что насчет отжа… — начинает этот абсолютный псих, и Ноа, все еще боясь повернуть голову, затыкает ему ладонью рот.       — Если ты продолжишь эту фразу, я буду вынужден врезать тебе по лицу, — предупреждает он, всеми силами пытаясь сосредоточиться на покрывающейся золотой корочкой картошке. Лопатка в пальцах левой руки. Она ведь куда важнее, чем правая — на чужих губах.       Они снова погружаются в тишину, но теперь она напряженная и искрящая. Атмосфера между ними будто пародирует западающее моргание лампочки. Коротит, бьется током, пульсирует.       — Ноа, — голос Лестера слышится так отчетливо в окружающем молчании, в снежной пустоте мрачного особняка, что ощущается пулеметным выстрелом. Он звучит прямо в ладонь, и приходится отдернуть руку. Так близко, что ничего не остается, только задержать дыхание, чтобы не вдохнуть собственное имя в легкие, не дать ему там разрастись. Этот сумасшедший будто пробует его на вкус, будто бы тестирует на текстуру.       — Завались, ты меня отвлекаешь, — это даже не колкость, это правда. Ноа мечтает сейчас только об одном — чтобы Лестер молчал. Чтобы не произнес больше ни единого слова за вечер. Чтобы то, что опять сворачивалось между ними в тугую пружину, не достигло пика. Чтобы он не позволил себе отпустить все и прыгнуть вниз в войд чужих глаз.       — Ноа, — снова повторяет этот провокатор, и кулаки сжимаются сами собой. Все же сегодня некуда бежать от шрамов-полукружий, от кровавых полос, от попытки искупить свои противоречивые чувства болью.       — Чего тебе, ну чего?       — Посмотри на меня, пожалуйста.       Он сначала выключает плиту, убедившись, что картошка готова. Это требует всей концентрации, на которую он физически способен. Всех рваных вдохов и задушенных выдохов, всем трясущихся ладоней, всех трещащих от учащенного сердцебиения ребер. Когда огонь перестает греть, а в помещении остается все также противоестественно душно, он наконец поворачивается, тут же встречаясь с космическими пустотами чужого взгляда.       Лестер оказывается даже ближе, чем ощущалось изначально. Его обжигающее дыхание дрожит чуть выше уха, и Ноа очень не нравится думать о том, что от него на коже останутся уродливые следы-подпалины. Рядом с ним сейчас не человек, дракон с волосами-шипами цвета непокорного пламени. И блять, как же хочется в нем сгореть с концами, чтобы больше ни о чем не думать.       За стенами — снег и смерть. Там бродит вирус, там люди превращаются в смесь рваной кожи, гниющего мяса и костей наружу, там летают отродья и крылатые твари, выдающие себя за ангелов. За стенами бушует апокалипсис. А у него свой апокалипсис, личный, где-то в левом предсердии и в миллиметрах от губ.       — Ну вот, смотрю, и что с того? — он не уверен, как именно получается выдавить это ровным голосом, без дрожи и сломов. Он даже сейчас, утопая в черноте чужого взгляда, пытается хвататься за оборону. Он всегда так делает, потому что Лестер — чертова настоящая болезнь, куда страшнее той, что выкашивает человечества со скоростью пули. Лестер — это неумолимая сила. И сопротивляться ему — лезть из кожи вон.       — Ничего, — его персональное проклятие хмыкает фирменно, режуще, перехватывает его дрожащие — от холода ли, от липкого отвращения ли, от предвкушения ли — руки и кладет себе на плечи. Под пальцами перекатываются мышцы, и инстинктивное желание — вцепиться крепко в белизну футболки, сжать сильно вместе с чужой кожей, сделать больно. Чтобы Лестер понял, каково ему каждый раз, когда они творят этот бред. Но ладоням очень тепло, и он лишь закрывает глаза, опуская голову, чтобы глаза-пустоты не уловили его слабости, и выдыхает сквозь зубы.       Вот в чем штука. Ноа научился быть ядовитой язвой, саркастичной сволочью, токсичной тварью даже. Любая буква алфавита была в его распоряжении. Кроме Л. Потому что Логос Любви он так и не познал. Не понял Лестера. Поэтому теперь только и получается, что греть продрогшие руки о широкие плечи своего вроде как недо-друга-полудурка и пытаться проглотить колкий комментарий о том, что они в очередной раз запретно близко.       — Ты пыхтишь мне в уши, как трактор, — он предпринимает последнюю попытку разорвать электрическую цепь, протянувшуюся сейчас между ними. — Меня это бесит.       — Да? — только и спрашивает Лестер, и это конечная. Из двух опций — влепить ему хлесткую пощечину и впиться в губы до крови — Ноа выбирает второе. Приподнимается на носочки и целует исступленно и болезненно, собирая с чужой кожи сибирский мороз, соль и ветер. Это закономерная развязка. Они оказывались в этом моменте уже бесчисленное множество раз, и он каждый раз не мог устоять.        — Да, — сипит он между поцелуями, выплевывая старый воздух и заполняя легкие новым, чтобы снова вернуться к своему персональному ядовитому источнику. Голос садится без криков, и потом придется на чуткие, провокационные вопросы припадочной или главного пернатого врать, что материл Лестера на чем свет стоит за то, что тот чуть не перевернул кастрюлю с супом. Но это проблемы его будущего. Пока лишь врезается губами в губы, вбирает в себя, переплетая языки и эмоции в единый комок. Этот поцелуй, один или тысячи, уже плевать, нужен Ноа, как закатывания глаз и как извечный сарказм, — жизненно. Без него только CPR, капельница или сразу на съедение зараженным. — Я тебя терпеть не могу, знаешь ли?       — Ага, ты говорил. Около миллиона раз только за прошедший месяц, — усмехается Лестер ему в губы, и эта непоколебимая самоуверенность в его голосе лишь сильнее сносит башню.       Он плохо помнит, когда оказывается прижатым спиной к столу. Поясница ноет от болезненного соприкосновения с острым краем, но как-то посрать с высокой колокольни.       — День прошел, число сменилось, нихуя не изменилось, — Лестер нависает над ним, используя преимущества разницы в росте, его руки — по бокам, запирая в клетку, не давая даже пошевелиться без соприкосновения тел.       — Захлопни лицо! Я могу свалить в любой момент и оставить тебя манаться с ужином. Там остался только салат, и даже твои посредственные навыки в управлении с ножом не смогут его испортить, — это все, на что Ноа хватает изобретательности, потому что он задыхается, задыхается и просто не может найти опору, ни физически, ни ментально. Дело совсем не в салате, и он не имеет понятия, какого черта вообще вплетает его в порядок общего бреда, но рот движется отдельно от головы в попытке не дать им снова — опять, мать твою, — зайти дальше, чем позволено двум друзьям.       — Можешь, конечно, — Лестер наклоняется ближе и снова замирает в выдохе от его губ. — Но не сделаешь этого.       — Ты чертовски самоуверен, это отвратительно, — Ноа выплевывает это и снова тонет в поцелуе, на этот раз инициированном уже не им.       — Ага, — его персональный змей-искуситель шипит где-то между полуукусами. — И тебя это вполне устраивает, раз ты еще не врезал мне по лицу. Ты же у нас говоришь правду и только правду.       Он прав. Конечно, он прав. И даже если бы Ноа захотел сейчас прервать эту череду туманящих сознание поцелуев, у него бы ничего не вышло. Разные полюса магнита. Их все равно притянет обратно.       Губы с призвуком снега и прошлого берут передышку, и это дает Ноа шанс отстраниться всего на миг лишь для того, чтобы в следующую секунду оставить первую метку на чужой шее. Потом Лестеру придется на целую неделю отказаться от своих ублюдских белых футболок, но его это мало волнует. Что его волнует — так это соленая кожа под языком, сливовый оттенок распускающихся засосов и хриплый выдох над ухом.       — Ты специально, да?       — Естественно, — теперь пришла очередь Ноа ухмыляться. — Я просто проверяю, не вампир ли ты. А то ходишь, бледный, стремный, солнечного света шугаешься. А так хоть убедиться смогу, что у тебя своя кровушка есть, и ты мою пить не собираешься.       — Ты идиот, — Лестер закатывает глаза, отнимая одну руку от столешницы и путаясь пальцами в его волосах. Они на секунду в своих повадках будто поменялись местами. Настолько диффузировались, что друг от друга становятся все больше неотличимы.       — Как и ты.       Воздух буквально фонит возбуждением. Лестер ничего не отвечает на последний выпад, оставляя финальное слово в этом отрезке переброса колкостями за Ноа. Вместо этого лишь снова упирает обе руки в стол и прижимается еще крепче телом к телу. Неровный край со всей силы впивается в спину, и она ноет еще агрессивнее, но это последнее, о чем хочется думать. Потому что их обоюдное желание ощущается всеми клетками тела.       — Я тебя ненавижу, — снова повторяет Ноа, чувствуя бедрами чужой стояк и сглатывая вязкую слюну, собравшуюся на языке. Засосы на шее Лестера, которые он оставил минуту назад, распускаются самыми красивыми цветами на свете, и эта картина сводит его с ума.       — Твое тело буквально орет об обратном, — рыжее чудовище больше ничего не предпринимает. Лишь сильнее вжимается в него и смотрит так пристально, что вверх по ногам, по рукам, прямо к лицу поднимаются волны мурашек и предательский алый раздражающего смущения.       — Херня, — несмотря на свои собственные слова, Ноа не может сдержать сосредоточившегося на кончиках пальцев электричества, проникает ими под чужую ненавистную футболку, чтобы поделиться разрядами. Лестер тихо хрипит от контраста окружающего холода и тепла прикосновений, но продолжает стоять истуканом. Будто бы бросает вызов.       Это самый простой способ вывести Ноа на реакцию, и он терпеть не может, как просто ведется на это. Никаких слов не надо, достаточно лишь этого пронзительного, ожидающего, слегка снисходительного взгляда, чтобы он взял себе за цель вывести Лестера на эмоции. Пальцы под тканью скользят вверх, все выше и выше, цепляя соски на пути, обводя их по кругу, и останавливаются прямо у горла. Хочется сжать ладони и придушить. Хочется касаться, касаться, касаться. Провести языком и руками по вене на шее, выбить из этого самоуверенного кретина череду стонов. Ноа знает, какой это сладостный звук, знает, каким этот человек бывает громким, когда в поместье только они вдвоем. Местное эхо выучило наизусть их общие выдохи и крики.       — Поражаюсь тебе, — между тем Лестер кладет пальцы ему на подбородок и приподнимает голову, снова заставляя смотреть в глаза. — Строишь из себя всего такого правильного, любящего пороть правду-матку, а в итоге…       Его вторая рука протискивается между их телами, и Ноа сглатывает жар, когда длинные пальцы очерчивают его член через серую ткань военных штанов.       — Заткнись, пожалуйста, — хрипит он, все же слегка сжимая ладони на чужом горле, не до перекрытия кислорода, но до следов от цепкой хватки. — Я не хочу сейчас слушать нравоучения. Тем более от тебя.       — А чего тогда хочешь? — хмыкает Лестер, и в перебоях между их неспокойным дыханием шелестит вылетающая из шлевки пуговица.       — Угадай, мать твою, — Ноа все-таки исполняет желаемое. Снова наклоняется, насколько это возможно в тесноте прижатых друг к другу тел, давая своей спине передышку, и проводит языком по чужой шее, спускается вниз, мокро и совершенно похабно слизывает соль пота и мороза с ключиц, отодвигает пальцами ворот футболки и скользит еще ниже, проделывая путь, обратный тому, что пару мгновений назад проходили его пальцы. Он сейчас праведной ненавистью терпеть не может этот чертов кусок белой ткани. Его хочется разорвать, но не хватит сил. Первый стон слетает с губ Лестера подобно музыке ветра. Он пока совсем тихий, едва ощутимый дыханием на макушке, но даже этого достаточно.       — Ты мои мозги в трубочку скатываешь, — шипит он, хватаясь одной рукой о столешницу, чтобы не потерять опору, второй проникая под пояс штанов.       — У тебя их нет, там нечему заворачиваться, — бросает Ноа, чувствуя лед ладони на своем члене сквозь ткань боксеров и теряя последние остатки контроля. — И сними уже это убожество. Неужели тебя твои бесконечные женщины в прошлом не научили нормально одеваться?       Когда-то Лестер был тем еще казановой, об этом знали все. В его постели бывали личности всех возрастов и гендеров, и кажется, он перепробовал все на свете. Ноа никогда бы не признался, но каждый раз, когда они оказывались вот так вот, наедине, на грани сексуального голода и желание разорвать друг друга в клочья, он тушевался. Чем он, совсем невзрачный и на лицо, и на фигуру, мог удивить искушенного придурка. Он, черт возьми, был азартным перфекционистом. Он всегда выкладывался на все сто. Но когда дело касалось этого невозможного человека, максимум был будто бы недосягаемым. И это бесило и доводило до грани истерии.       — А что, ревностно? — Лестер выполняет просьбу, стягивая футболку, открывая доступ к рельефной груди, к мышцам рук, одна из которых покрыта татуировками, которые Ноа тут же покрывает поцелуями-укусами, обводя контуры рисунков языком.       — Да кому ты нужен? — слова звучат так лживо в этом интимном полумраке, пропитанном насквозь их взаимным притяжением, но он не был бы собой, если бы не бросил это.       — Тебе, очевидно, — ладонь Лестера на этот раз скользит под резинку боксеров, и в момент соприкосновения морозной кожи с эпицентром его возбуждения Ноа шипит, не в состоянии сдержаться. Это до боли хорошо.       — Тебе кажется, крестись, — парирует он и переходит губами на наконец-то не скрытые тканью соски, от окружающего холода напряженные и такие манящие, что их просто невозможно игнорировать. Следующий за этим стон — громче, ярче, и даже эхо стыдится разносить его по комнатам поместья.       Серые военные штаны падают на пол, и Ноа выпутывается из них, прицельным пинком отпуливая куда-то к белой футболке. За ними отправляются и боксеры. Теперь он стоит на общей кухне, полностью обнаженный, встречая пристальный, голодный, изучающий взгляд глаз-пустот. Еще одна неизменная точка, в которой он теряет уверенность в себе. В нем — ничего выдающегося, ничего красивого. Он простой, как палка, с невыносимым характером и просто зубодробительной педантичностью. Рядом с рыжеволосым аполлоном, коим был Лестер, он превращался в самого настоящего замухрышку.       Но Лестер говорит:       — Какой же ты, мать твою, невозможно сексуальный, — и Ноа ведет, взрывает и дробит. И почему-то плакать хочется впервые в жизни.       — Иди к черту, — вместо этого бросает он, потому что больше нечего сказать. Он не смеет верить, что это правда. Похотливый дурман, жажда, но не искренние мысли. Не чувства. Они не имеют права на что-то большее, чем эта дружба с привилегиями. — Лучше избавь мои глаза от этих шароваров, в которых ты постоянно таскаешься. Не хочу перед тобой одетым своим достоинством светить. Я за равноправие.       Он говорит слишком много, потому что в в голове на самом деле — ничего. Лестер снова слушается беспрекословно, и еще одна пара брюк скоро присоединяется к горе одежды. Они и думать забыли о том, что совсем рядом с ними — обед на весь отряд, что они все еще в кухне, что снаружи — блядский Апокалипсис. В этом моменте существуют только они, их желание без четкого названия и больше ничего.       В тишине комнаты у Ноа громко урчит живот. Он и забыл, что хотел есть. На этот звук Лестер — господи, убей этого паршивца и отправь в ад, — ухмыляется похотливо и подмигивает.       — Голодный? — спрашивает он, и в одном этом слове так много подтекстов, что Ноа натурально давится воздухом, кашляет и бросает злобный взгляд на этого психа.       — Если ты сейчас скажешь какую-то похабную херь, я тебя… — он не договаривает, потому что его снова утягивают в поцелуй, и их обнаженные тела, совсем забывшие о холоде вокруг, соприкасаются на клеточном уровне. Ноа чувствует чужое возбуждение собственным стояком и невольно двигает бедрами, усиливая трение. Лестер стонет ему в губы, и эта вибрация, проходящая по рту, каким-то образом пульсирует в члене, и звезды перед глазами — самые настоящие.       Они трахались бесчисленное множество раз — в пределах того, что позволяло им их положение. В душевых течет ржавчина, в поместье ни намека на смазку, — приходилось обходиться обоюдной дрочкой или отсосами. Тем не менее им обоим было как-то плевать. Они осквернили своими телами, кажется, каждый уголок этого старого выпендрежного дома, оставили свои следы в каждой комнате. Ноа хотел бы взглянуть на лицо Генерала Суровая Мина, если бы он узнал, что они спали друг с другом на его кровати. Теперь вот, похоже, пришла очередь стола на кухне.       — Отсосешь мне? — спрашивает Лестер, разрывая поцелуй и снова налаживая зрительный контакт. В нем такта — ни на грамм, и наверное это еще одна причина, почему Ноа сейчас здесь.       — Почему я? — возмущается он, пока руки снова скользят по чужим мышцам пресса.       — Ну ты же у нас тут голод…       — Завали ебальник сейчас же! — пищит Ноа и может поклясться, что впервые за вечер краснеет по-настоящему. От смешанной со смущением ярости.       — Обещаю, в следующий раз отплачу сполна, — хмыкает Лестер.       — Не будет никакого следующего раза, понял меня? — шипит Ноа, все больше раздражаясь. Но знает, что это все ложь — и его слова, и реакция. На самом деле он совсем не против.       — Ты каждый раз так говоришь, — будто читает его мысли рыжий ублюдок. — И каждый раз мы оказываемся здесь.       — Да иди ты, — он машет ладонью, будто сдаваясь, и меняет их местами. Теперь Лестер прижимается поясницей к краю столешницы, упираясь ладонями о ее поверхность, а Ноа мучительно медленно опускается перед ним на колени. Холод пола царапает кожу, но он не обращает на это ни капли внимания. Никакая боль сейчас не способна его отрезвить. Лестер криминально красивый весь, от макушки до пят, и лишь в таком состоянии Ноа способен признаться себе в этом неутешительном факте. Мужчины, с которыми он спал раньше, еще до начала апокалипсиса, и в половину не были так хороши. В другом мире он давно бы пропал в этом человеке по уши. Теперь же может лишь врать себе, что они друзья. Друзья, трахающиеся на любой горизонтальной, да и вертикальной поверхности, целующиеся так, будто у них у обоих кислородное голодание. Друзья…       Он осторожно, на пробу, проводит языком по члену, мучительно медленно, предельно пыточно. Чувствует, как чужие длинные пальцы зарываются в его волосах, тормошат и ерошат, и поднимает глаза. Лестер смотрит на него, и его радужки-пустоты горят таким голодным огнем, что Ноа задыхается. В его рту непроизвольно собирается слюна, и он не спешит ее сглатывать, вместо этого целует головку, слизывает с нее солоноватую капельку естественной смазки, которая на вкус такая же, как и весь этот невозможный человек — пьянящая, а потом обхватывает член губами. Он помогает себе языком, обводит им кожу, пока опускает голову все ниже и ниже, не отрывая мутных глаз от чужого лица. Его собственный член бьется о живот, колени ноют, и он потом обязательно пожалуется на это и извлечет из своих страданий какую-нибудь выгоду. Но пока все его существование сосредоточено на чужом удовольствии. Пальцы крепче вцепляются в волосы, пытаясь задавать ритм, и он стонет Лестеру в член, посылая такой мощный разряд вибрации, что похотливое эхо поместья разносит громкий рык по всем комнатам, в каждый пыльный уголок. Именно это он и имел в виду, когда говорил, что этот идиот бесконечно громкий. Он двигает головой в такт ладоням на макушке, вбирая в себя член все глубже и глубже, лишь на миг выпуская его изо рта, чтобы пройтись языком по венкам, вниз, до самых яиц, и обратно. Дует на головку и снова опускает голову. Этот ритм — бешенный и одновременно недостаточный. Даже так, порывисто, слегка грубо, — все равно ощущается медленным. Он давится, слюна стекает по его подбородку, по шее, по груди, вниз, но и мысли нет затормозить, остановиться. Он азартный перфекционист, и даже если бы Лестер предложил ему сейчас глубокий минет, прямо-таки оттрахать его в рот, он бы согласился. Чтобы доказать самому себе, а заодно и этому придурку, что может.       — Ноа, мать твою, — слышать свое имя полувдохами-полувскриками — чертова музыка, и он бы мог кончить только от этого. Вместо лишь еще увеличивает темп, срываясь на скорость света. Понимает, что Лестер на грани. — Ты просто, блять, безумие!       — Не болтай, а заканчивай уже, у меня рот болит, — это снова ложь, выдохнутая прямо в головку. Он бы слушал похвалы снова и снова. Никто никогда не говорил ему чего-то такого. Никому никогда не было до него дела. Кроме Лестера.       — Я сейчас… — Ноа успевает снова взять член в рот, когда в его горло ударяется вязкая сперма. Лестер тяжело дышит и сжимает его волосы до покалывающей боли, пока пытается прийти в себя. Он так и продолжает сидеть на коленях, не отстраняясь. Сглатывает все, как чертов послушный пес.       — Скорострел, — бросает, когда Лестер наконец помогает ему подняться.       — Сам же попро… — начинает тот с усталой улыбкой.       — Все равно скорострел.       Он не успевает сказать что-то еще. Сильные руки подхватывают его под обнаженные бедра, оставляя ожоги от пальцев на бледной коже, и сажают на столешницу, сдвигая на край кастрюли, сковородки и другую посуду.              — Какого черта ты творишь? — Ноа недоуменно морщится, ощущая задницей холод дерева.       — Твоя очередь.       И чужие губы снова на его губах, пока руки блуждают по напряженному, жаждущему телу. Лестер не целует — он напивается. Его ладонь на члене Ноа дрожит и холодит кожу. Он двигает ей резко, потому что знает, что нравится именно так. Потому что все давно понял и вызубрил. Потому что слишком часто представлялась возможность изучить.       Ноа стонет так громко, как никогда от себя не ожидал, кормит эхо поместья слухами и наслаждением, и краем сознания думает, что совсем неважно, кто они друг другу. Потому что прямо сейчас им хорошо. Плевать совсем, что потом снова будут лгать и делать вид, и пытаться не смотреть в глаза, и убегать, и молчать, и острить, и маяться. И пытаться не влюбляться всеми блядскими силами.       Не важно совсем, потому что если они параллели, то сейчас они нарушают все законы природы. Потому что эта точка, этот настигающий Ноа оргазм от рук друга, любовника, единственного человека на свете, который заслужил его полное и безоговорочное доверие, — угол между двумя линиями, которые никогда не должны были пересечься. Они ошибка, но сладкая и простительная. И пусть будет больно, обязательно будет. И пусть завтра кто-то из них может умереть.       Сейчас все правильно.       Он кончает как раз в тот момент, когда где-то в отдалении хлопает дверь и свистит зимний сибирский ветер.       — Лестер, ты здесь? — слышится озлобленный голос Генерала Безрадостное Табло, и Ноа закатывает глаза, наблюдая за тем, как рыжий идиот спешно слизывает с пальцев его сперму и натягивает футболку и тут же куртку, чтобы скрыть засосы.       — Твою мать, мне трындец, — бормочет он, и Ноа, следуя его примеру и одеваясь со скоростью света, хмыкает.       — А я говорил, — отзывается он, застегивая свою спортивную кофту по горло и впихивая пуговицу в шлевки. — Жду обещанное шоу, где ты говоришь Дмитрию, что он тебе не мамочка и ты не должен его слушаться.       — Ой, да иди ты, — последнее, что бросает Лестер, вылетая из кухни на крик генерала Ллойда.              Ноа остается на кухне один. Быстро шинкует салат, приводит в порядок стол, а вместе с ним и хаотичные мысли. Они сделали это снова. И как бы он не отнекивался, знает прекрасно, что это не последний их раз. Они сорвутся опять, опять будут выкрикивать чужие имена вперемешку с ругательствами и колкостями. Потому что на самом деле, на самом, мать его, деле, они уже давно стали бомбой замедленного действия. Когда она рванет, от них ничего не останется.       И им бы остановиться, подумать, отступить. Но вместо этого они продолжают тлеть. Две параллели, в какой-то момент изгибающиеся лишь для того, чтобы словить наслаждение и оргазм, разрядить напряжение, украсть друг у друга поцелуй. Они противоестественный угол в противоестественном мире.       И Ноа не хочется ничего менять.       Ладно, он себе безбожно врет. Будь его воля, он бы давно поменял ярлык.       Но он трус.       Всегда был трусом, что бы ему там ни говорили.       Ноа переносит ужин с кухонного стола на обеденный, прислушиваясь к перепалке между Лестером и Дмитрием, и закусывает губу до крови, чтобы не дать волю слезам.       Да, они противоестественный угол, но все же между параллелями…