Уверуя

Мы все хотим кому-то доверять и чаще всего вынуждены. Верить на слово тем, кого не знаем, а если и знаем, то, проведя аналогию с собой, точно ли мы уверены, что знаем человека, а не то, что он нам показывает? Услуга за услугу, правила и решения. А что насчёт приказа? Если доверять человеку во всём, станет ли его совет что-то сделать приказом, чем-то обязательным, от чего в тишине своей ты не откажешься? И тогда почему нам не нравятся приказы? Почему люди вокруг так искренне уверены, что их манера жить, поведение и слова — именно правильные? Ведь так считал и я, точнее считал. Но тогда почему люди ждут того, что их услышат? Всё вокруг изменилось, даже начиная с ландшафта. Там, где я жил раньше, было жарко и душно, но не так, как здесь. Сейчас меня душат стены и люди, единственное, что даёт передышку — это правила и манеры, кое-что от места к месту не меняется. Я не могу жаловаться на жизнь, нет, и этого я делать, наверное, не собираюсь. У меня была небольшая семья: любимая мать и отец, который занимал высокую должность в финансах южного отделения, так что на жизнь жаловаться точно не мне. Я был старшим ребёнком, мать во мне души не чаяла и постоянно была рядом, всегда следила, чтобы ко мне, не дай бог, плохо не отнеслись. Спустя пять лет такой жизни появилась моя сестра. После этого фокус внимания ушёл в сторону сестры, мать нарадоваться не могла различным платьицам и причёскам и уже предвкушала все мероприятия, что будет устраивать. Всё-таки с чем-то я был согласен: чудо было на порядок милее, ну, когда не орало, то есть милой она была часа два, из которых я заставал, наверное, от силы минут двадцать. Но мама меня любила, целовала в лоб, когда я уезжал куда-то с отцом, и дула мне на руки, когда мы с зимы возвращались с храма. У неё были мягкие руки, и они всегда пахли травами. Эли, или же Элиан, так назвали вездесущую проказу в нашем доме, время от времени обижалась на мать, когда та якобы уделяла мне больше внимания или, не дай бог, обнимала меня больше, чем её. На все убеждения мамы у неё был контраргумент: «Это неправда», и с этим спорить было бессмысленно. Она хмурилась, надувала губки, и моему взгляду представал маленький хмурый овальчик, состоящий из щёк, носа картошкой, маленьких щеночек для глаз, которые закрывали брови, которые она до того опускала и хмурила, что казалось, ей должно быть физически больно, и вишенка на торте — это губы бантиком, торчащие между щёчек. На сравнение в этот момент с обиженным сусликом, которого якобы ни за что обвинили в воровстве как минимум дюжины орехов, и это только в одну щёку, она обижалась ещё больше. В такой момент я её просто обнимал, а минут так через три маленькие кулачки сжимались у меня на шее, перед этим несколько раз дёрнув за волосы в отместку за суслика, как-никак. Отец, в отличие от мамы, хоть и пытался, но не делал достаточных усилий, чтобы нас уравнять. Здесь я тоже пожаловаться не смогу. Я был его любимым ребёнком. Сколько себя помню, он меня таскал за собой, играл и даже пытался учить, но вскоре передал это в надёжные руки матери. Когда я подрос, он начал брать меня на собрания, хотя в основном я сидел где-то в холле и ждал его. Он выходил оттуда всегда настолько уставший и злой, что по глупости своей я тогда считал, что он допустил ошибку и его отругали, я также чувствовал себя после занятий. Я подходил и обнимал его, как это делала мама, и на нём это и правда работало. Если говорить честно, то сестру он тоже любил, мне просто кажется, он был несколько далёк именно от всего этого. От платьев, причёсок, которые ей заплетала мама, хотя он и делал в этом попытки, но малая постоянно плакала, вскоре заплести морской узел на голове дочери он отмёл в сторону. Да и темы для разговора ему было сложно с ней найти. Он и со мной поначалу немного говорил, я чаще просто рядом сидел, когда он что-то читал или подписывал. Со временем мы стали много говорить. Он часто брал меня просто на прогулки, и мы подолгу ходили, а я слушал о том, что происходит. Он доверял мне, и мне это до безумия льстило. И чтобы его не разочаровать и поддерживать разговоры, я стал больше углубляться в историю и политический строй. Хотя со многим мне всё-таки приходилось спрашивать отца, он поначалу хмурился, а после улыбался. Его усы тогда по-смешному начинали топорщиться, как у кота. Сейчас я понимаю, что причина его доверия мне была в том, что, во-первых, он о многом не мог ни с кем поговорить больше, во-вторых, из-за того, что я просто не понимал, о чём он говорит, поэтому я был безопасным слушателем, и, в-третьих, не так далеко то время, когда и я стану тем, кто будет говорить то безумно важную и неясную чушь ребёнку, который в силу возраста просто не способен осознать всего. И всё-таки моё детство было счастливым. Например, летом мы часто уезжали из нашего дома и отъезжали чуть за город, там было чуть менее шумно, и маме там до безумия нравилось, хотя отцу тоже, только он чисто из-за вредности этого не признавал. Но сквозь бороду прорисовывалась улыбка. Ну просто нравилось поддёвывать маму, она это тоже знала и всегда говорила, чтобы мы просто не обращали на него внимания. Там, где находился дом, было на порядок тише. Конечно, там была своя инфраструктура, но всё-таки машины можно было увидеть не чаще, чем раз в час, в отличие от дома, где они были каждые сорок минут, и инспекция проезжала по улице каждый час. Мама в это время любила читать, а также редко, но всё же она играла. К своему стыду могу сказать, что я не знаю, на каких инструментах она могла играть: в доме в городе она иногда играла на скрипке, один раз я помню, как на мероприятии её попросили сыграть на фортепиано, и я никогда не забуду, как это было красиво. Я не знаю, что это была за мелодия, но она до сих пор всплывает у меня в памяти, как и тот вечер. А за городом она играла на гитаре. По моим соображениям, её она любила больше всех. Эли получилось, чтобы её тоже научили, но маленькие ладошки даже гриф охватывали с трудом, а вот меня мама всё-таки чему-то научила. Хотя в нашей семье и ходил слух, что в детстве, когда я спал в колыбели, к нам пробрался Лугару и нечаянно наступил мне на ухо. Отец же любил рыбачить, от нашего дома недалеко была речка, и я наперегонки с отцом бежал туда. Мы уходили, как только начинало светать, а возвращались ближе к полудню. Хотя, по правде, почти сразу, как закидывалась удочка, я засыпал. После мы возвращались весьма весёлой картиной обратно: удочки, снасти, небольшой улов или его отсутствие, обгоревший, так как заснул, и всё ещё сонный я, и отец, хмурящий брови. После я несколько дней обычно прогуливал рыбалку, потом несколько дней избегал солнца и пытался не заснуть у дерева, а после всё повторялось. Но одним летом что-то изменилось. За город мы поехали не из-за желания мамы и даже не летом, как обычно это было, а из-за отца. Он чаще просто начал молчать и смотреть на меня на прогулках, а я чаще стал отказываться. Мама тоже стала словно уставшей и дёрганой. Из-за этого я пытался больше проводить времени за учёбой, я до ужаса об этом жалею. Жалею из-за каждой минуты. Из-за каждого проклятого мгновения, когда я просто не мог довериться и подождать. Отец чаще стал зашторивать окна, реже его усы нелепо торчали, чаще проводил время с Эли, её это до безумия радовало. Он научился плести ей косы и примерил амплуа гостя за чаепитием. После того как среди начала весны мы приехали за город, ничего не изменилось. Мы с сестрой придумали игру «избегай свет фар». Там, где находилось наше летнее убежище, стало на порядок громче, впервые я заметил, что машины иногда ездят и ночью. До этого, в отличие от центра, ночью было тихо, и мамина бессонница не стала легче, хотя она стала на порядок свежее. Моё детство было прекрасным, но я также часто падал, разбивал колени, руки, даже подбородок — у меня до сих пор там шрам, хоть он и не столь заметный. Как и все дети, я любил что-то загонять под свой личный мир. И я составил своё личное представление о боли. И, наверное, самое болезненное, что мне пришлось пережить на моей памяти, — это день, когда всё пошло не как всегда. Когда игра от света фар в окне превратилась в реальность. Это был последний день, когда я видел отца, и предпоследний, когда я видел мать. И, наверное, свою семью я любил больше, больше всех и всего. Понял я это только с оглушительной ясностью, стоя в середине апреля на похоронах этой самой семьи, сжимая в руке единственное, что осталось, — руку моей сестры. Она пыталась её вырвать, а я сжимал так сильно, как мог, прижимал её голову к груди. Я не хотел, чтобы она запомнила наших родителей такими… такими бледными, с посиневшими губами. Я не хотел, чтобы она запомнила нашего отца с разбитым лицом. Единственное, по чему я могу утверждать, что это был мой отец, — это борода, эти нелепые усы и эта борода, которая так ненавиделась Эли, ведь она кололась. Весна. Время, когда просыпается природа. Время, когда земля порождает жизнь. Я не мог понять, почему от нас она отвернулась, почему вместо жизни она подарила смерть. Когда вокруг расцветают цветы, на моих родителях будут цвести трупные пятна. Меня колотило, но я сжал сестру сильнее и просто расплакался. Наверное, отец бы не сильно расстроился — у меня была причина. Мне было тринадцать, моей сестре — девять. Нас отправили в распределительное учреждение: её поместили в среднюю группу, меня — в старшую. Я не буду разглагольствовать, как к нам отнеслись другие дети, просто сейчас я знаю, что могло быть и хуже — нам повезло. Мой отец был хорошим человеком и не вызывал сильной ненависти. Если бы это было не так, то, пожалуй, я откажусь представлять, что было бы. А если вы хотите задаться этим вопросом, то порассуждайте сами: на что будут способны люди, когда у них отобрали всё, разрушили их жизни и чуть ли не повесили клейма, как на скот, и продолжают забирать всё, что они любят? А после этим людям дают какого-то близкого того человека, который сделал с ними это. Представили? А теперь умножьте на детскую жестокость, подростковый максимализм и цинизм всех взрослых вокруг. Мне повезло, нам повезло. Я не могу на это жаловаться — с нами всё было хорошо. Мы оба часто виделись и даже завели друзей. Всё было не так плохо, к этому можно было привыкнуть. Хотя Эли было тяжело, она часто плакала, и в первые месяцы нам даже разрешили спать вместе, потому что она устраивала истерики. Я до сих пор до безумия благодарен за это всем. Так можно было жить. Мне нужно было продержаться там четыре—пять лет, устроиться хоть куда-нибудь и забрать Эли… но спустя полгода меня приютила семья. Семья, чьё имя я знал. Семья, которая стояла выше моего отца. И самое страшное — семья, которая находится чертовски далеко. А Эли они не взяли. Я стоял в комнате, тупо смотря на рот, открывающийся и закрывающийся. По всей видимости, там должны быть звуки, но я пытался дать волю эгоистичному сознанию, раз всё равно не различаю звука, и представлял хрип — ну тот, который издают люди, когда сжимаешь им трахею. Руки были не мои, конечно, побольше, поувесестей , массивнее, чтобы удержать эту тушу на месте. Я не мог тогда думать ни о чём, просто совершенно. Что… просто что они делают? Почему этот жребий упал на мою семью? Если я правильно помню, то меня вырвало, и мерзкая, вонючая масса аккуратно расползалась по полу, пачкая ботинки старика. Следующие дни я помню схематично. Я прижимал Эли к себе, и мы оба плакали. Уже была не весна, давно не весна, но это были похороны моей семьи — её рубили на куски и скидывали в яму, оскверняли и давили цветы. Мне дали пять дней. Не мне, а учреждению — подготовить бумаги, подтвердить сопровождающих для меня и проверить точность всех рейсов, которые меня ожидают. Они перепроверяли, словно не доверяли друг другу, и изначальные три дня затянулись в пять. Нам не дали ни минуты. В пять дней уместить было невозможно ничего. Я не мог спать, у меня постоянно стоял ком в горле. По ночам я смотрел в потолок, прижимая к себе сестру. Она тоже не спала, а время от времени всхлипывала, но я надеялся, что она спала, когда я погружался в свои мысли настолько, что даже не замечал, дышит ли она. На это время нам снова разрешили спать вместе. Точнее, первые два дня я приходил в их корпус и ложился с ней, на оставшиеся три ночи преподаватель дал разрешение мне приходить. У нас не было ничего. Ничего от наших родителей: ни фотографии, ни кулона или кольца, которое отец не снимал — ничего. Я оставил ей несколько своих рубашек, которые ей были велики, и заклёпки от рубашки, и одну, которую мы купили с родителями три года назад. Она не несла в себе никакой знаковой ценности до этих событий. А одну оставил себе, прикрепив к нательной части рубашки. Эли отдала мне одну свою серьгу. Это было единственное, что мы оставили друг другу в тот день, хотя у меня осталась ещё одежда, пропитанная нашими слезами. Я пытался не плакать на прощании, но не смог. Она не запомнит меня таким, ведь я ещё вернусь, я верю. А она верит мне. Пять лет… через пять лет, в худшем случае, я вернусь и заберу её. Обязательно заберу.