Шарф с твоим запахом

За три дня до контрольных прокатов организм Ильи Малинина решил, что четверной аксель — это скучно, и пора устроить личный чемпионат мира по выживанию. Несмотря на то, что омега соблюдал абсолютно все рекомендации врачей, внутренние механизмы иногда бунтовали. — Нет, — жалобно провывает Илья пустоте, глядя, как дрожат его собственные пальцы, когда он пытается завязать шнурок на коньке. Шнурок не поддается. Точнее, пальцы промахиваются мимо шнурка, потому что их мелко трясет, а по позвоночнику пробегают противные горячие мурашки. Организм готовится к течке, которая по всем показателям должна была наступить только в следующем месяце, но та объявляется раньше, чем положено. Врачи запретили колоть сильные блокаторы год назад, после того как сердце Ильи на очередном сборе выдало такой ритм, что кардиограмма напугала даже видавшего всякое кардиолога. С тех пор Илья жил как сапер: избегал стресса, недосыпа и нервотрепки. Даже на жесткой диете он ел хотя бы раз в сутки противную кашу, которую будто два раза пережевали, прежде чем она оказывалась на тарелке. В середине сезона, за три дня до прокатов, это ощущается как издевка собственного тела над собой. Сам себе предатель. — Илья, ты чего замер? — Отец заглядывает в раздевалку, беспокоясь, что сын долго не выходит. — У тебя прогон через пять минут. — Иду, — хрипло выдавливает Илья, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя после себя розовые вмятинки. — Через несколько минут выйду. Запахи вокруг обострились до невозможности, в висках стучало от напряжения. Пахло хлоркой от льда, резиной от бортиков, потом от уборщика, который прошел по коридору. Обычный коктейль, от которого сейчас Илью мутило и одновременно бросало в жар. — Малинин, ты зеленый, — усмехается Торгашев, заходя за сумкой. — На тренировке перекрутило? — Отстань, — Илья мотнул головой и тут же зажмурился от резкой боли в висках. — Уйди, пожалуйста. У тебя… запах резкий. — Уже пошутить нельзя, — альфа забирает сумку, и зачесав пятерней волосы, обиженно направляется к выходу. Илья остался один. Он сидел на скамейке, обхватив голову руками, и пытался договориться со своим организмом. Убеждал себя потерпеть, обещал, что после выступлений хоть в спячку впадет. Лишь бы продержаться следующие пару дней. Организм ответил новой волной жара и липким страхом где-то под ребрами. Внизу живота характерно начало покалывать, а ему сейчас нужно выйти к отцу и откатать тренировку. Отвратительно. Омеги в предтечке становились уязвимыми и требовательными до ласки. Это была не просто прихоть природы, а эволюционный механизм, который в смущающей форме настаивал на поиске альфы. Илья ненавидел эту свою часть. Ненавидел зависимость, ненавидел слабость. Мама часто проводила с ним беседы о том, как важно отстоять себя и свою независимость, но вот осечка, сама она выбрала любимого мужчину и родила от него Илью и его младшую сестру. Она бросила карьеру, хоть и не жалела об этом, Илье и его сестре внушала, что сейчас их профессиональное благополучие важнее, чем низменные желания. Когда дверь в раздевалку открылась в очередной раз, Илья уже был готов зарычать или разрыдаться. — Занято! — рявкнул он, не поднимая головы. — Вижу, — ответили ему. Голос был спокойный, низкий, и от него почему-то волна раздражения схлынула, сменившись странной, почти болезненной тягой прислушаться. В висках сразу опустило, а в животе болезненные спазмы заменились предвкушающим тянущим ощущением. Илья медленно поднял голову. В дверях стоял Петр Гуменник. В обычной тренировочной кофте, с мокрыми после душа волосами. Альфа был опустошен своей изнурительной тренировкой, поэтому движения выглядели чуть медленнее обычного, что омегу немного напрягало. В руках Гуменник держал большой вязаный шарф. — Твой отец там волнуется, — Петр прошел внутрь, и раздевалка наполнилась его запахом. — Вслух жалуется, что ты не выходишь. Илью разом окатывает запахом сильного альфы с кончиков ушей до пят. Тот пахнет свежим хвойным лесом, аромат въедается в слизистые носа, заставляя дышать чаще и глубже. Илья сглатывает тугой ком слюны, что встает поперек горла. Волосы на висках взмокли и забавно закрутились в тонкие кудри. — Я сказал: занято, — повторил Илья, но голос предательски сел. Петр остановился напротив. Посмотрел на Илью внимательно, смерил взглядом сжатые кулаки, лихорадочный блеск в глазах, капельки пота на висках. Потом, не спрашивая разрешения, сел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. — Чего тебя так трясет? Илья дергается, как от пощечины. Он не хочет показаться ничтожным омегой, с которого можно посмеяться. — Не твое дело. Уйди. У тебя запах слишком… сильный. Сбивает. Малинин хотел, чтобы это прозвучало грубо. Чтобы Петр ушел и забрал свой сводящий с ума запах подальше. Но вышло жалко. Слишком честно и открыто. Петр не обиделся. Уголок его губ чуть дрогнул. — А он и не должен быть слабым, — говорит он спокойно, будто маленькому ребенку объясняет, что для омег в предтечке запахи альф будут чувствоваться иначе. Илья злобно щурится. Ему не нравится этот снисходительный тон. Не нравится, что Петр сидит так близко. Не нравится, что от этой близости хочется не отодвинуться, а наоборот — наклониться вперед. — Ты вообще по делу пришел или просто полюбоваться? — огрызается Илья. — Я занят. Тренировку прорабатываю. Мысленно. — Мысленно, — Петр кивает с абсолютно серьезным лицом. — С закрытыми глазами, белый как мел и трясущимися руками. Высший пилотаж. Я так не умею. Научишь? — Отвали, Гуменник, — Илья и сам чувствует, как кровь отливает от щек из-за поганого состояния, но вместе с тем, внутри так жарко, что уши горят. — А что если не отвалю? Илья открывает рот, чтобы выдать что-то язвительное, но в этот момент его снова накрывает волной жара. Он непроизвольно сжимается, обхватывая себя руками, и шумно выдыхает. Петр молчит. Просто смотрит. Взгляд у него не насмешливый, а изучающий. Альфа перебирает в руках черный шарф крупной вязки, а потом ловит блестящий, немного ошеломленный взгляд Малинина. — Спал сегодня? — вдруг спрашивает Петр. — А? — не сразу понимает вопрос. — Спал. Ночью. Ложился вообще? Илья хочет соврать, но язык не поворачивается. Дурная омежья натура. — Часа два, — цедит сквозь зубы. — Нормально. — Два часа — это не нормально. Ел? — продолжает задавать неудобные вопросы, от которых Илья корчится, отворачиваясь. — Не помню, — глаза на альфу он так и не поднимает, зато заметно искусал себе щеки изнутри. — Понятно. Петр садится прямо на пол, скрестив ноги. Теперь он смотрит на Илью снизу вверх, и это почему-то бесит еще больше. — Чего тебе надо? — почти рычит Илья. — Экзамен по биологии принимаешь? У меня предтечка, ясно? Доволен? Организм решил, что середина сезона — это отличное время для сюрпризов. Врачи блокаторы запретили, сердце того и гляди из груди выпрыгнет, а ты тут сидишь и в душу лезешь! Не стыдно? Он замолкает, тяжело дыша. Слова вылетели раньше, чем он успел их остановить. Или хотя бы отфильтровать. Вывалил все что можно и нельзя, так просто и без печали. Петр молчит еще пару секунд, давая Илье время отдышаться. — Предтечка. Ясно. А почему не уехал домой? Или в номер? — Потому что у меня прокаты через три дня! — У Гуменника, кстати, тоже. Илья вскакивает, начинает ходить по раздевалке, хоть как-то старается отогнать дрожь в коленях. — Если я сейчас уеду, то уже не вернусь. Я залезу под одеяло и буду там лежать, пока эта волна не пройдет, а она неделю идти может, и тогда все, Гран-при, прокаты, вся работа в сезоне насмарку! Он останавливается, смотрит на Петра. Тот так и сидит на полу и невозмутимо перебирает в длинных пальцах шарф. Не на миг не теряет омегу из виду, чтобы в каждую секунду быть готовым подхватить его, ведь чужие подкашивающиеся ноги доверия не вызывают. — Ты чего улыбаешься? — подозрительно спрашивает Илья. — Я не улыбаюсь. — У тебя глаз дергается. Это почти улыбка. — У меня тик, — парирует Петр. — От твоей истерики. Илья хочет возмутиться, но вместо этого почему-то выдыхает и садится обратно на скамейку. Плечи опускаются. — Короче, — говорит он уже тише. — Чего ты ко мне пристал? Вали отсюда. Нервы все вытрепал, навонял тут своим запахом. Я до тебя отлично контролировал ситуацию. Петр поднимается с пола. Отряхивает штаны, хотя они чистые. Подходит ближе и садится рядом на скамейку. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы Илья снова утонул в его запахе. — Контролируешь, значит, — Петр чуть склоняет голову. — И как успехи? Он отчетливо видел, как омега непроизвольно вдохнул побольше, чтобы полностью заполнить легкие чужим запахом. — Да пошел ты. — Какой ты маленький грубиян. — А ты не лезь. Повисает неловкая пауза. Илья смотрит в пол, Петр смотрит на Илью. — Слушай сюда, Малинин, — наконец говорит Петр. — Есть предложение. Один умный человек научил меня, что иногда проще принять помощь, чем доказывать всему миру, какой ты крутой. — Кто этот умный человек? — бурчит Илья, не поднимая головы. — Твой отец. На прошлых сборах. Когда я спину сорвал и тоже делал вид, что все под контролем. Илья поднимает голову. Смотрит удивленно. — Ты? Спину? Ты же железобетонный. — Я фигурист, — Петр пожимает плечами. — Мы все тут немного сломанные. Просто прячем по-разному. Илья кусает губу до естественной красноты. Снова отводит взгляд, продолжая жевать нижнюю губу. — И что за предложение? — кончики пальцев чешутся от предвкушения и близости. С Петей они знакомы давно, часто пересекались на стартах. Гуменник неплохой, даже хороший, спокойный, просто иногда выводящий из себя, потому что Илья вот нихрена не спокойный. — Временная метка, — говорит Петр. — На неделю. Илья замирает. В ушах кровь стучит громче, чем слышатся голоса за пределами раздевалки. Сначала он думает, что ослышался. Потом, что Петр шутит. Потом до него дошло, и шок оказывается сильнее гормональной бури. — Ты охренел? — выдыхает Илья, и злость, наконец, прорывается наружу, перекрывая уязвимость. — Предлагаешь мне переспать с тобой, чтобы я прыгать мог? — А что, — Петр приподнимает бровь, — ты уже готов переходить к тяжелой артиллерии? Я думал, мы начнем с малого. — Чего? Петр смотрит на свои руки, в которых перебирал шарф. Илья невольно тоже перевел взгляд на пряжу. — Я предлагаю тебе решение, Малинин, — говорит он, протягивая шарф. — Вот. Несколько дней носил. Пропитан по самое не балуйся. Будешь держать при себе, нюхать, когда прижмет. Должно стабилизировать. Илья смотрит на шарф как на ядовитую змею. — Ты серьезно сейчас? — Абсолютно. Это лучше, чем ты будешь тут в обмороки падать. И лучше, чем сразу в постель прыгать, тебе не кажется? — Петр чуть усмехается. — Хотя, если хочешь, можем обсудить и другие варианты. Я открыт к переговорам. — Да пошел ты! — Илья вскакивает, но сил на настоящий гнев уже нет. — Шарф возьми, — Петр кладет его на скамейку. — Если надумаешь. И, Малинин… — Что? — Поешь. Серьезно. В предтечку сахар падает, ты еще и не ел. Сдохнешь посреди дорожки, тут потом твой отец половине арены голову оторвет. Илья хочет огрызнуться, но Петр уже идет к двери. — Гуменник! — окликает он. Петр оборачивается. — А если не поможет? Петр смотрит на него долгим взглядом. Потом говорит: — Значит, будем думать дальше. Я в двенадцатом номере. Если что — стучись. Чай пить. Или за шарфом новым. И уходит. Плотно закрывает дверь, чтобы его запах не сразу растворился в пространстве. Илья остается один. Смотрит на дверь. Потом на шарф, что аккуратно лежит на скамейке. — Чай пить, — бормочет он себе под нос. — Идиот. Шарф лежит совсем рядом. Безобидный. Просто штука. Запах Пети витает в воздухе, дразнит, успокаивает и снова дразнит. В горле пересыхает от нервов, ему стоит поторопиться и выйти из раздевалки. Ведь его уже полчаса ждет отец на льду, да и девчонки точно с ума сходят без него. — Это глупо, — стонет Илья вслух. — Это очень глупо. Я не буду. Шарф также лежит, и Илье уже кажется, что от ткани пахнет намного ярче, чем в пространстве. А может и не кажется, Петр ушел, запах рассеялся, а вот на пряже дольше держится, пропитался. — Я просто посмотрю, — решил Илья. — Просто интересно, сколько там этого запаха. Он протягивает руку. Касается мягкой шерсти. Пальцы сами сжимаются, подтягивая шарф ближе. Илья замирает, прислушиваясь к себе. Ничего не случилось. Мир не рухнул. Тогда он, чувствуя себя последним извращенцем, подносит шарф к лицу и зарывается носом. Тепло. Запах ударяет в голову, но не резко, а мягко, обволакивающе. Будто наступило рождество, и родители в гостиной поставили живое еловое дерево. Спокойствие. Чужое, сильное, надежное спокойствие. Дрожь уходит постепенно, оставляя приятное покалывание в руках. Мышцы расслабляются. Мысли перестают метаться в панике. Илья выдыхает. Впервые за последние шесть часов выдыхает нормально, без всхлипа. Он сидит, прижимая шарф к лицу, и ненавидит себя за то, как это приятно. За то, что Петр оказался прав. За то, что это дурацкое решение работает. Илья наматывает шарф на шею, прячет концы под толстовку и, совладав с подкосившимися коленями, направляется к двери. Выходит и замирает у входа, прислушиваясь к себе. На льду сейчас вечерняя тренировка, отец уже наверняка рвет и мечет, потому что Илья пропустил прогон, не отвечает на сообщения и вообще ведет себя подозрительно тихо. Обычно в таком состоянии Илья либо огрызается на всех подряд, либо замолкает и ходит с таким видом, будто мир вокруг него рушится. Шарф греет шею. От него обволакивающе пахнет Петром. Илья глубоко вдыхает и ловит себя на мысли, что впервые за сегодня может думать не о том, как его тело предает его, а о том, что будет через час на тренировке. — Твою мать, — шепчет он в пустоту. — Это реально работает. Он идет к арене. Отец встречает его около бортиков взлохмаченный, злой, с телефоном в руке. — Ты где был?! Ты же сказал, что выйдешь через пару минут, тебя не было полчаса! Тебе телефон для чего куплен? — на льду катают Эмбер и Алиса, которые замечают их, и как бы невзначай приблизились к бортику. — Я в порядке, — перебивает Илья. Отец замолкает на полуслове. Смотрит подозрительно. — Тебе было нехорошо? Почему не сказал? — хмурится Скорняков, замечая на лице сына несвойственную бледность. — Как сейчас себя чувствуешь? — Прошло. Можно я выйду на лед? Между ними повисает пауза, а девчонки, услышав русскую речь, которую не понимают, укатили обратно к середине льда. Мужчина вглядывается в его лицо, и Илья внутренне сжимается, вдруг отец учует чужой запах? Но шарф спрятан, феромоны Петра не бьют в нос агрессивно, они просто… витают вокруг. Теплым облаком. Малинин отходит от отца ближе к выходу на лед, и подальше, чтобы оставить запах Пети только для себя. — Ладно, — Роман кивает, убеждаясь, что омега сейчас в порядке. — Выходи. Но если почувствуешь себя плохо — сразу на скамейку. — Хорошо. Илья выходит на лед, облегченно вздыхая. Разминает шею, руки, улыбается заждавшимся девчонкам. Тренировка начинается с громкого голоса отца и двадцати кругов для разогрева. Все проходит лучше, чем омега мог предположить, и чего стоило опасаться. Он ждал, что предтечка ударит в голову от физической нагрузки, что сердце начнет выпрыгивать, что мысли снова поплывут. Но ничего такого не случается. Он просто катается. Делает дорожки, прыгает одинарные, потом двойные, пробует четверной сальхов — чисто. Тело слушается. Илья ловит себя на том, что улыбается. После тренировки он стоит у бортика, тяжело дыша, и машинально тянется рукой к шее, где под слоем одежды спрятан шарф. Проверяет, на месте ли. Прикрывает глаза на секунду. Отец хвалит за хорошую тренировку, еще раз справляется о его самочувствии, и удовлетворившись, что с сыном все в порядке, отпускает его комнату. Ночью Малинин ложится спать и понимает, что не может заснуть без шарфа. Это открытие приходит внезапно, когда Илья уже устроился в кровати, убрал телефон, закрыл глаза — и тут же распахнул их обратно. В номере тихо, темно, одеяло теплое, а заснуть не получается. Организм снова начинает нервничать, сердце стучит быстрее, в висках пульсирует. Он постепенно чувствует, как в бедрах тяжелеет, и между ягодиц становится жарко, слегка мокро. Илья смотрит на тумбочку. Там лежит шарф. — Нет, — говорит он вслух. — Я не буду спать с чужой вещью. Это уже перебор. Он отворачивается к стене, игнорируя влагу в мягких спальных штанах. Через пять минут поворачивается обратно, страдальчески открывает глаза. — Это просто шарф, — шепчет он. — Просто теплая штука. Через десять минут шарф уже у него в руках. Илья прижимает его к груди, зарывается носом в мягкую тонкую шерсть и выдыхает. Рядом на полке сидит игрушка черного дракончика, которую ему подарили на одном из выступлений, с Беззубиком Илья спит, когда особенно тяжело. Сейчас он пренебрег им, выбирая то, что пахнет альфой. Илья засыпает быстрее, чем успевает додумать, что его убаюкивает запах почти незнакомого альфы, с которым он видится только на соревнованиях. И чьи фотки иногда лайкает в инстаграме. На следующий день тренировка проходит еще лучше. Пахнет от шарфа уже слабее — Илья замечает это утром, когда просыпается и первым делом тянется к нему носом. Запах есть, но не такой густой, как вчера. Выдохшийся. — Черт, — шепчет Илья и на всякий случай прижимает шарф плотнее. Но на льду все равно нормально. Он прыгает, крутится, даже пробует четверной лутц — падает, но встает и пробует снова. Голова холодная, мысли четкие. Никакой паники, никакой дрожи в руках. Отец тоже им остается доволен. Илья замечает одну странную деталь только к середине тренировки: феромоны Петра не будят в нем никакого низменного желания. Совсем. Илья ждал, что будет хотеться прижаться к кому-то, искать тепла, глупостей всяких. Но нет. Ему просто спокойно. Будто феромоны обволокли его в защитный кокон. Илья думает об этом, стоя у бортика и поправляя шарф под курткой. Петр мог бы оставить любые тяжелые насыщенные феромоны. Мог бы, если бы хотел, напитать шарф так, чтобы Илья голову потерял. Альфы умеют такое. Не все, но многие. Те, кто контролирует свой запах. Петр контролирует. Илья вдруг понимает это очень отчетливо. Гуменник вообще все контролирует всегда. Петя сказал, что несколько дней носил шарф, напитывая его феромонами, поэтому, возможно, альфа раньше заметил его исказившееся состояние. — Сообразительный, — шепчет Илья и сам не знает, про Петра это или про себя, который только сейчас допер. Он трется щекой о воротник, ловя остатки запаха, и выезжает на середину льда делать выезды. К вечеру запах становится совсем слабым. Илья ловит себя на том, что снова начинает нервничать. Что снова тянет руки к шее, проверяя, на месте ли шарф. Он стоит у бортика, делает вид, что поправляет коньки, а сам пытается заставить себя перестать думать о Гуменнике. Не получается. Не то чтобы ему противны эти мысли, но это начинает его раздражать, вырабатывается некая зависимость, которую его мать презирала и убеждала обходить стороной. Но тревожность просто не проходит. Просто… просто шарф выдыхается. А завтра вечером прокаты. А Илья чувствует, как внутри снова начинает подниматься эта дурацкая волна — жар между бедер, нервная дрожь в пальцах, липкое беспокойство сосет где-то под ложечкой. Он проводит языком по пересохшим губам. Во рту горько от постоянного напряжения. Подмышки вспотели, хотя на льду холодно. Илья ненавидит это чувство — когда захватывает безнадежность, с которой своими силами невозможно справиться. Феромоны Пети работают. Это факт. Илья не понимает, как именно, но они работают лучше любых блокаторов, лучше любых успокоительных, лучше всего, что он пробовал раньше. И сейчас, когда запах почти исчез, организм снова начинает сходить с ума. — Илья! Омега вздрагивает и поднимает голову. К бортику подходит отец. Лицо у Романа серьезное, внимательное, таким он бывает, когда что-то замечает. Когда видит то, что Илья пытается скрыть. — Ты какой-то дерганый, — говорит отец без предисловий. — Что происходит? — Ничего, — слишком быстро отвечает Илья. — Все нормально. Роман смотрит на него долгим взглядом. Потом садится на корточки рядом, похлопывая его по плечам. — Илья. Я твой тренер. И я твой отец. Ты думаешь, я не вижу? Илья отводит глаза. Хочет снова соврать, но язык не поворачивается. Он чувствует, как под ребрами противно ноет. Организм требует стабильности, требует покоя, требует того, чего сейчас нет, и вряд ли в ближайшее время будет. — У тебя предтечка, — тихо говорит Роман. Это не вопрос, это констатация факта. — Я знаю, что врачи запретили блокаторы. Если тебе тяжело, если ты не вытянешь… мы снимемся. Завтра скажем, что травма, никто и слова не скажет. Илья дергается, как от пощечины. Сняться? Сейчас? Когда он столько вкалывал, когда каждый прыжок отдавал в суставы, когда ночами не спал, прокручивая программу в голове? — Нет! — Илья вскидывается. — Пап, нет. Я в порядке. Правда. Я откатаю. Роман смотрит с сомнением. — Ты бледный. И трясет тебя. — Это просто нервы, — Илья натягивает улыбку. — Перед стартами всегда так. Ты же знаешь. Он сжимает пальцы в кулак, пряча дрожь. Чувствует, как ногти впиваются в ладонь, хоть какое-то отвлечение от того, что творится внутри. Роман молчит. Потом тяжело вздыхает. — Ладно. Но если что — сразу говори. Я серьезно. Здоровье важнее любых медалей. — Знаю, — кивает Илья. — Правда, все хорошо. Роман поднимается, треплет его по голове — жест из детства, от которого у Ильи всегда щиплет в носу. — Иди поужинай. В столовой сегодня рыба вроде. И салат возьми. — Ага. Роман уходит. Илья смотрит ему вслед и чувствует укол вины. Отец волнуется, отец готов снять его с соревнований, а он врет ему в глаза. Но правду не скажешь. «Пап, я пользуюсь чужими феромонами, потому что иначе моя течка уничтожит весь сезон». Звучит как бред. Илья идет в столовую. Ноги несут его почти на автомате. Коридор пахнет хлоркой и еще чем-то чужим, скорее всего недавно здесь прошли альфы, чьи въедливые запахи оставили шлейф. У Ильи пересыхает во рту. Он сжимает шарф под курткой, но это бесполезно, там уже пустота. В столовой шумно. Спортсмены сидят кучками, кто-то с подносами, кто-то с телефонами. Гул голосов, звон посуды, запахи еды — все смешивается в какофонию, от которой у Ильи начинает болеть голова. Он берет салат, рыбу, стакан компота и застывает с подносом в руках, оглядывая зал. Алиса и Эмбер сидят за дальним столиком, машут ему. Илья выдыхает, идет к ним. С ними безопасно, с ними можно просто поесть и не думать. — Привет, — говорит он, садясь рядом. — Как тренировка? — Нормально, — Алиса жует салат. — А ты чего такой дерганый? — Не дерганый я. — Дерганый, — подтверждает Эмбер. — Глаза бегают. Илья хочет огрызнуться, но в этот момент ноздри улавливают знакомый запах. Голова почти приятно кружится, вознося мысли на мягкое облачко. Он замирает. Поворачивает голову и чуть шею себе не сворачивает. За соседним столиком, через два ряда, сидит Петр. С подносом, с чашкой чая, абсолютно спокойный. Рядом с ним расположился Влад Дикиджи. Они о чем-то разговаривают, Влад смеется, касается плеча Петра. Илья взгляд не отводит, а губы сами собой поджимаются. Петр что-то отвечает, и Влад смеется снова. Они сидят будто непозволительно близко. Влад поправляет воротник своей кофты, и Илья замечает, какие у него тонкие запястья. По-омежьи красивые. Внутри что-то неприятно скручивается. — Иль, ты чего? — Алиса машет рукой перед его лицом. — Ешь давай. — Ага, — бормочет Илья, но взгляд не отводит. Влад запихивает в рот большой лист салата, нелепо пережевывая. Петр пододвигает к нему чашку с чаем. Влад благодарно кивает. Их пальцы почти соприкасаются. У Ильи внутри все сжимается в тугой узел. Он знает эти эдиты в тиктоке. В курсе, что большинство спортсменов бесится, когда их шипперят, но Гуменника и Дикиджи шипперят постоянно — и им будто бы все равно. «Петя и Влад», «сладкая парочка из Питера», «омега и альфа, созданные друг для друга». Илья листал комментарии, натыкался на нарезки с их совместных тренировок, где они синхронно смеются, где Влад поправляет Пете воротник, где Петр подает ему воду. Все это Илья видел. И все это, как выяснилось, отчего-то засело в голове куда глубже, чем хотелось бы признавать. И сейчас, глядя на то, как Влад улыбается Петру, Илья чувствует… что-то. Что-то неприятное. Илья машинально тянет руку к шее, трогает шарф под толстовкой. Мой, — думает он почему-то с вызовом. — Его шарф. У меня под курткой. А у Влада нет. Мысль глупая, детская, но Илья за нее цепляется. Он гладит шерсть пальцами и угомоняет рой мыслей. Ткань теплая от тела, но запаха уже почти нет. Илья все равно вдыхает — ловит жалкие остатки, успокаивает себя. Петр, словно чувствуя взгляд, поднимает голову. Смотрит прямо на Илью. На секунду их глаза встречаются. У Ильи перехватывает дыхание. Взгляд у Петра спокойный, но в нем есть взволнованный блеск. Как будто он тоже проверяет, все ли в порядке. Илья отворачивается первым. Сразу закрывает потеплевшие щеки ладонями. — Странный ты какой-то, — замечает Эмбер. — Съел бы уже что-нибудь. — Ем, — Илья тыкает вилкой в салат. — Вкусно. Все вкусно. Салат не лезет. Рыба тоже. Илья жует и не чувствует вкуса. Он доедает через силу, встает, прощается с девчонками и уходит в номер, стараясь не смотреть в сторону столика, где сидит Петр. Но краем глаза все равно замечает, что Петр провожает его взглядом. Ночью Илья не спит. Он ворочается в кровати уже второй час, сжимая в руках шарф, и прекрасно понимает, что запаха почти не осталось. Тонкий, едва уловимый след и на этом все. А организм уже реагирует. Сердце бьется быстрее, чем надо. В висках пульсирует глухо и неприятно. Между бедер горячо и тревожно, и эта тяжесть не дает расслабиться, хоть ты тресни. Илья переворачивается на спину, смотрит в потолок. Там играют тени от уличных фонарей. Где-то за стеной шумит вода, наверное, сосед принимает душ. Обычные ночные звуки, от которых должно быть спокойно. Но ему не спокойно. Он чувствует, как по позвоночнику бегут жирные мурашки, как кучка муравьев. Не от холода, потому что в номере тепло, даже душно. От чего-то другого. От того, как живот сводит нервной судорогой. От того, как пахнет от него самого. Илья принюхивается к своей руке, потом к одеялу. Пахнет кисловато, но по-омежьи сладко и завлекающе. Предтечка набирает обороты, и без внешней поддержки организм сходит с ума. Он садится, тянется к телефону. Экран заливает светом в глаза. Полпервого. Уже сегодня вечером прокаты. Кошмар какой. Ему четверной аксель прыгать в произвольной, а у него между ног сводит диким жаром. Илья откладывает телефон, снова падает на подушку, он уже не обращает внимание на неприятные чуть вспотевшие кудри, утром с этим разберется. Закрывает глаза, пытается дышать ровно. Назло не получается. Он представляет программу. Как идеально откатывает весь свой контент, как отец после проката треплет ему волосы и гордо хлопает по плечу. Как на шее будут виснуть Эмбер и Алиса, которые точно скажут, что у него лучший прокат. Мысли сбиваются. Вместо музыки в голове стук собственного сердца. Вместо льда липкий жар под кожей. Вместо выездов отчаяние, которое поднимается откуда-то из живота и застревает в горле. Илья садится на кровати. Смотрит на стул, где висит толстовка. На кроссовки у двери. На дверь. — Нет, — шепчет он в темноту. — Я не пойду. Я не буду просить. Я сам. Он ложится обратно. Зарывается лицом в подушку. Подушка пахнет им самим — этим тревожным, предтечным запахом. Илья морщится, отодвигает подушку в сторону. Тянется к шарфу. Прижимает к лицу. Пусто. Почти пусто. И нихрена не помогает, не успокаивает, как ночь назад. В голове прокручивается разговор с отцом. «Если тебе тяжело, мы снимемся». Илья сжимает зубы. Не снимутся. Он не позволит. Столько работы, столько ночей без сна, столько крови и пота на этом льду — и все коту под хвост из-за того, что организм решил устроить бунт? Он садится снова. Смотрит на часы. Без двадцати час. Превозмогая дрожь в коленях и игнорируя влажность между ягодиц, он встает. Ходит по комнате босиком. Пол холодный, по ногам бегут мурашки, но это даже приятно — отвлекает. Два шага туда, два обратно. Останавливается у окна, отдергивает штору. На улице темно и тихо, на парковке куча машин. Если представить, что он сейчас пойдет к альфе и попросит у него напитать шарф запахом снова, на него посмотрят, как на идиота или как на отчаянного идиота? Усмехается сам над собой. Какие же глупости в голову лезут ночью. Возвращается в кровать. Ложится, зарываясь в одеяло по самый нос. Закрывает глаза, хочет провалиться в сон, уговаривает себя на это, но в паху снова жар. Илья садится, запускает пальцы в волосы, тянет их. Боль помогает сосредоточиться. Он сидит так минуту, две, слушает свое дыхание. Потом встает окончательно и пока не передумал, наскоро одевается. Надевает толстовку. Наматывает на шею почти пустой шарф. Сует ноги в кроссовки — сначала забывает про носки, ругается сквозь зубы, стягивает кроссовки, натягивает носки, снова обувается. Пальцы дрожат, шнурки не слушаются, пришлось перевязывать два раза. У двери ненадолго замирает, но стоит животу снова скрутиться в спазме, то Илья открывает дверь и выскальзывает в коридор. В гостинице тихо. Где-то далеко гудит вентиляция, под ногами мягкий ковролин, который заглушает шаги. Илья крадется вдоль стены, чувствуя себя шпионом из дурацкого фильма. Сердце колотится где-то в горле. Ладони вспотели. Илья замирает у нужной двери. Стоит, дышит. Поднимает руку. Опускает. В коридоре пахнет смесью разных запахов, от которой мутится в голове. Где-то пахнет кофе, где-то чужим потом, где-то дезодорантом. Илья прижимается лбом к холодной двери, пытается собраться с мыслями. Рука снова поднимается. Стучит. Три раза. Тихо, но в тишине коридора звук кажется оглушительным. Ему не открывают. Илья ждет. Секунды тянутся бесконечно. Уже хочет развернуться и уйти. Сделать шаг, другой, раствориться в темноте коридора, притвориться, что ничего не было. Дверь открывается. Петр стоит на пороге. Лохматый, сонный, в старой футболке и спортивных штанах. Смотрит на Илью и даже не выглядит удивленным. Будто ждал. — Малинин? — голос хриплый со сна. — Ты чего? Который час? Он трет глаза кулаком, и почему-то этот трепетный жест выбивает Илью из колеи. Все заготовленные слова вылетают из головы. — Я… — Илья мнется. Переступает с ноги на ногу. В кроссовках жарко, носки мокрые от пота. — Шарф. Можешь снова его напитать запахом, а то уже не пахнет. Он сдергивает с шеи шарф, протягивает Петру. Тот берет, подносит к лицу, принюхивается. Илья видит, как Петр задерживает дыхание, как потом медленно выдыхает. — Да, выдохся, — кивает в соглашении. — Уже сегодня прокаты, — выпаливает Илья. Голос срывается, приходится откашляться. — А я без… без этого не могу. Организм снова сходит с ума. Я не вытяну. Он чувствует, как к горлу подступает ком. Стыдно. До слез стыдно стоять здесь, ночью, и просить чужого альфу о помощи. Но страх проиграть, страх подвести всех сильнее стыда. Петр молчит. Смотрит на него в упор. Илья выдерживает этот взгляд секунд пять, потом отводит глаза в сторону. Разглядывает рисунок на ковролине. Петр на это усмехается беззлобно, лишь поднимает уголки губ. — А чего днем не подошел? Я в столовой был. Илья дергается, будто его ударили. — Ты же был занят. — Чем? — С Владом сидел, — вылетает раньше, чем Илья успевает подумать. — Общался. Чай пил. Петр приподнимает бровь. У него это выходит насмешливо и как-то по-доброму одновременно. — Ты следишь за мной, Малинин? — Нет! — слишком громко. Приходится понизить голос. — Просто… видел. Мимо проходил. — Мимо, сделаю вид, что поверил. Илья чувствует, как краснеют уши. Хорошо, что в коридоре темно. Но Петр, кажется, видит чужую неловкость даже в темноте. — Короче, — бормочет Илья. — Ты поможешь мне или нет? Он переминается с ноги на ногу. От Петра пахнет сном и теплом, и этот запах пробивает защиту, заставляет делать вдох глубже, чем надо. Илья пытается дышать ровно, но легкие предают. Петр отступает вглубь номера, пропуская Илью. — Заходи. Нечего под дверями стоять, засекут еще. Илья послушно заходит. Номер у Петра такой же, как у него, но пахнет иначе. Сильнее. Гуще. Концентрация его запаха здесь выше, чем в коридоре, и организм омеги реагирует мгновенно. Мурашки бегут по спине, в паху горячо, дыхание сбивается окончательно. Илья хватается за косяк. Перед глазами плывет. — Ты как? — Петр оборачивается, замечает его состояние. — Нормально, — хрипит Илья. — Сейчас пройдет. Он заставляет себя сделать шаг. Доходит до стула, на который показывает Петр, и почти падает на него. Сжимает в руках пустой шарф, комкает ткань, пытаясь найти в ней хоть каплю успокоения. Петя закрывает дверь. Щелчок замка звучит оглушительно громко. Включает настольную лампу, свет мягкий, желтый, не бьет по глазам. Садится на кровать напротив. — Рассказывай, — говорит он. — Чего рассказывать? — Илья теребит шарф. — Я же сказал: завтра прокаты, а я без запаха не могу. — Я понял. — Петр не отводит взгляда. — А с Владом что? — Ничего. — Сам же начал. Илья замолкает. Теребит край шарфа. Пальцы скользят по шерсти, находят узелки, неровности. Он смотрит на свои руки и не знает, куда деваться от этого разговора. Потом тихо, почти неслышно: — А вы с ним… того? — Чего — того? — Ну… вместе? В комнате тихо. Слышно, как гудит холодильник где-то в углу. Слышно собственное дыхание, слишком частое, слишком громкое. Слышно, как скрипнула кровать, когда Петр переменил позу. Петр молчит так долго, что Илья готов провалиться сквозь пол. Он уже хочет вскочить, сказать «забудь», выбежать в коридор и больше никогда к нему не подходить. — Мы с детства в одном штабе, — говорит Петр. — Мы хорошие друзья. Илья поднимает глаза. — Друзья? — Друзья. — Петр кивает. — Влад омега. Красивый, талантливый. Но он мне как брат. — А, — выдыхает Илья. — Понятно. В груди отпускает. Чуть-чуть, самую малость, но отпускает. — Ревнуешь, что ли, Малинин? — Нет! — Илья вскакивает. — С чего мне ревновать? Ты мне вообще никто. Сам мне помощь предложил, а теперь морозишься. Он вскакивает и мечется по маленькой комнате. Два шага туда, два обратно. Руки дрожат, в висках стучит. Останавливается у окна, смотрит на темную улицу. В отражении видно, как Петр сидит на кровати и смотрит на него. — Слушай, — говорит Илья, не оборачиваясь. — У меня правда большая проблема. Ты можешь мне помочь? Заново напитать запахом шарф? Хотя, стой. Это то же время нужно, да? Несколько дней, как в прошлый раз? У нас нет времени. Он замолкает. Поворачивается, садится обратно на стул. Прячет лицо в ладони. Ладони холодные, а лицо горит. — Все, — глухо говорит он. — Я не выйду завтра. Меня течка свалит. Отец снимет, и все к черту. Столько тренировок, столько работы и все из-за какой-то дурацкой физиологии… Ком подступает к горлу. Глаза щиплет. Плакать нельзя. Не здесь. Не перед Петром. Илья зажмуривается, давит слезы. — Малинин. Голос близко. Илья поднимает голову. Петр стоит рядом, омега совсем не заметил, когда альфа приблизился. От него пахнет так, что хочется закрыть глаза и уткнуться носом куда-нибудь в плечо. Петр тянется к тумбочке, открывает ящик и достает оттуда шарф. Темно-синий. Тоже вязаный, тоже мягкий, тоже явно ношеный. — Держи. Илья смотрит на шарф. Потом на Петра. — Это… — Я последние два дня этот носил, — спокойно говорит Петр. — Подумал, что первый быстро выдохнется, а у тебя прокаты, и, возможно, понадобится замена. Илья замирает. Два дня. Петр носил этот шарф два дня, зная, что Илье может понадобиться новый. Заранее. Просто на всякий случай. — Ты… знал? — тихо спрашивает он. — Что я приду? — Не знал. — Петр пожимает плечами. — Но вариант предусмотрел. Я вообще люблю предусматривать варианты. Он протягивает шарф. Илья берет его. Пальцы касаются пальцев, и от этого короткого прикосновения по руке бежит разряд. Шерсть мягкая, теплая, пахнет. Илья прижимает шарф к лицу. Запах свежий, густой, тот самый. Ударяет в голову, разливается теплом по телу. Наконец-то его внутренняя омега снова чувствует спокойствие и безопасность. Илья выдыхает. Впервые за несколько часов спокойно дышит, глубоко, до самого дна легких. Тело расслабляется. Плечи опускаются. Дрожь уходит. — Спасибо, — шепчет он в шарф. Петр молчит. Илья сидит, прижимая шарф к лицу, и не может оторваться. Глупо, наверное, со стороны. Как наркоман, который получил дозу. Но плевать. Петр садится на корточки рядом. Так же, как тогда, в раздевалке. Оказывается на уровне глаз Ильи. — И еще, Малинин. Илья отрывает шарф от лица. Смущенно смотрит вниз на альфу, который совсем близко. В свете настольной лампы видно, какие у него ресницы длинные, и как тени падают на скулы. — Влад Дикиджи мой друг. Мы знакомы сто лет. Но то, что я ношу шарф несколько дней, чтобы он пах мной, и отдаю его тебе… — Петр делает паузу. — Я так больше ни для кого не делаю. Илья сглатывает. Во рту пересохло. — А для чего тогда делаешь? Петр склоняет голову чуть набок. Смотрит прямо в глаза. — А ты не догадываешься? В комнате тихо. Только сердце колотится где-то в ушах. От Петра пахнет так сильно, так правильно, что хочется закрыть глаза и просто стоять. Илья чувствует, как щеки заливает краска. — Мне пора, — хрипло говорит он. — Поздно уже. Он встает. Петр поднимается следом. — Да, — кивает Петр. — Иди. Сегодня тренировка, а потом прокаты. Тебе выспаться надо. Илья забирает синий шарф, протягивает Петру черный. — Это тебе, — будто делает одолжение, возвращая шарф его же хозяину. — Ага. Пальцы снова встречаются. Секунду они стоят так, глядя друг на друга. Потом Илья идет к двери, не спеша открывает, застывая на пороге. В коридоре темно и тихо. Надо уйти. Надо закрыть за собой дверь и пойти в свой номер. Лечь спать. Завтра отец будет ругаться на темные мешки под глазами и частые зевки во время тренировки. Но ноги не слушаются. Илья разворачивается. Подходит к Петру быстро-быстро, пока не передумал. В три шага. Петр смотрит удивленно, но не отступает. Илья хватает синий шарф, который все еще сжимает в руке, и накидывает Петру на шею. Резко тянет вниз, заставляя альфу наклониться. Петр наклоняется. Их лица в сантиметре друг от друга. Илья чувствует его дыхание. Теплое, пропитанное мятой, наверное, его зубная паста ультрамятная. Чувствует запах кожи, запах тела, запах всего. Илья горячо чмокает его в щеку. В опасной близости от губ. Губы касаются щетины. Чуть колючей, теплой. Секунда и Илья отстраняется. Петр замирает. А Илья уже вылетает в коридор. Даже дверь не закрывает. Летит по коридору, сжимая в руках шарф, чувствуя, как горит лицо и как колотится сердце. Кроссовки стучат по полу. Наверное, всех разбудил, но плевать. Влетает в свой номер, захлопывает дверь, прижимается к ней спиной. Сердце колотится так, что больно. Губы горят в том месте, где коснулись чужой щеки. Илья подносит синий шарф к лицу. Вдыхает глубоко. Запах Пети. Густой, настоящий, свежий. Илья закрывает глаза и улыбается. Стоит так долго-долго, прижимая шарф к лицу, и не может перестать улыбаться. Потом идет к кровати. Падает на нее, не раздеваясь. Наматывает шарф на руку, прижимает к себе. Запах обволакивает, успокаивает, дарит то необходимое чувство защиты, которого не хватало. Илья засыпает почти мгновенно. А Петр стоит посреди комнаты, держа в руках черный шарф, и смотрит на открытую дверь. Он не закрывает ее сразу. Стоит, слушает удаляющиеся шаги. Потом медленно подносит шарф к лицу. Вдыхает. Там, среди остатков его собственного запаха, едва уловимо пахнет Ильей. Чем-то сладковатым и взвинченным. Петр закрывает дверь. Идет к кровати, ложится. Черный шарф прижимает к груди, смотрит в потолок. Усмехается. — Малинин, — шепчет он в пустоту. — Ну ты и… Он не договаривает. Гладит шарф пальцами, трется о него щекой. Закрывает глаза. В комнате тихо. Пахнет Ильей. Совсем чуть-чуть, но хватает, чтобы Петр тоже улыбнулся. Он более чем уверен, что сегодня вечером Илья откатает уверенно и чисто.