Васильки цвета глаз твоих

Пыль и пот — два неразлучных спутника любого путешественника. Ян Птачек ехал впереди, ссутулившись в седле, а его белый жеребец шел лениво, понуро опустив голову, вторя настроению хозяина. Индржих, державшийся чуть позади на вьюченной Сивке, старался сохранять бодрость, но даже его скалицкая выдержка уже начинала сдавать. — Пять дней, — глухо отозвался Ян, не оборачиваясь. — Пять дней пути ради того, чтобы увидеть, как мой троюродный кузен по бабкиной линии, чье имя я даже не могу выговорить без запинки, скажет «да» девице, чей род славится разве что разведением особенно жирных гусей. — Говорят, в тех краях подают отличную оленину, — оптимистично заметил Индржих. — Оленя я могу съесть и в Ратае, притом не отбивая себе задницу о седло! — Птачек резко обернулся. Его лицо было раскрасневшимся от возмущения, став в тон плаща. — Гануш просто хотел от меня избавиться. «Поезжай, Ян, прояви уважение к семье…» Уважение! Да этот родственничек видел меня всего раз в жизни, когда мы оба под стол пешком ходили. И если мне не изменяет память, наша встреча закончилась тем, что я пытался скормить ему дохлую жабу. Индро не сдержал короткого смешка. — Как думаешь, он захочет отблагодарить тебя за тот деликатес? — Очень остроумно, — буркнул Птачек, но уголки его губ на мгновение дрогнули. Он снова отвернулся, глядя на убегающую вдаль ленту дороги, петляющую между густыми лесами и холмами. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только мерным цокотом копыт и стрекотом жучков в траве. Внезапно Ян как-то странно покосился через плечо. Индро поймал этот взгляд, какой-то непривычно серьезный, лишенный привычного пафоса. В этом взгляде было что-то, чего он не мог расшифровать: не то усталость, не то невысказанный вопрос, от которого внутри что-то екнуло. — Что такое, пан? — тихо спросил он. Ян тут же отвел глаза, кашлянул и с удвоенной силой принялся натягивать поводья. — Ничего… Просто смотрю, не отстал ли ты. Не хватало еще, чтобы ты потерялся. — Я здесь, — отозвался Индро, чувствуя, как по спине пробежали странные мурашки, вовсе не связанные с вечерней прохладой. — Никуда я не денусь. — Вот и славно, — бросил Ян, пришпоривая коня. — Давай ускоримся, впереди, кажется, виднеются крыши. Надеюсь, в той дыре подают сносное пиво. Дорога и правда подходила к концу, и до стен Дубницы оставалось рукой подать. Однако смятение, посеянное этим мимолетным взглядом, уже пустило корни где-то под сердцем молодого оруженосца. Городок оказался небольшим, но оживленным, особенно для предзакатного часа. Центральная площадь бурлила последними всполохами торговли: ремесленники громко зазывали последних покупателей, лавочники начинали убирать товары с прилавка, а из открытых дверей таверн уже доносился запах жареного мяса. Разместив лошадей на конюшне при постоялом дворе, Ян, не заходя в комнату, направился прямиком в самую многолюдную корчму. Его походка была решительной, а спина неестественно прямой; Индро знал, что это верный признак того, что пан Птачек намерен напиться до беспамятства, лишь бы заглушить раздражение от долгой дороги, которую завтра еще предстояло продолжить. — Я присоединюсь чуть позже, — бросил Индржих ему вдогонку. — Мне нужно кое-что купить. — Вечно ты шляешься где попало, оставляя своего господина одного! — отозвался Ян, даже не обернувшись, но махнул рукой в знак того, что услышал. Первоочередной задачей было найти деготь. Сбруя за время пути немного рассохлась, и один из ремней грозил лопнуть в самый неподходящий момент. Индро быстро нашел нужного торговца, придирчиво осмотрел банку, сторговался на пару грошей дешевле и, сунув покупку в карман, уже собирался идти в корчму, как его взгляд зацепился за соседний прилавок. Там царил настоящий хаос. Пожилой мужчина с орлиным носом и в потрепанной одежде, по виду иноземец, продавал всякую всячину: от причудливых колец и старинных монет до странно пахнущих чудодейственных настоек, гарантирующих излечение от всех болезней. Но среди всего этого пестрого барахла внимание Индро привлек совсем непримечательный предмет. Это была книга. Точнее, блокнот. Не слишком большой, чтобы быть лишней ношей в дороге, но и не настолько маленький, чтобы в нем было неудобно писать. Обложка была сделана из добротной темно-зеленой кожи, украшенной изящным тиснением в виде цветов. Сбоку была прикреплена небольшая петелька для пера, а застегивался он на тонкий кожаный ремешок с латунной пряжкой. Образ Яна Птачека, сосредоточенно черкающего что-то в своей разваливающейся книжонке, встал перед глазами. Старый блокнот пана уже давно дышал на ладан: страницы выпадали, обложка потрескалась, и Ян постоянно злился, когда не мог найти свободного места. «Ему бы это понравилось», — пронеслось в голове у Индро, и от этой мысли в груди разлилось теплое, немного волнительное чувство. Он захотел порадовать друга. Просто так, без повода и причины. Чтобы тот хоть на миг перестал ворчать и, возможно, улыбнулся той самой настоящей улыбкой, от которой у Индржиха всякий раз становилось светло на душе. Индро подошел к прилавку и коснулся обложки. Она была приятной на ощупь и теплой, нагретой лучами заходящего солнца. — Хороший выбор, парень. Глаз у тебя наметан, — проскрежетал торговец. — Настоящий сафьян, тиснение делали мастера из самого Константинополя. Клянусь собственной матерью, такой вещицы в этих краях не сыщешь и за сто миль. Индржих поднял глаза на торговца. — И сколько же стоит такая редкость? Старик назвал цену, от которой у Индро перехватило дыхание. Это было почти все, что у него осталось после покупки дегтя и оплаты ночлега. Но он смотрел на блокнот и понимал, что не может уйти без него. — Побойтесь Бога, — начал Индро, включая все свое обаяние и навыки, приобретенные на рынках Ратае. — Кожа потертая, застежка слабая. Да и бумага внутри… — он осторожно приоткрыл блокнот, — …желтит. За такую цену я могу купить целую овцу. И она принесет мне гораздо больше пользы, чем какая-то книженция. Началось словесное сражение: Индржих клялся, что он бедный сирота, торговец божился, что разорится. Мимо проходили люди, солнце опускалось все ниже, окрашивая площадь в багряные тона, а они все спорили. В конце концов, Индро, применив свой последний козырь — упоминание о том, что он служит высокопоставленному господину, который может заинтересоваться и другими товарами (наглая ложь, но сработала), — выложил на прилавок горсть грошей. Это было больно для кошелька, но когда торговец, ворча, завернул блокнот в кусок чистой ткани и протянул его Индржиху, он почувствовал такой прилив радости, какого не ощущал уже очень давно. Он спрятал сверток под куртку, ближе к сердцу, чувствуя приятную тяжесть. Шум корчмы обрушился на Индро гулом голосов, звоном кружек и хохотом игроков, азартно перебрасывающих кости. После вечерней прохлады рынка воздух здесь казался тяжелым и липким. Индро огляделся, ища Птачека, и, благо, много времени на поиски не ушло. В самом углу, за дальним столом, виднелась знакомая белобрысая макушка. Ян Птачек лежал, уткнувшись лицом в дубовую столешницу, рука его безвольно свесилась вниз, едва не касаясь пола, а рядом сиротливо стояла пустая оловянная кружка, судя по всему, далеко не первая. — Ну конечно, кто бы сомневался, — вздохнул Индро, пробираясь сквозь толпу. Он подошел к столу и осторожно потряс Яна за плечо. — Пан? Пора идти, нам еще завтра целый день скакать. В ответ донеслось лишь нечленораздельное мычание, а следом безмятежный храп. Индро уже примерился, как поудобнее подхватить своего господина, когда путь ему преградила необъятная фигура хозяйки корчмы. Женщина уперла руки в бока, и взгляд ее не предвещал ничего хорошего. — Куда это ты собрался его тащить? — пробасила она так, что пара мужиков за соседним столом опасливо притихли. — Твой паныч тут за вечер вылакал столько пива, сколько иной за неделю не выпьет. Да еще и жаркое требовал, а потом швырялся костями в лютниста, крича, что тот орет, как майская кошка! — Он… он не со зла, просто день выдался тяжелый, — пробормотал Индро, пытаясь на ходу выдумать достойное оправдание выходкам Яна. — Плевать я хотела на его день! — отрезала хозяйка. — Десять грошей. И две за разбитую тарелку. Плати и проваливайте, пока я добрая! Индржих выругался про себя. Пошарив по карманам, он выудил последние монеты. Грустно звякнув, гроши перекочевали в фартук женщины. — Хватает? — буркнул он. — Ступай уже, — смилостивилась та, освобождая проход. — И скажи своему господину, что пел тот парень вполне сносно. Индро подхватил Яна под мышки и с трудом выпрямился. Пан Птачек был на удивление тяжелым для своей стройной фигуры. Его голова беспомощно мотнулась и уткнулась Индржиху в плечо. От Яна пахло перегаром вперемешку с розовой водой и еще чем-то едва уловимым. — Давай же, переставляй ноги, — кряхтел оруженосец, таща его вверх по узкой лестнице на второй этаж. Колени Яна подгибались, он что-то невнятно бормотал про «Гануша-тирана» и «бестолковых гусей», пока Индро, обливаясь потом, не ввалился в их скромную комнату. С трудом дотащив дворянина до кровати, Индржих буквально уронил его на матрас. Ян раскинул руки, блаженно выдохнул и окончательно погрузился в глубокий сон. Индро вытер лоб рукавом, чувствуя, как ноет спина. — И за что мне все это? — прошептал он, глядя на разметавшегося по постели друга. Он наклонился, чтобы стянуть с Яна сапоги, и в этот момент из-под полы его кафтана что-то выскользнуло и с негромким стуком упало на пол. Это был тот самый старый блокнот. В полумраке комнаты, освещенной лишь одной догорающей свечой, он казался живым существом, хранящим чужие тайны. Индро замер, глядя на него. Сердце почему-то забилось чаще, почти так же, как когда он впервые пробирался в лагерь разбойников. Ян на кровати издал тихий стон и перевернулся на бок, запутавшись в одеяле. Индро медленно поднял блокнот. Он сотни раз видел, как Птачек судорожно прятал его, стоило тому подойти ближе. «Не для твоих глаз, деревенщина», «Занимайся мечами, кузнец», — отшучивался пан, но в глазах его всегда мелькало странное опасение. «Я только взгляну… всего одну страницу», — оправдывал себя Индро, чувствуя, как краснеют уши. Он сел на край своей кровати, придвинул поближе огарок свечи и осторожно раскрыл книжицу где-то посередине. Сначала он ничего не понял. Строчки плясали, буквы, которые он с таким трудом заучивал у писаря, не желали складываться в слова. Но потом смысл обрушился на него, как удар палицей. «…черная сажа на крепких руках, синее пламя в упрямых глазах. сын двух отцов, что не знает оков, дороже мне тысячи знатных пиров…» Он перелистнул страницу. Там был рисунок. Выполненный углем, немного размазанный, но удивительно точный портрет. Это был он, Индржих. Парень спал, прислонившись к дереву, рот был чуть приоткрыт, а на лоб спадала прядь волос. Индро сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Мысли путались, отказываясь верить в очевидное, но глаза настойчиво цеплялись за неровные строчки. Еще один лист — и новый набросок: крупным планом была изображена его правая рука, сжимающая рукоять меча. Детализация поражала, но еще больше поражало видение художника: в мозолистых пальцах Ян умудрился увидеть благородство и скрытую мягкость. Это был рисунок не воина, жаждущего крови, а человека, готового до последнего вздоха оберегать то, что ему дорого. Индро невольно посмотрел на свою ладонь, лежащую на колене, и она казалась ему обычной, грубой ручищей, привыкшей к тяжелому труду. Рядом с рисунком, наискосок, размашистым почерком была сделана короткая приписка на латыни, которую Индро, к счастью, смог разобрать: «Manus fabri, praesidium meum». Начинало светать, но Индро не замечал этого. Он листал страницу за страницей, открывая для себя нового Яна Птачека — не избалованного дворянина, а ранимого, сомневающегося, глубоко влюбленного юношу. Стихов было пугающе много. Некоторые строки Ян зачеркивал так яростно, будто пытался вытравить саму мысль из своей головы, другие же, напротив, выписывал бережно, почти любовно. Птачек воспевал голос Индро, утверждая, что тот «звучит слаще любой лютни», восхищался его прямотой и храбростью, которой самому пану порой так не хватало. В некоторых четверостишиях Ян заходил совсем далеко: он клялся отринуть долг и титулы, чтобы последовать за этим «простым парнем из Скалицы» хоть в самое пекло, стоит тому лишь позвать. Взгляд Индржиха зацепился за одну страницу, которая резко выделялась среди других. Посреди хаоса чернильных клякс на абсолютно чистом листе белело стихотворение, выведенное на удивление аккуратно. «В полях Богемии, где вольный ветер бродит, Растут цветы, что синевой небес полны. Простые васильки, что Господу угодны — В них глубь твоих очей и чаянья мои. В них нет ни капли злата, в них нет обмана, Лишь синь бездонная, что манит и зовет. И в той синеве, безбрежной и желанной, Душа моя в плену любви живет. Пусть шепчут: сорняки, в них стати нет, Мне васильки милей дворцовых роз. В твоих глазах я вижу жизни свет, Что в этот мир Господь для нас принес». Индро перечитывал последние строки снова и снова. «Васильковые глаза…». Он никогда не думал о своих глазах как о чем-то особенном. Абсолютно обычные… Ну, может, чуть светлее, чем у матери. Но для Яна они были синими, как полевые васильки... Ян Птачек, заносчивый пан, любимец женщин и любитель выпивки, прятал в груди бушующее пламя, и сейчас Индржих чувствовал, как искры этого пожара распаляют его самого.

***

На следующий день удача, казалось, отвернулась от путешественников. Сначала у лошади Яна разболталась подкова, потом они свернули не на ту развилку, доверившись наполовину сгнившему указателю, и к сумеркам поняли, что до ближайшего поселения им сегодня не добраться. — Потрясающе! Просто восхитительно! — Ян соскочил на землю, едва сдерживая желание пнуть ближайшее дерево. — Мы заблудились в лесу, где-то между Дубницей и черт знает чем. Гануш там, небось, уже десятый сон видит в теплой постели, а я должен замерзнуть заживо или быть съеденным волками! И все ради чего? Ради свадьбы гусеводов! Индро промолчал, привычно принимаясь за дело. Он развел костер, расседлал коней и выложил нехитрый ужин: остатки хлеба и сыра. Ян постепенно остыл. Хмельные пары вчерашнего пива окончательно выветрились, оставив после себя лишь легкую бледность. Они сидели у огня. Над головами раскинулось бездонное черное небо Богемии, усыпанное звездами так густо, будто кто-то рассыпал пригоршню драгоценных камней на черном бархате. — Смотри, Индро, — сказал Ян, откидываясь на локти и глядя вверх. — Видишь вон те три звезды в ряд? Один конюх в Праге говорил мне, что это Пояс Охотника. А вон там, чуть левее, созвездие, похожее на корону… Говорят, это венец принцессы, которая ждала своего рыцаря так долго, что превратилась в звезды. Птачек говорил красиво, почти так же, как и писал. Но Индро не смотрел на звезды. Он смотрел на Яна. В дрожащем свете костра его лицо казалось отлитым из серебра, а в глазах отражались языки пламени. Блокнот, покоившийся у самого сердца, словно превратился в раскаленные угли. Индржиху казалось, что несуществующий жар, исходящий от него, опаляет грудь, выдавая его волнение с головой. Утром, пока Ян умывался у ручья, Индржих нарвал охапку васильков и осторожно вложил их между чистыми листами. «Сейчас или никогда», — подумал Индро. — Пан… Ян, — позвал он, прерывая рассказываемую легенду на полуслове. Птачек повернул голову, и Индро медленно запустил руку под куртку, вытащив сверток. — Это тебе, — он протянул подарок, чувствуя, как предательски краснеют щеки. — Я подумал… тебе нужно будет где-то писать, когда твой закончится. Ян выпрямился, и в его взгляде, устремленном на Индро, удивление смешалось с любопытством. Он медленно освободил книгу от ткани, оценивающе провел пальцем по тиснению. Когда же Птачек потянул за кожаный ремешок, обложка раскрылась, и изнутри, прямо на его колени, посыпались слегка помятые, но все еще ярко-синие лепестки васильков. Птачек замер. — Что это? — голос Яна дрогнул. Он поднял взгляд, и в нем отразилась пугающая растерянность. Вместо ответа Индро подался вперед и коснулся губ Яна своими. На мгновение мир вокруг замер: треск костра стих, ветер перестал шевелить кроны деревьев, и остались только они вдвоем под огромным безмолвным небосводом. Секунда растянулась в вечность, наполненную теплом чужого дыхания и оглушительным стуком сердца, бьющегося в самом горле. Поцелуй был неумелым, почти детским в своей простоте. Ян вздрогнул. Его реакция была мгновенной и резкой. Он отстранился так быстро, будто его ударило молнией. Блокнот соскользнул с колен на траву, а цветы рассыпались у ног, как осколки разбитого неба. — Ты… что ты творишь?! — голос Яна сорвался на высокой ноте. Он вскочил, тяжело дыша, и прижал пальцы к губам, словно пытаясь стереть или, наоборот, удержать ощущение поцелуя. Его глаза бешено бегали, а лицо казалось мертвенно-бледным. — Я… я… — язык Яна заплетался. — Ты с ума сошел? Ты хоть понимаешь?.. Это… это же… Индржих почувствовал, как кровь отлила от лица, оставляя после себя лишь жгучее чувство стыда и вины. «Дурак, — пронеслось в голове. — Ты все испортил. Стих был просто стихом, а ты вообразил себе невесть что». — Простите, пан, — Индро поднялся, пятясь назад, в тень деревьев. Его голос был едва слышным. — Я совершил глупость. Огромную глупость. Я… я сейчас же уйду к лошадям, не беспокойтесь. Простите… Он повернулся, чтобы уйти, чувствуя, как внутри все сжимается от невыносимой горечи, но тут же услышал поспешные шаги позади. Руки Яна, все еще чуть подрагивая, схватили его за куртку, разворачивая к себе. Второй поцелуй вышиб почву из-под ног; в нем не осталось и следа от прежней робости, только жадное признание. Ян целовал исступленно, с какой-то злой, почти болезненной нежностью, словно наказывал себя самого за каждую минуту молчания. Индро на миг опешил, ошеломленный этой внезапной переменой, но уже в через секунду ответил так же горячо, запустив пальцы в его светлые волосы. Когда легкие начало жечь от нехватки воздуха, Ян отстранился, но лишь для того, чтобы бессильно уронить голову на плечо оруженосца. Он уткнулся лбом в грубую кожу дублета, тяжело дыша. — Дурак ты, Индро, — выдохнул он, и в этом голосе больше не было растерянности, только бесконечное облегчение. — Редкий дурак. Ты хоть представляешь, как долго я… Он замолчал, не договорив, но Индро и не нужно было слышать конец фразы. Он все и так знал. Он прочитал это на страницах дневника, увидел в рисунках и почувствовал сейчас, в этом сладостном объятии.