Глава 1. «Штопор»
20 марта 2026 г., 03:14
«Столетия — это много, чтобы помнить всех, кого терял. Но мало, чтобы разучиться чувствовать».
I
Такси остановилось криво, наполовину заехав на тротуар, и водитель — пожилой чех с папиросой, которую он не выпускал изо рта всю дорогу от аэропорта, — сказал что-то на чешском, ткнув пальцем в сторону фасада. Анна не поняла ни слова, но интонацию распознала безошибочно: приехали, вылезай. Улица Томашска. Мала Страна. Прага. Она выбралась из машины, потянулась — поясница ныла после четырёх часов перелёта и ещё сорока минут тряски по пражским булыжникам — и посмотрела вверх. Дом был узкий, четырёхэтажный, с облупившейся штукатуркой цвета тусклой охры. Барочные завитки на фасаде, когда-то изящные, покрылись мхом; балкон на втором этаже держался на паре ржавых кронштейнов и честном слове. Но дом не казался запущенным — скорее обжитым, как библиотечная книга с потёртым корешком, которую брали в руки столько раз, что она стала удобнее новой. Водитель вытащил из багажника два чемодана и коробку, перетянутую скотчем, из которой торчал уголок книги. Коробка была подписана «ХРУПКОЕ!» — враньё: внутри лежали исключительно книги, ничего хрупкого. Но Анна давно заметила, что грузчики обращаются с коробками бережнее, если на них написано что-нибудь тревожное. Расплатилась, оставив чаевые, на её взгляд щедрые, но, судя по выражению лица таксиста, таковыми не являлись, и осталась одна на тротуаре. Два чемодана. Коробка книг. Ключ в конверте с логотипом Карлова университета. И вся Прага вокруг — незнакомая, сентябрьская, со светом, который падал на мостовую густо и медленно. Стояла и чувствовала то, что чувствует человек, который впервые оказался в городе, где не знает никого и ничего: смесь страха и свободы, такую острую, что щиплет в носу. Прага смотрела на неё равнодушно, как город, который видел слишком многих приезжих, чтобы волноваться об ещё одной. И в этом равнодушии было утешение: тебя не ждут, но и не гонят. Устраивайся. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Веры: «Доехала? Ключ подошёл? Если замок заест, дёрни на себя и поверни. Не наоборот». Анна улыбнулась. Вера была из тех людей, которые помнят о мелочах, и за это Анна была ей благодарна больше, чем за приглашение на вакансию. Третий этаж. Квартира справа. Замок заел. Анна дёрнула, повернула, дёрнула снова, навалилась плечом — и дверь распахнулась с таким звуком, будто квартира выдохнула, выпуская застоявшийся воздух Внутри пахло старым деревом и чем-то цветочным: то ли сухая лаванда, то ли память о ней. Паркет скрипел под ногами, но музыкально, словно у каждой половицы была своя нота. Потолки высокие, метра три с половиной, с лепниной, которая когда-то изображала виноградные лозы, а после нескольких слоёв краски превратилась в нечто абстрактное. Окна выходили на улицу, узкую и мощёную, и через стекло лился тот особенный свет сентября — осязаемый, сложный, какой бывает только в городах, где слишком много камня и слишком мало неба. Анна обошла квартиру. Кухня — тесная, с газовой плитой, которую, вероятно, помнил ещё Кафка. Ванная — крошечная, с чугунной ванной на львиных лапах, от чего хотелось одновременно плакать и фотографировать. Гостиная — она же кабинет — с продавленным диваном, пустыми книжными полками и письменным столом у окна. Стол был хороший: массивный, дубовый, с чернильным пятном в углу — след чужой жизни, чужой работы, чужого позднего вечера. Ей здесь нравилось. Сразу, целиком, безоговорочно. Так бывает с местами, которые не пытаются произвести впечатление. Она провела ладонью по стене — штукатурка была шероховатая, тёплая, с мелкими трещинами, похожими на русла пересохших рек на спутниковой карте. В углу над дверью — тонкая паутина, серебристая в полоске света, и Анна решила, что пусть остаётся: паук, который её сплёл, тоже имел право на жилплощадь. Открыла окно. Звуки Праги вошли сразу, без приглашения: далёкий перезвон трамвая, чей-то разговор внизу на чешском, голуби на карнизе соседнего дома, и под всем этим — ровный, глубокий гул города, который не прекращается никогда. Даже ночью просто становится тише, как дыхание спящего. Анна облокотилась на подоконник. Воздух пах началом осени — мокрым камнем, опавшими листьями и выпечкой из кафе на первом этаже соседнего дома. В этом запахе не было ничего знакомого: не напоминал ни Лондон, ни дом, ни университет. Он был новый. И от этой новизны что-то внутри выпрямилось — как растение, повёрнутое к свету. Я здесь, подумала она. Я действительно здесь.✦ ✦ ✦
К шести вечера квартира была завалена коробками. Четыре из шести содержали книги. Одна — одежду. Последняя — то, что Анна называла необходимым минимумом для выживания: электрический чайник, кружка с логотипом Оксфорда (сувенирная, с конференции по молекулярной биологии, ей три года, и у неё отколот край), пачка растворимого кофе, зарядка для ноутбука и фотография в рамке. На фотографии — она, Дмитрий и отец. Снимок десятилетней давности. Отец почти улыбался: уголки губ приподняты на миллиметр, что по меркам генерала Ллойда являлось выражением крайнего довольства. Дмитрий стоял ровно, по-военному, хотя ему было двадцать три, и он ещё не командовал никаким подразделением. Анна — семнадцатилетняя, в очках, которые были слишком большими для её лица, — смотрела куда-то мимо камеры, как будто за кадром происходило что-то гораздо более интересное. Матери на снимке не было. Ирина ушла, когда Анне было четырнадцать — причины Анна поняла позже, по кускам, и не винила. Но понимание не закрывало тот прямоугольник, где могла бы стоять мать. Поставила рамку на стол. Подумала. Переставила на полку, за стопку книг — не прятала, но и не выставляла. В дверь позвонили. Звонок был дребезжащий, старомодный — из тех, что звучат так, будто внутри кто-то трясёт жестяную банку с горохом. Анна в этот момент стояла на носочках, пытаясь засунуть стопку учебников по микробиологии на верхнюю полку, балансируя одной рукой о стену, другой прижимая книги к груди. — Открыто! — крикнула она и тут же поняла, что дверь на замке. Пришлось слезть, перешагнуть через коробку с надписью «ХРУПКОЕ!», споткнуться о другую коробку без надписи и открыть дверь. На пороге стояла Клаудия. Красный берет. Бутылка вина. Выражение лица человека, готового к празднику вне зависимости от обстоятельств. За ней — Вера, с пакетом из чешской пекарни и виноватой улыбкой, и Марк, новый коллега из лаборатории, которого Анна видела один раз на собеседовании по видеосвязи и запомнила по привычке крутить в руках карандаш. — Мы пришли спасать тебя от одиночества первого вечера в чужой стране, — объявила Клаудия, заходя внутрь, не дожидаясь приглашения. Берет она не сняла. — О господи, у тебя книг больше, чем мебели! — Мебель идёт в комплекте с квартирой. Книги — в комплекте со мной. — И это соотношение тебя устраивает? — Клаудия уже изучала томики на ближайшей стопке. — «Принципы и практика инфектологии», «Молекулярная вирусология»… Анна, у тебя есть хоть один роман? — «Чума» Камю считается? — Нет. — Тогда нет. Вера выкладывала на кухонный стол — единственной свободной горизонтальной поверхности — пирожки из пекарни: с мясом, с капустой, с чем-то, что пахло корицей и яблоками. Марк осторожно переставлял коробки, освобождая место на диване. Клаудия взялась за вино. — У тебя есть штопор? Анна посмотрела на коробки. Коробки ответа не дали. — Теоретически — да. Практически — он в одной из этих шести. — Предлагаю начать поиски, — Марк сел на корточки рядом с ближайшей. — Систематически. Коробка за коробкой. — Или, — Клаудия подняла палец, — можно пойти к соседям. У тебя есть сосед сверху, я видела почтовый ящик — подписан одной буквой. Таинственный «К». Наверняка у него есть штопор. — Я не пойду к незнакомому человеку просить штопор в первый же вечер. — Почему? — Потому что это… — Анна замялась. — Нелепо. — Нелепо — открывать вино ключом. А просить штопор — нормальное соседское взаимодействие. Иди. — Клаудия вложила ей в руки бутылку и добавила тише, с улыбкой: — И заодно посмотри, симпатичный ли. — Клаудия. — Что? Чисто научный интерес. Я собираю статистику. Вера тихо засмеялась. Марк внезапно очень увлёкся изучением корешков книг. Анна вздохнула, поправила очки — жест, который повторялся так часто, что стал рефлексом, — и вышла на лестничную площадку. За спиной Клаудия сказала Вере что-то вполголоса, и обе засмеялись. Марк продолжал изучать книги. Анна слышала, как Клаудия крикнула ей вслед: «Если он тебя пригласит на кофе, соглашайся!» — и дверь закрылась, отрезав остаток фразы.✦ ✦ ✦
Лестница была каменная, с чугунными перилами, холодная даже сквозь носки. Анна забыла надеть обувь и поняла это только на втором пролёте. Возвращаться было глупо. Подниматься к незнакомому соседу в носках — ещё глупее. Она выбрала второе. На носках были мелкие надписи: «science is cool». Подарок тётки Донован. Единственный подарок, который не был книгой или лекцией о том, что Анна недостаточно амбициозна. Профессор Донован дарила подарки редко и своеобразно. Зато носки были удобные. Четвёртый этаж. Одна дверь. Тёмное дерево, ни таблички, ни коврика, ни единого признака обитаемости. Анна постучала. Три раза, костяшками пальцев. За дверью — ни звука, потом шаги. Неторопливые, размеренные. Шаги человека, который заранее определил свою скорость и не видел причин менять её из-за чьего-то стука. Дверь открылась. У Анны перехватило дыхание. Он был высокий. Заметно выше неё, а она и сама не маленькая. Рост, который чувствуешь физически — нужно поднять подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. Серебристо-белые волосы — не седые, не крашеные, а именно такие, как бывает, когда цвет не выбирали. Пряди падали на лоб небрежно и при этом точно, как если бы хаос был отрепетирован. Черты лица — точёные, слишком правильные, словно кто-то рисовал по лекалам, которых не выдают обычным людям. Высокие скулы. Чистая, определённая линия челюсти. Кожа бледная, почти фарфоровая, но не болезненно — как у мрамора. И глаза: ледяного голубого цвета, яркие настолько, что в полумраке лестничной площадки они давали собственный свет. Анна стояла перед ним в носках с надписью «science is cool» и чувствовала себя так, словно смотрела в микроскоп на структуру, не укладывающуюся ни в одну модель. Не страшно, но привычная оптика отказала. Он смотрел на неё сверху вниз — без враждебности, без любопытства, с терпеливым безразличием хозяина, которого разбудил не вовремя сработавший дверной звонок. На нём была рубашка: светлая, кремовая, из хорошей ткани, ворот расстёгнут на две пуговицы. Никаких украшений. Ни часов, ни кольца, ни цепочки. Всё чистое, простое, выверенное до раздражения, и Анна — в растянутом свитшоте с логотипом «The Big Bang Theory», с кофейным пятном на рукаве и в этих проклятых носках — почувствовала себя так, будто явилась на дипломатический приём из прачечной. — Привет. — Голос прозвучал нормально. Уже достижение. — Я — соседка. Снизу. Этажом ниже. Только сегодня въехала. Он не ответил — смотрел и ждал. — Анна. Анна Ллойд. Я буду работать в Карловом университете. Микробиология и инфектология. Это… неважно сейчас. — Она вдохнула. — У тебя есть штопор? Его взгляд скользнул по ней и задержался на долю секунды. Не потеплел. Зафиксировал. — Штопор, — повторил он. Голос низкий, ровный, с интонацией человека, который привык платить за каждое слово и не разбрасывается сдачей. — Да. Для вина. У нас новоселье. То есть у меня, и мои друзья… коллеги… пришли, и мы… — Она остановилась. — Мне нужен штопор. Он коротко кивнул и ушёл вглубь квартиры. Походка — беззвучная, мягкая. Анна осталась на пороге. Внутрь не приглашали, и она не стала заходить, но удержаться не смогла: вытянула шею, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь за его спиной. Коридор, ведущий куда-то вправо. Голые стены — ни фотографий, ни картин, ничего. Старый паркет без единого коврика. Откуда-то из глубины — полоска мягкого, тёплого электрического света. И ещё — звук. На самой грани тишины: что-то струнное, и под ним — виниловый треск, шипение иглы на пластинке. Не колонки, не телефон. Проигрыватель. Он вернулся через минуту. Штопор — простой, металлический, без излишеств. Протянул молча, и когда Анна взяла, их пальцы не соприкоснулись. Он проследил за этим так, будто это было спланировано. — Спасибо. Я верну. Кивок. — Спокойного вечера. — Она поняла, что не знает его имени. — Прости, я не… — Каин. Ни фамилии, ни уточнений — одно имя, сухое и тяжёлое, как библейская ссылка. — Каин, — повторила она. — Красивое имя. Необычное. Дверь закрылась мягко, без стука. Анна постояла перед ней со штопором в руке и ощущением, что заглянула в объектив не того увеличения — увидела далёкое, яркое и совершенно непонятное. Спустилась в носках, грея штопор в кулаке.✦ ✦ ✦
Клаудия встретила в дверях. — Ну? — Штопор. — Анна подняла его, как трофей. — Это я вижу. Сосед? — Существует. — Симпатичный? Анна подумала. «Симпатичный» — не то слово. Марк с карандашом и ямочками — симпатичный. Парень из кофейни в аэропорту — симпатичный. То, что она увидела этажом выше, требовало другого термина. — Он… — она замялась. — Сложно описать. — Ага, — Клаудия выхватила штопор. — Значит, очень симпатичный. Вечер прошёл хорошо. Вино оказалось приличным, пирожки — вкусными, разговоры — лёгкими и бестолковыми, как положено в первый вечер. Марк рассказывал про лабораторию: оборудование новое, команда небольшая, руководитель строгий, но справедливый. Вера вспоминала, как приехала в Прагу пять лет назад и пропустила нужную остановку в метро трижды, потому что не могла прочитать названия. Клаудия шутила громко и не всегда удачно, но с обезоруживающим энтузиазмом, и Анна ловила себя на том, что смеётся по-настоящему, легко, без усилия. Клаудия — итальянка, из Болоньи. Биохимик. Переехала в Прагу два года назад «за любовью, которая закончилась, и за грантом, которого нет». У неё были тёмные кудри, которые она укрощала красным беретом (безуспешно), голос, заполнявший любое помещение мгновенно, и привычка задавать вопросы, на которые нормальные люди не отвечают. Анна познакомилась с ней несколько недель назад, на вводной лекции для новых сотрудников, когда Клаудия села рядом и сказала: «Ты выглядишь как человек, которому нужна подруга. Я свободна». Анна, не привыкшая к такому напору, ответила: «Я выгляжу как человек, которому нужен кофе». Клаудия купила ей кофе. С тех пор они общались. Вера была другой — тихая, внимательная, из тех, кто слушает больше, чем говорит, и запоминает всё. Она работала в Праге пять лет, знала город как свои пять пальцев. Именно она написала Анне в начале года: «В Карловом есть вакансия. Твой профиль. Подавай». Анна откликнулась. Через два месяца получила контракт. Через четыре оказалась здесь, на кухне с облупившимся потолком, с бокалом вина и ощущением, что всё — правильно. Около десяти гости собрались уходить. Клаудия обняла Анну в дверях — крепко, по-итальянски, обхватив обеими руками, — и шепнула: «Ты справишься. Ты всегда справляешься. Это и бесит, и восхищает». Вера оставила на столе записку с номером аптеки на углу и адресом продуктового, который работает по воскресеньям. Марк пожал руку и ушёл молча, что после шумного вечера было подарком. Она закрыла дверь. Вымыла бокалы. Убрала остатки пирожков в холодильник. Прошла к окну. Томашская внизу опустела — горели фонари с тёплым оранжевым светом. Где-то далеко били башенные часы. Прага засыпала, и Анна засыпала вместе с ней — медленно, ещё стоя у окна, с последним глотком вина в бокале и тишиной четвёртого этажа над головой. Перед сном она написала Дмитрию. Короткое сообщение: «Доехала. Квартира хорошая. Тут есть ванна на львиных лапах и сосед, который выглядит как персонаж из романа. Не волнуйся за меня». Дмитрий ответил через полчаса, с военной лаконичностью: «Романа какого жанра?» Она улыбнулась и не ответила. Потом — Донован. Та ответила немедленно, хотя в Лондоне было за полночь. Три абзаца: про перспективы чешской науки, про руководителя, которого следует изучить прежде, чем доверять, и про то, что Анна должна опубликовать первую статью не позже марта. Ни одного лишнего вопроса. Донован — учёный с острым умом и амбициями, из которых можно было бы построить мост; она привила Анне любовь к науке, но любовь эта всегда шла в комплекте с давлением. Для Донован наука была инструментом, средством достижения. Для Анны — чем-то иным. Чем-то ближе к призванию, хотя это слово казалось слишком пафосным, чтобы произносить вслух. Анна закрыла телефон. Посмотрела на потолок. Посмотрела на фотографию на полке — отец, Дмитрий, она сама, много лет назад, когда всё было проще. Или ей казалось, что было проще. Уснула.II
Следующие две недели Анна обживала квартиру с сосредоточенным упорством, которое обычно приберегала для лабораторных исследований. У неё был список: три страницы, мелким почерком, от «купить шторы» до «выучить чешское слово для приветствия». Субботний блошиный рынок на Колбенова стал первым открытием. Деревянные прилавки, ящики с посудой, стопки винтажных журналов, мебель, которую кто-то любил, потом перестал. Анна нашла плед — шерстяной, в крупный ромбик, кремовый с горчичным, местами потёртый. Он пах чужим домом. После стирки стал пахнуть её. Идеальный. На рынке она провела четыре часа. Ходила между рядами, трогала вещи: фактура говорила ей больше, чем вид. Нашла керамическую вазу, маленькую, голубую, с неровной глазурью — несовершенная и прекрасная, потому что сделана вручную. Купила три бронзовых подсвечника, потемневших от времени, каждый разной высоты. Присмотрела винтажное зеркало в деревянной раме, но не купила — нести было не в чем. По дороге домой зашла в книжный на Национальном проспекте и вышла с двумя книгами: путеводитель по Праге (на чешском, из принципа) и сборник стихов Рильке (на немецком, потому что Прага была и его городом тоже). Подушки она нашла в магазинчике на Малой Стране — случайно, зайдя погреться от внезапного дождя. Магазин был крошечный, набитый текстилем так, что протиснуться между полок стоило усилий. Две подушки, оранжевые, в форме тыкв, с бархатистой поверхностью. Абсолютно непрактичные, занимающие слишком много места на диване, стоившие больше, чем стоило платить за декоративные подушки. Анна купила обе не раздумывая. Пожилая продавщица-чешка с добрыми глазами завернула их в бумагу и сказала что-то одобрительное, из чего Анна поняла только «hezké», то есть «красивые». Цветы заняли три дня. Фикус — маленький, в глиняном горшке, на кухонном подоконнике, заранее смирившийся с тем, что за ним будут забывать ухаживать. Суккулент — для тех, кто честен с собой насчёт способности поддерживать чужую жизнь. Герань — красная, бабушкина, ностальгическая. Плющ в подвесном кашпо, романтичный пылесборник. И ещё что-то фиолетовое, название которого Анна забыла спросить у продавца и с тех пор звала «фиолетовое». К концу второй недели квартира выглядела обжитой: стопки книг на полу (полки закончились быстро), плед на диване, тыквенные подушки, живые растения, стикер «полить фикус» на холодильнике, который Анна написала в первый день и ни разу не выполнила. Запах кофе по утрам. Конспекты на письменном столе, исписанные её мелким, торопливым почерком, который один профессор в Лондоне назвал «криптографическим» — можно считать комплимент. Лучше, чем «тарабарский».✦ ✦ ✦
С Каином они пересекались. Не часто и не подолгу, но с неизбежностью людей, живущих в одном подъезде. Обычно на лестнице: она поднимается, он спускается, или наоборот. У почтовых ящиков на первом этаже, куда оба выходили утром. Она — в мягком твидовом пиджаке, с рюкзаком, на ходу проверяя телефон. Он — ровно, неторопливо, с тем выражением лица, которое у другого человека назвали бы рассеянным, но у него выглядело сосредоточенным, как будто он думал о чём-то, что не имело отношения к утренней почте. Однажды в кафе на углу Томашской. Маленькое заведение, шесть столиков, запах корицы и свежей выпечки. Анна зашла за кофе с собой, а он уже сидел у окна с чашкой и раскрытой книгой. Золотистый утренний свет падал на него, делая серебристые волосы почти белыми, а ледяную голубизну глаз мягче. Анна кивнула. Он кивнул в ответ. Она взяла кофе и ушла. И всю дорогу до университета думала о том, что за книгу он читал. Она привыкла к нескольким вещам. Первое: он никогда не здоровался первым. Она говорила «доброе утро» — он отвечал. Коротко, кивком или одним словом. Но инициатива всегда принадлежала ей. Второе: он всегда первым отводил взгляд. Это она заметила к концу первой недели. Их глаза встречались — и что-то в его лице, в этих невозможно ясных глазах, удерживало её внимание дольше, чем следовало. Полсекунды, секунда — и он отворачивался. Третье: он всегда был безупречно собран. До раздражения. Серое пальто — длинное, хорошего кроя, тщательно подобранное. Рубашка — светлая, идеально выглаженная, ворот расстёгнут, и от этого единственного вольного жеста становилось заметнее, насколько выверено всё остальное. Тёмно-синий, кремовый, серый — его палитра. Ни украшений, ни аксессуаров, ни случайных деталей. Чистые линии, хороший крой, ничего лишнего. Последнее Анну особенно задевало — не всерьёз, скорее как занозу. Тем более в сравнении. Она попыталась вспомнить, видела ли его хоть раз в чём-то случайном. В спортивных штанах, в мятой футболке, в чём-нибудь, что выглядело бы так, будто он не планировал выходить из дома. Не видела. Даже в то утро, когда она столкнулась с ним у почтовых ящиков в половине восьмого, а он, судя по всему, только вышел за дверь — он был в рубашке и тёмных брюках, и от него пахло чем-то холодным и чистым, как зимний воздух. Клаудия, которой Анна рассказала про соседа («существенно отредактировав», как она сама определила, то есть убрав подробности про необычный оттенок волосы и глаза цвета арктического льда), резюмировала: «Либо шпион, либо вампир, либо просто интроверт. Все три варианта интересны». Прага тем временем заполняла собой каждый свободный уголок внимания. Город был красив той красотой, к которой невозможно привыкнуть, потому что она менялась каждый час: утром — розовая, в полдень — золотая, вечером — синяя, ночью — чёрная с оранжевыми пятнами фонарей. Прага не была фоном. Она была участницей. Действующим лицом. Третьим голосом в разговоре, который пока вели только двое. Карлов мост Анна полюбила первым. Она ходила по нему рано утром, до туристов, когда камни ещё были влажными от ночного тумана и статуи святых стояли в серой дымке, как часовые. Тридцать фигур по обе стороны — некоторые потемневшие до черноты, некоторые позеленевшие, все — со сложенными руками или поднятыми к небу глазами, все — неподвижные и при этом странно живые, как будто замершие в середине жеста и ждущие команды продолжить. Анна трогала каменные перила: они были гладкие, отполированные тысячами рук, и холодные, как всё каменное в этом городе. Влтава внизу текла медленно — зелёная, тёмная, с завитками тумана над поверхностью. На том берегу поднимались крыши Старого Города, шпили Тынского храма, купол Клементинума. Всё это было настолько открыточно красиво, что Анна поначалу не доверяла этой красоте — как не доверяешь результату, который получился слишком легко. Потом привыкла. Потом перестала фотографировать и начала просто смотреть. Однажды утром, на мосту, она остановилась у статуи святого Яна Непомуцкого — той самой, которую туристы трогают на удачу, — и подумала о Каине. Не специально. Мысль пришла сама, как приходят мысли о людях, которые занимают чуть больше места в голове, чем им полагается. Она подумала: ему бы здесь понравилось. На мосту, утром, в тумане. Он бы стоял и молчал, и это было бы уместным — некоторые места не нуждаются в комментариях. Потом одёрнула себя. Она знала его несколько недель. Они обменялись, может быть, двадцатью фразами. Она не имела права думать о нём с такой уверенностью — как будто знала, что ему понравится, а что нет. Не знала. Предполагала. А предположения без данных — это гипотеза, которую нужно проверять, прежде чем выдавать за факт. Прекрати, Ллойд, приказала она себе. Иди работать.✦ ✦ ✦
Вечер пятницы, конец второй недели. Анна возвращалась из продуктового — с двумя пакетами, один из которых шуршал так угрожающе, что она ждала подвоха на каждом шагу. На ней был свитшот — тот самый, с «The Big Bang Theory», мягкий от бесконечных стирок, с пятном кофе на рукаве, которое она решила считать частью дизайна. Волосы собраны в пучок, из которого выбилось столько прядей, что причёска перестала быть причёской и стала капитуляцией. Очки сползли на кончик носа. Джинсы — удобные, то есть не самые презентабельные. Кеды, помнившие лучшие времена. Она поднималась по лестнице, перехватывая пакеты, и на площадке третьего этажа — своей площадке — лицом к лицу столкнулась с Каином, который спускался сверху. Столкнулась — не буквально. Между ними оставалось три ступени. Но лестница была узкой, и его присутствие заполняло узкий пролёт целиком — не агрессивно, не намеренно, а просто потому, что он был таким: высоким, заметным, занимающим больше места, чем человеку полагается, не размером тела, а чем-то другим. Аурой, сказала бы Клаудия. Анна, как учёный, не верила в ауры, но вынуждена была признать, что наука пока не предложила лучшего термина. Серое пальто. Белая рубашка. Тёмный шарф, небрежно обёрнутый вокруг шеи. Он выглядел так, словно шёл не по лестнице старого дома, а по развороту журнала, который Анна никогда бы не купила, но определённо полистала бы в очереди. Они остановились друг напротив друга. Он — на три ступени выше. Она — с пакетами, прядями на лице и ощущением, что у вселенной специфическое чувство юмора. — Добрый вечер. — Добрый вечер. И прошёл мимо. Шаг, два — и исчез за поворотом лестницы. После него в воздухе остался запах чего-то свежего: без сладости, без тяжести. Как если бы холодный воздух мог пахнуть. Анна стояла на площадке и смотрела ему вслед. Пакет наконец решил сдаться — ручка треснула, и яблоки выкатились на ступеньку. Она подобрала их, прижала к груди вместе с остальными покупками и открыла дверь квартиры коленом. Внутри — привычный, уже свой хаос: книги, подушки, плед, конспекты на столе. Кухня встретила запахом кофе, который она варила утром и забыла вылить. Фикус на подоконнике скорбно наклонился вправо. Анна машинально полила его из чашки с остатками кофе. В последний момент подумала, что, вероятно, фикусам вредно, и решила, что если он пережил две недели без воды, переживёт и кофе. Свалила пакеты на кухонный стол и включила приложение для изучения чешского, пока убирала продукты. Механический женский голос произносил фразы с идеальной дикцией: «Dobrý den. Jak se máte?» Анна повторяла. Её произношение было значительно хуже, чем у электронной женщины, но это не останавливало. Интересно, чем он занимается — этот Каин с четвертого этажа, подумала она, убирая помидоры в холодильник. Где работает. Учится? Нет, он не похож на студента. Похож на человека, который давно перестал быть студентом. Который вообще давно перестал быть… Она одёрнула себя. Таинственный сосед, с которым обменялась одной репликой на лестничной площадке, не заслуживал такого количества мыслей. Фикус на подоконнике выжил. Стикер по-прежнему на холодильнике.✦ ✦ ✦
Чешский язык давался, но с сопротивлением, как капризная культура в лаборатории, которая отказывается расти в нужном направлении. Анна занималась каждый вечер: приложение на телефоне, тетрадка с записями, видео на YouTube, где жизнерадостная чешка объясняла склонения с энтузиазмом, непропорциональным предмету. Ř — звук, которого в английском не существовало. Анна воспроизводила его с такой натугой, что однажды Клаудия, зашедшая в гости, спросила, не подавилась ли она. Но она не сдавалась. Выучила «dobrý den», «prosím», «děkuji», «promiňte» — и обнаружила, что этих четырёх слов хватает на удивительно много ситуаций. Продавщица в пекарне перестала переключаться на английский. Таксист одобрительно хмыкнул. Библиотекарь в университетской библиотеке кивнула и сказала что-то длинное, из чего Анна поняла только «dobrě» — «хорошо». С Каином она попробовала тоже. На лестнице, в четверг третьей недели, вместо привычного «доброе утро» сказала: «Dobré ráno», — и посмотрела на него с выражением, которое означало «оцени мои усилия». Он посмотрел на неё. Мгновение. Потом: — Произношение неплохое. Что-то вместо приветствия. Рекорд. Анна спустилась по лестнице с ощущением, что получила научную награду. Она рассказала об этом Клаудии за обедом. — «Произношение неплохое», — повторила Клаудия, макая хлеб в суп. — За три недели знакомства. Он либо немой, либо ты ему нравишься. — Каким образом это означает, что я ему нравлюсь? — Потому что, судя по твоим рассказам, ранее он обходится одним словом или вообще кивком. В твоем случае — это прогресс. Это эскалация. Это — практически любовное послание по его меркам. — Ты невозможна. — Я реалистична. А ты не видишь дальше носа, если это касается тебя. Анна хотела возразить, но не нашла аргумента. Это было обидно вдвойне: во-первых, потому что Клаудия была, возможно, права; во-вторых, потому что Анна не привыкла проигрывать споры.✦ ✦ ✦
Университет стал её ритмом. Каждое утро восемь пятнадцать, трамвай номер двадцать два, от Малостранской до Карловой площади. Трамвай был старый, красный, с деревянными сиденьями и звонком, от которого вздрагивали туристы, но не местные. Анна ездила стоя, держась за поручень, и смотрела в окно на проплывающую Прагу: набережная Влтавы, мосты, шпили, каменные стены, утренний туман над водой. Город разворачивался перед ней ежедневно, как старая карта, которую невозможно запомнить целиком, потому что при каждом взгляде открывается новый переулок, новый фасад, новый ракурс. Лаборатория в корпусе естественных наук занимала два подвальных этажа: флуоресцентный свет, бетонные стены, запах антисептика и специфический гул вытяжных шкафов, который через неделю перестаёшь замечать. Анне нравилось. Нравились стерильные перчатки, нравился щелчок пипетки, нравился момент, когда смотришь в окуляр микроскопа и видишь то, что собираешься понять. Нравилось, что здесь работа была осязаемой: не абстрактные идеи, а конкретные образцы, конкретные данные, конкретный результат, который можно измерить и записать. Её проект — устойчивость штаммов к антибиотикам, мутации в условиях стресса — двигался медленно, как и положено настоящей науке. Анна привыкла. В Лондоне, во время магистратуры, руководитель говорил ей: «Терпение — единственная добродетель учёного, которую нельзя подделать». Она запомнила и повторяла себе в те вечера, когда результаты были нулевыми, а изучаемые объекты отказывались сотрудничать. Марк сидел за соседним столом и периодически подавал ей результаты анализов с таким видом, будто вручал приговор. Он был хорошим коллегой: молчаливым, точным, не склонным к пустой болтовне. Они разговаривали о работе. Иногда, в обеденный перерыв, он рассказывал про свою диссертацию, и голос его становился живым, увлечённым. Анна видела, что за тихим фасадом прячется человек, которому по-настоящему интересно то, чем он занимается. Вера заходила по вторникам с кофе и новостями кафедры. Кто получил грант, кто провалил защиту, кто переспал с чьим аспирантом. Вера знала всё и рассказывала с тем специфическим удовольствием, которое бывает у людей, искренне любящих свой маленький мир и всех его обитателей. Руководитель — профессор Чернов, русский, переехавший в Прагу пятнадцать лет назад, — говорил мало, по делу и с акцентом, который за полтора десятилетия не стал меньше, а скорее обогатился чешскими интонациями. Анне это подходило. Чернов не хвалил, не вдохновлял и не утешал. Он просматривал данные, говорил «нормально» или «переделать», и этого было достаточно. По вечерам Анна возвращалась домой, готовила что-нибудь простое — паста, салат, суп из пакета, если день был особенно длинным. Ела за кухонным столом, читая статью или книгу, и засыпала на диване с недочитанной страницей на груди. Просыпалась от того, что книга падала. Переползала в кровать в соседней комнате. Утром — всё сначала. Однажды, она проснулась в три часа ночи от звука. Не громкого — тихого. Музыка. Сверху, из квартиры Каина. Что-то фортепианное, медленное, с длинными паузами между нотами, как будто музыкант останавливался подумать. Анна лежала в темноте и слушала. Музыка длилась минут десять. Потом обрыв — и только ночь. Она лежала и думала о человеке, который в три часа ночи ставит пластинку. Не включает телевизор, не листает телефон, не выходит на кухню за водой — а ставит пластинку. Кто-то, кто не спит по ночам. Кто-то, кому недостаточно просто ночи — нужно выбирать, чем заполнен воздух вокруг. Анна подумала, что ей следует уснуть. Что завтра рано вставать. Что новый образец в чашке Петри не будет ждать, пока она лежит в темноте и слушает, как звук уходит, оставляя после себя только ночь. Она повернулась на бок. Подтянула плед. Закрыла глаза. Утром, на лестнице, она посмотрела на него иначе. Как смотрят на человека, о котором узнали что-то, чего он не рассказывал. Он не спит по ночам. Он один в квартире, в городе, где его знают только по имени на почтовом ящике — одна буква «К». Она сказала «dobré ráno». Он кивнул. Прошёл мимо. Запах — холодный, чистый, зимний. Шаги на каменной лестнице. Анна спустилась, вышла на улицу, и Прага встретила её дождём — мелким, осенним, который оседает, как туман. Она подняла воротник и пошла к трамвайной остановке, и всю дорогу думала о музыке, которая звучала ночью, и о человеке, который её выбрал. На следующий день позвонил Дмитрий. Он делал это редко. Разговоры по телефону давались ему с трудом: он привык к коротким, чётким командам, к докладам, к языку, в котором слова значили ровно то, что значили, и не больше. С Анной он пытался говорить иначе, и эти попытки были трогательными и неуклюжими одновременно. — Как город? — спросил он. — Красивый. Старый. Каменный. Здесь есть мост, на котором тридцать статуй, и все они смотрят на тебя, когда идёшь. — Неуютно. — Наоборот. Как будто тебя кто-то провожает. Молчание. Потом: — Ты написала про соседа. Кто он? Анна улыбнулась в телефон. Дмитрий читал сообщения с тем же вниманием, с каким изучал оперативные сводки: ни одна деталь не ускользала. — Просто сосед. Этажом выше. — Имя? — Каин. — Странное имя. — Странный человек, — ответила Анна и тут же пожалела, потому что знала, что Дмитрий прицепится. — Странный — в каком смысле? — Просто тихий. Вежливый. Замкнутый. Обычный интроверт. Не сочиняй. — Я не сочиняю. Я задаю уточняющие вопросы. — Ты звучишь как на допросе. — Профессиональная деформация. — В голосе его мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Береги себя. — И ты. Она положила трубку и долго сидела на диване, обхватив колени руками. Скучала — не остро, не больно, а глухо, как ноет зуб, который давно вылечили, но память о боли осталась. Скучала по Дмитрию, по его прямой спине и спокойному голосу. По дому, которого, строго говоря, давно не было — потому что дом был там, где отец, а отец был там, где служба. И служба всегда побеждала. Отец был из тех, кто умел любить, только не умел показывать — или показывал неправильно. Это сочетание было неудобным, как ботинок не того размера: ходить можно, но натирает. Она встала, налила себе чай, открыла ноутбук. Работа — лучшее лекарство от тоски. Это она знала точно. Донован говорила: «Когда не знаешь, что делать, — работай». Единственный совет, с которым Анна была полностью согласна.III
Дождь начался в семь вечера и заканчиваться не планировал. Не мелкий, туманный, пражский — к такому Анна уже привыкла. Настоящий, стеной, от которого промокаешь до белья за полминуты. Она стояла на крыльце лаборатории и смотрела на этот ливень с тем смирением, которое появляется, когда зонт дома, такси нет, а до квартиры двадцать минут пешком. Она задержалась допоздна. Образец, над которым работала последние две недели, наконец показал результат — первые устойчивые признаки мутации в контрольной группе. Анна не могла заставить себя уйти, пока не задокументировала всё до последнего слайда. Руки пахли антисептиком. В сумке лежал блокнот с записями, понятными только ей. Голова была ясная и звонкая — так бывает после хорошего рабочего дня, когда знаешь точно, зачем приехала в чужую страну. Потом вышла на крыльцо, и небо обрушилось. Стояла, глядя на потоки воды, и думала о мутации, которую увидела. О том, как клетки меняются под давлением — медленно, упрямо. Как живое существо, любое живое существо, от бактерии до человека, способно перестроить себя, если среда требует. Эволюция не спрашивает разрешения. Она просто происходит. Это было красиво — в том холодном, точном смысле, в каком красива математика или архитектура. Анна любила эту красоту. Данные либо есть, либо нет. Просто. Чисто. Понятно. В отличие от людей. Дождь не утихал. Десять минут под козырьком не помогли. Анна решила, что промокнуть насквозь — тоже опыт, и побежала. Добежала до Томашской за пятнадцать минут, мокрая до нитки, с прилипшими ко лбу прядями и очками, на которых собиралась вся вода Центральной Европы. Где-то между Национальным театром и Малостранской площадью потеряла ориентир, свернула не туда, оказалась в переулке, которого раньше не видела, и обнаружила стену, покрытую старыми граффити — не современными, а чем-то вроде надписей, которые оставляют «на века»: даты, инициалы, рисунки, похожие на символы. Она остановилась на секунду, под дождём, и подумала: этот город хранит следы. Каждый камень — чей-то след. Потом побежала дальше. У двери подъезда стоял Каин. С черным, сложенным зонтом и пакетом из магазина на углу, где продавали хороший зерновой кофе. Сухой. Как будто дождь был явлением, которое происходило с другими людьми. Он посмотрел на неё. Она — на него. Вода стекала с её волос за воротник пиджака. Очки запотели окончательно: мир стал мягким, размытым, состоящим из бледного пятна его лица и серебристого облака волос. Он стоял с той особенной неподвижностью, которая бывает не от лени и не от расслабленности, а от абсолютного контроля. Ни одного случайного движения. Ни переступания с ноги на ногу, ни поправленного воротника, ни убранной с лица пряди. Как если бы тело было инструментом, настроенным так точно, что ничего лишнего оно делать просто не умело. Анна подумала, что выглядит, вероятно, как бродячая кошка, которую окатило из лужи. Потом решила, что ей всё равно. — У тебя зонт. — Не вопрос. Констатация. — Удивительная наблюдательность. Она сняла очки, протёрла их краем мокрого пиджака, бесполезно, и надела обратно. Он открыл дверь подъезда, придержал. Молча, жестом. Вошли. Лестница. Шаги: его — размеренные, её — хлюпающие. Где-то между вторым и третьим этажом Анна поняла, что ситуация нелепа ровно настолько, чтобы оказаться удобной. Хуже уже не будет. На третьем этаже она остановилась у своей двери. Каин на ступеньку выше, на пути к четвёртому. И тогда она сказала это. Не подумав. Не рассчитав. Просто что усталая, потому что голова звенела от хорошего дня, и потому что за окном лил дождь, а у него в пакете был кофе. — Каин. — Он обернулся. — Не хочешь угостить меня кофе? Она улыбнулась. — Раз уж мы оба промокли. То есть — я промокла. Он молчал ровно столько, чтобы Анна успела подумать, что перегнула. Что он сейчас вежливо откажет. Что так нельзя, что она слишком прямолинейна, всегда была такой, и когда-нибудь это… — Хорошо. Анна моргнула. — Правда? Он не ответил. Пошёл вверх. Анна — за ним, слегка ошеломлённая собственной удачей. На четвёртом этаже он открыл дверь — одним точным движением, без единой заминки. Она вошла за ним, и её кеды оставили мокрые следы на паркете. Она заметила это и смутилась. — Прости за... — она указала вниз, на мокрые следы. Он опустил взгляд. Задержался на кедах, поднялся по мокрым джинсам, по блузке, облепившей её ключицы и грудь. Отвёл глаза чуть быстрее, чем следовало. — Ничего. Первое слово, произнесённое не в ответ на вопрос. Анна это отметила — как и то, каким маршрутом прошёл его взгляд.✦ ✦ ✦
Квартира Каина была другим миром. Не дорогим и не роскошным — другим, как если бы здесь давно перестали суетиться. Анна переступила порог и почувствовала разницу сразу — не глазами, а кожей. Прохладнее, чем на лестнице. Воздух неподвижный, плотный, пахнущий старой бумагой и деревом — воздух квартиры, в которой мало живут, или живут так тихо, что воздух не замечает. Такая же планировка как у Анны: стены, потолки, окна на Томашскую. Но внутри — хирургически выверено. Словно из квартиры было вычеркнуто всё, что не прошло проверку на необходимость. Анна подумала о своей квартире — о тыквенных подушках, о пяти горшках с цветами, о стопках книг на каждой горизонтальной поверхности, о пледе, о стикерах на холодильнике — и почувствовала контраст так остро, будто сравнивала два разных языка. Его квартира была антонимом её: одна кричала о присутствии, другая отрицала его. Минимум мебели. Диван — серый, без декора. Письменный стол — чистый, и на нём только настольная лампа с латунным основанием и раскрытая рукопись. Редкие книжные полки: на них старые тома, переплетённые вручную, с тиснением, которое Анна не смогла разобрать с расстояния. Стены голые. Ни фотографий, ни картин, ни календаря — ни единого предмета, который сказал бы: «здесь живёт конкретный человек с конкретной историей». За одним исключением. В углу, на низком столике из тёмного дерева, стоял виниловый проигрыватель. Старый, но ухоженный: корпус медового цвета, крышка приподнята, на диске лежала пластинка, которая, видимо, крутилась совсем недавно, потому что тонарм был отведён в сторону. Рядом — стеллаж с пластинками: несколько десятков, стоящих плотно, корешками наружу. Анна подошла ближе — на шаг, не больше, потому что квартира была чужая и она понимала границы, даже если не всегда их соблюдала. Разглядела несколько корешков пластинок на стеллаже. Названия, которые ничего ей не говорили — не поп, не рок, не то, что слушают обычно люди тридцати лет. Скорее классика: имена, которые она встречала в учебниках по культуре, но никогда не запоминала. Один корешок был потёртым до белизны — эту пластинку ставили чаще других. Анна хотела прочитать название, но свет отражал, и буквы сливались. — Проходи, — позвал он из кухни. Его кухня была такая же тесная, как её, но пустая: ни магнитов на холодильнике, ни стикеров, ни крошек на столешнице. Он заваривал кофе. Гейзерная кофеварка. Движения — точные, экономные: ложка, вода, огонь. Руки делали всё сами, а взгляд был где-то далеко. Так двигаются люди, которые варили кофе столько раз, что потеряли счёт. Пока кофеварка шипела на плите, он стоял у стены, скрестив руки на груди. Не нуждался в словах — как человек, которому нечего добавлять. Анна сидела за столом и смотрела на его руки: длинные пальцы без колец, ухоженные — руки человека, привыкшего работать с хрупким. Руки, приученные к осторожности. Подпёрла подбородок ладонью и смотрела: вот он поворачивает запястье, снимая кофеварку с огня. Держит чашку за корпус, не за ручку, словно привык к посуде без ручек. Стоит прямо, с осанкой человека, который никогда не учился держать спину — просто не умел иначе. Ей стало интересно: сколько ему на самом деле? На вид — тридцать. Но что-то в этой неспешности, в скупости жестов выдавало другой возраст. Обычные тридцатилетние заполняют пустоту телефоном или покашливанием. Он — нет. Он в ней жил. Кофеварка вздохнула. Он снял её с огня в тот самый момент — ни раньше, ни позже — и разлил кофе по двум чашкам одним плавным движением. Анна села за маленький кухонный стол. За окном дождь превращал Томашскую в реку. Отсюда, с четвёртого этажа, были видны крыши — мокрые, блестящие, черепичные, и дальше, за ними — шпили, размытые водой, как будто нарисованные акварелью. — Красивый вид. Он не ответил. Поставил перед ней чашку — белую, без рисунка — и сел напротив. Кофе был горячий, крепкий, без сахара. Анна обхватила чашку обеими руками. Тепло вернулось в пальцы медленно, как кровообращение после холода. Она сделала глоток — и кофе оказался хорошим. По-настоящему хорошим: с горчинкой, с глубиной вкуса, не с той ровной безликостью, которую даёт кофемашина. — У тебя хороший кофе. — Без предисловий, как всегда. Он чуть наклонил голову. Не кивок — скорее признание факта. Как будто он знал, что кофе хороший, и не нуждался в подтверждении, но и не отвергал его. Маленькая кухня, маленький стол, две чашки, два человека, и между ними — полметра столешницы и что-то ещё, не имеющее физических размеров. — Ты давно в Праге? — Пять лет. — Работаешь здесь? — Реставрация. Рукописи. Манускрипты. — Слова падали по одному, как монеты в автомат. — Иногда сотрудничаю с Карловым университетом. — Мы практически коллеги. В каком-то смысле. — Она улыбнулась. Он — нет. — А ты работаешь в университете или… — На дому. Анна кивнула. Это объясняло многое: за три с лишним недели она не слышала из его квартиры ни звука, кроме музыки той ночью. — Рукопись на столе, — кивнула в сторону комнаты. — Я заметила несколько языков. Латынь? — Латынь, древнегреческий и арамейский. — Арамейский, — повторила Анна. — Впечатляет. Ты читаешь на арамейском? Что-то мелькнуло в его глазах — быстрое, неопознанное. Может быть, усмешка. Может быть, что-то гораздо старше. — Читаю. — И давно? Он чуть помедлил, будто взвесил ответ на невидимых весах. — Дольше, чем следовало бы. Анна подняла бровь. Не тот объект, который поддаётся допросу. Но дело было не в нежелании — скорее в привычке, настолько вросшей в него, что слова выходили строго по бюджету, ни копейкой больше. — Знаешь, — Анна разглядывала кофе. — Я микробиолог. Мы привыкли к тому, что объект исследования не жаждет диалога. Бактерии — ужасные собеседники. Так что у меня солидный опыт работы с молчаливыми источниками. Каин посмотрел на неё — и взгляд изменился. Ледяная голубизна сдвинулась на градус, как будто за линзой объектива кто-то повернул кольцо фокусировки. Впервые за вечер он смотрел на неё, а не мимо. На мокрые пряди у висков. На запотевшие от кофе очки. На её руки, обхватившие чашку. На улыбку, в которой шутка мешалась с приглашением. Он не улыбнулся. Но что-то в его позе сместилось: в развороте плеч, в наклоне головы. Невидимая стена между ним осталась на месте, но истончилась на один слой. Анна сделала глоток кофе. Дождь стучал по карнизу ровно, монотонно, и от этого стука кухня казалась теснее, а расстояние между ними — короче. Она ощущала это — за его молодой внешностью стояло что-то, чему не было названия. — Ты всегда так мало говоришь? — спросила она. Каин не отвёл взгляд, впервые за вечер. — Да. Анна кивнула. Допила кофе. Поставила чашку точно в центр стола — аккуратно, как ставят пробирку в штатив. — Это нормально. — Тихо, без улыбки. — Я говорю за двоих. Тогда что-то дрогнуло в его лице — короткое, как вспышка, движение мышц у рта. Не улыбка. Трещина. Лабораторная привычка срабатывала и за пределами микроскопа. Он увидел, что она заметила. Их глаза встретились, и обоим хватило ума промолчать. Через десять минут она встала. Вымыла чашку. Он стоял в дверном проёме кухни и смотрел, как вода стекает по её запястьям, по тонким пальцам, по кромке фарфора. Она обернулась, протянула чашку — и когда он взял, их пальцы соприкоснулись. Короткое, случайное касание, от которого у Анны загорелось запястье. Его рука была прохладной и сухой, и она успела ощутить, как под гладкой кожей проступают сухожилия — напряжённые, как струны. Он не убрал руку первым. Она — убрала. — Спасибо за кофе. — Голос вышел ниже, чем обычно. Он кивнул. Она прошла мимо, и в узком коридоре её плечо почти коснулось его груди — почти, в нескольких миллиметрах, — и она почувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах: чистый, холодный, зимний, и под ним — что-то другое, тёплое, живое, от чего у неё сбилось дыхание. Дверь закрылась. На лестнице Анна привалилась спиной к холодной стене и выдохнула — долго, медленно, как будто последние пятнадцать минут забывала дышать. Формально — ничего не произошло. Кофе, легкий разговор, дверь. Но внутри что-то звенело — на частоте, которую не ловит ни один прибор. На своей площадке она достала ключ. Руки не дрожали — с чего бы? — но попала в замочную скважину не с первого раза. Вошла, сбросила мокрый пиджак на спинку стула — лужа на паркете, плевать — и встала под горячий душ. Долго, пока кожа не порозовела и не ушёл озноб. Потом — пижама, плед, тыквенные подушки, диван. Она лежала и разглядывала лепнину на потолке. Он странный, подумала она. Странный и красивый — в таком порядке, потому что красота была очевидна, а странность — интересна. Ни одной фотографии в квартире. Пять лет в городе — и ни единого следа прошлого. Человек, который читает на арамейском, варит идеальный кофе, слушает винил в три часа ночи и смотрит так, будто видит в тебе то, чего ты сама ещё не нашла. Она потянулась к столику, нашла очки, надела, потом сняла. Посмотрела на потолок без очков — мир стал мягким, нерезким, и это было приятно. Не думай о нём, Ллойд. Сосед. Контракт. Лаборатория. Статья до марта, или тётка убьёт, а Чернов уволит. Фикус и тот сдохнет. Есть дела. Она закрыла глаза. Дождь стучал по окну, а наверху было глухо и далеко, как будто четвёртый этаж не существовал. Анна уснула. Снился дождь и чьи-то шаги на лестнице — размеренные, спокойные, уходящие вверх.✦ ✦ ✦
Каин
Она ушла час назад. Каин стоял у окна и смотрел на дождь. Пластинка закончилась — игла шипела в конечной бороздке, монотонно, но он не подошёл снять. Чашка, из которой она пила, стояла на сушилке — чистая. Она вымыла её перед уходом. Он не просил. Час, и он всё ещё стоит у окна. Он попытался вспомнить, когда в последний раз в этой квартире был кто-то, кроме него. Не вспомнил. Пять лет в Праге — и ни разу. Документы безупречны. Соседи знают имя и больше ничего. Именно так должно быть. Именно так было всегда — здесь, в Вене до этого, в Флоренции до Вены, в Париже до Флоренции. Города менялись. Привычка оставалась. Не привязываться. Не запоминать имён дольше необходимого. Все, кого он впускал, оставались в прошлом. Он — нет. Не наказание. Не выбор. А потом внизу поселилась девушка, которая пришла просить штопор в нелепых носках, посмотрела на него без страха и без преклонения — с чистым, острым любопытством учёного перед незнакомым образцом. Он дал ей штопор. Сегодня — впустил в квартиру. Слово «хорошо» вышло раньше, чем решение. Анна Ллойд. Синие глаза за стёклами, и когда она на чём-то фокусируется, в этих глазах появляется сосредоточенность, от которой остальной мир выключается. Она не отшатнулась от его молчания. Пошутила про бактерий — и что-то внутри отозвалось. Дверь, которая была заперта так давно, что казалась стеной, дала щель. Узкую, тонкую — но сквозь неё уже шёл свет. А потом она сказала: «Я говорю за двоих», — и что-то старое и давно молчавшее дрогнуло в нём, как струна, которую задели случайно. Он помнил других. Помнил имена, лица, города. Флоренция, женщина, которая рисовала маслом и умерла от лихорадки. Вена, скрипач, чью музыку он до сих пор слышал по ночам, хотя скрипач давно стал прахом, а скрипка — экспонатом в музее, за стеклом, без звука. Имена уходили. Лица размывались. Но момент — тот самый момент, когда он понимал, что привязался, — этот момент он помнил каждый раз. Отчётливо. Как ожог. Здесь — девушка с третьего этажа, которая говорит за двоих и от одной этой фразы сломала что-то, что он считал незыблемым. Неправильно. Веками выстроенный порядок не должен ломаться от девушки в нелепых носках и растянутой толстовке. Он переживёт и её — через пятьдесят лет она станет ещё одним именем, которое он запомнит. Имя перестанет жечь. Баал не звал уже давно — ни приказов, ни холода в позвоночнике, от которого просыпаешься и знаешь: пора. Такое бывало и раньше. Затишья ничего не значили. Цепь не рвётся оттого, что её на время ослабили. Он подумал о рукописи на столе. Фрагмент из Алеппо, девятый век, арамейский текст, повреждённый огнём. Работа шла медленно — и это было хорошо, потому что работа заполняла время. Реставрация — идеальное занятие для создания, у которого в запасе слишком много лет. Рукописи не задают вопросов и не смотрят синими глазами сквозь запотевшие очки. Она уже проблема. Каин подошёл к проигрывателю. Поднял иглу. Вернул тонарм на место. Всё стихло. За окном — дождь, Прага, октябрь на подходе. Он опустился на диван. Сидел неподвижно, глядя на стену напротив — голую, белую, без единого пятна. Потом закрыл глаза. Этажом ниже спала она, закутавшись в одеяло, в окружении своих книг и декоративных подушек, и ей, вероятно, снился дождь. Или лаборатория. Или ничего. Он представил её квартиру — не видел, но знал, какая она: тёплая, живая, заполненная вещами, у каждой из которых есть история, пусть даже короткая. У него таких вещей не было. У него был проигрыватель и пластинки, потому что музыка — единственное, что переживало время наравне с ним. Всё остальное он терял. Столетия — достаточно, чтобы потерять счёт именам. Но мало, чтобы разучиться чувствовать. Почти раздражение, подумал он. Почти.
