Порок

Чистота и добродетель. Вершина. Величие. Порок. Порок?  Точно нет, слову на букву «п» однозначно не место в его лексиконе на какой-то отрезок времени, потому что следом просилась «простота». Разве можно было позволить себе быть простым? Разве можно вплетать это слово в витиеватые мысли, которые двигали его за собой, волоча бренное тело трофеем? Позволять  играть с собой, когда между шаткостью и стремлению к незыблемости один конкретно прозрачный путь? Путь. Изо дня в день. Ужасен. — Прекра-а-асен. Что? — Ты идиот? — вопрос срывается сквозь сжатые зубы сам собой. Том разворачивается на голос тупого парнишки, выглядывающего сверху вниз из-за балюстрады на пол-этажа выше, и застывает в позе, выражающей абсолютную незаинтересованность в продолжительном диалоге. — Куда ты идёшь? — пищит тот. Маленький, не обремененный интеллектом второгодка Гойл.  — Это тебя не касается, — отвечает Том, стоически вынося щекочущее чувство от кудрявой пряди, спавшей на лоб. Он не станет её поправлять и — упаси, праотец Салазар, — чесаться, пока этот мальчишка смотрит.  Из глубины коридора второго этажа доносятся какие-то женские крики, и меньше всего ему хочется, чтобы сейчас там хоть кто-то был. Тому необходимо пробраться в обитель тишины, влаги и спасительного шипения.  Он сделал шаг с лестницы и замер. — Вообще-то, сейчас время ужина, — его верхняя губа дергается, пока он произносит эти до омерзения очевидные слова, пока вскидывает голову и кидает злой взгляд на изучающего его толстяка. — Какого чёрта ты тут?  И они. Или там был один человек?  — Я хочу…— пыльно бормочет тот и переваливается через перила, балансируя между шёпотом и достаточным звучанием, чтобы не слышал никто и слышал сам Том. — …хочу быть с вами, помочь с общим делом! — Че-го? — грязный, одичавший хохот срывается с губ и разносится эхом по этажам вверх и вниз. Это лишнее, но он ничего не может с собой поделать, едва не сгибается пополам. — Мне хватает старшего имбецила Гойла, вас двоих я не вынесу. Придумал, надо же. Едкий смешок стирается в скрипе каменной крошки под подошвой начищенных туфель. Сейчас, почти, он почти дошёл. Он почти чувствует холод от встречного ветра во время падения, представляет, как поясница покрывается холодной испариной во влаге его священного места. Мелюзга Гойл хочет быть с ними. Надо же. Том представил, как жалко выглядела бы армия его последователей с идиотом Винсентом, который не видит ног из-за собственного пуза. Про секрет эрудиции и способности к мыслительным операциям даже упоминать при нём было страшно. Хотя чего страшно? Случись с ним что — никто и не заметит. Старший Гойл, конечно, тоже не радовал. Но Тому нужны были крепкие ребята. Если что, он прикажет ему прыгнуть в пепелище первым. Привнести священный вклад.  Наконец-то.  Перед тем, как завернуть за угол, он прижимается к холодному камню замка, впиваясь пальцами в знакомые щербинки камня. Щеку опаляет зажженная в углублении стены свеча. Он тушил её и колдовал над ней не единожды, но всё было бестолку. Что ж. Дверь в женский туалет приоткрыта на несколько дюймов и оттуда в коридор разливается полоска лунного света. Кто потушил огонь там? Очевидно, и… Салазар. Нет. Он слишком часто упоминает его, вороша память об имени в ситуациях, не стоящих ладони лесничего. Тому стоит относиться с уважением. Тогда и его самого будут уважать так, как стоит. Малолетки будут трепетать и дрожать, а не вылавливать в коридорах и молить присоединиться. Том входит в туалет, и его раздражение вскипает. Девичий вой. Не удивляющий в дамской комнате, но неуместный в конкретный момент. Примечательно, что он доносится из самой близкой к раковине кабинки, ещё и приоткрытой.  Пальцы крепче сжимаются на кожаной обложке собственного дневника. Убей он её — кто бы там не находился, — и что бы случилось? Задачка. Сбежал бы?  Наследники Слизерина не сбегают, а оттого мысль эта и оказывается занятной, подобной тягучей жвачке. Пришлось бы решать. Ему или…идиотам, что вертятся в округе и порочат великую школу чародейства и волшебства своим присутствием? К чёрту. Пульсирующая боль бьёт в висках, и хочется задушить себя подземельем. Раздаётся приветственное шипение. Он встаёт по другую сторону от кабинок, цепляя в отражениях множества зеркал то себя, то блики луны. Отрадно. Его коже так идёт лунный свет, что придаёт нужный оттенок. Вот бы законсервировать этот порочный облик.  И снова. Это слово прилипает к ботинкам, подобно использованному… Нет. Том выше этого. — Откройся, — шипит он на парселтанге в ответ, отступает назад и запрокидывает голову к своду высоких потолков. Грохочут разъезжающиеся раковины, сотрясается пол и дребезжат стёкла.  Хочется придать этому действу масштаба. Хочется фонтанирующих струй воды, визга банши, разрушения в своём лучшем виде. Все должны знать и все бояться. Речь идёт о Наследнике Слизерина и его любимой зверушке. — С-с-сдравствуй, — вытекает оглашающим потоком из труб. Василиск явился его встретить и проводить до собственных покоев. Том находит это несколько трогательным.  Говорят, глаза являются зеркалом души. Восхитительным является осознание, что они никогда не встретятся взглядами — он на это надеялся, — но имеют столь прочную связь. Это было хорошей тренировкой для Тома. Для чего-то тесного, как оказалось, душа не нужна.  В уши врывается оглушительный визг, пришедший на смену раздражающему вою. Он совсем о ней забыл. Громадное чудище смотрит какое-то время, мелькая чешуёй в зеркалах, что чувствуется всем нутром и каждой клеточкой кожи. Подобно мотыльку, летящему на свет, глаза так и просят увидеть. Но выдержка к его шестнадцати годам уже была сильнее, чем у многих окружающих его существ. Василиск ещё какое-то время ждёт и вновь скрывается в глубинах подземелья, когда Том просит об этом. Ему надо разобраться с тем, что произошло. На грязном, влажном туалетном полу лежит очкастая когтевранская дура. Он даже не помнит её имени, что не слишком красит его, как великого волшебника, ведь она стала его первой жертвой. Надо же. В груди разливается что-то от осознания содеянного, хоть и не нарочно. Не так Том себе это представлял, но ощущения не менее сладкие. Он этого хотел. Может, он прошипел об этом, сам не заметив, и Василиск его услышал? Пришёл на зов выполнить волю своего заклинателя? — Салазар… — послышался шёпот ужаса из-за спины. — Не смей!.. — крикнул Том и рывком вскинул палочку, когда обернулся так же резко, как звук слетел с губ. Это Винсент Гойл. Проследил. — Винсент… Он подкрадывается ближе, проворачивая древко в руке то влево, то вправо. — Что ты видишь, Винсент? — Н-ничего, мистер, я… — Ч-ч-ч, — тянет Том, оказавшись совсем рядом с малым. Он выдавливает его собственной фигурой из туалета и, убедившись, что коридор пуст, выскальзывает сам. Взгляд цепляется за крохотную бегущую цепочку, что тянется по стене в сторону открытого окна.  Пауки.  Ну, вот и решение. Задачка оказалась слишком простой.  — Винсент, — он кидает взгляд в сторону туалета, пока сам простаивает свой гениальный план. — Ты знаешь, где находится сейчас громила Хагрид? Он был на ужине? Второй подбородок малявки дрожит, но он изо всех сил пытается собрать себя в кучу. Виной тому страх или перенапряжение одной извилины — понять с первого взгляда не удаётся. — К-кажется, н-нет.  — Винсент, — Том скалится одним уголком губы и нависает над толстяком. — Ты мне поможешь…