Figlyar

Ужин прошёл гладко. Дата была назначена. У тебя в запасе ровно четыре месяца, Чон, чтобы обо всём рассказать Тэхену. Если у тебя, конечно, всё ещё есть на него планы… Странное слово — ЛЮБОВЬ. Лю — бовь… Какими только грехами и слабостями люди не прикрывают её святое имя. Тут и слепое физическое влечение, и предвкушение скорой близости. А может — банальный страх одиночества, отчаянная попытка зацепиться за кого-то, чтобы просто-напросто не скрежетать зубами в пустой постели. Похоть, животные инстинкты, эгоизм… И в то же время — самые чистые, тихие молитвы за благосостояние одного-единственного человека. Тебе, Чонгук, уже сорок пять. За плечами огромная жизнь: ты бесконечно учился, переучивался, совершал ошибки и платил за них непомерную цену. Ты умудрён горьким опытом, шрамами потерь и предательств. Ты скептик. Убеждённый циник. Гордый одиночка. Ты не просто не хотел любви — ты искренне не верил в её существование. Не ждал, не звал, вычеркнул это глупое слово из своего лексикона и даже в самых потаённых мыслях не надеялся, что это безумие способно прийти к тебе снова. — Гаён, доброе утро. Сегодня закажи доставку лучшего букета на адрес Тэхена и забронируй мне билет на вечерний рейс туда же. — Будет сделано, — довольно улыбаясь, ответила девушка. Остаток дня ты метался по кабинету, словно дикий лев в тесной клетке. Всё вокруг казалось тошным, пресным, бесконечно неинтересным. А затем был полёт, который тянулся целую вечность. Ожидание изматывало, вытягивая из тебя последние силы. Кресло в бизнес-классе, обычно такое мягкое, сейчас казалось невыносимо жёстким, а во рту катастрофически пересыхало от нервного напряжения. Несколько раз за рейс ты поднимался и шёл в уборную, чтобы просто плеснуть в лицо ледяной водой и удержать контроль над собственным разумом. Ты летел в Париж. Ты летел к нему. На следующее утро ты уже стоял возле двери своего парижского ангела не решаясь постучать. В голову упрямо лезли трусливые мысли. Вдруг он не один? Вдруг его вообще нет дома? Вдруг он совершенно не рад будет твоему внезапному визиту? Вы ведь действительно не проронили ни слова за все эти дни. Собственное сердце оглушительно билось прямо в ушах. Колени предательски подгибались от волнения, но ты ведь ни за что не покажешь ему эту слабость. Верно, Чон? Ты слишком привык держать лицо. Три коротких, ровных стука в деревянную дверь. Внутри квартиры послышалась какая-то торопливая возня, а затем замок со щелчком повернулся. Дверь распахнулась, и ты наконец увидел его. Тэхен стоял на пороге в простой домашней одежде, босой, со спутанными мокрыми волосами после утреннего душа. — Привет, Тэхен-а. Надеюсь, букет доставили вовремя? Тэхен непонимающе хлопал пушистыми ресницами и молчал, словно увидел призрака. Пользуясь его замешательством, ты уверенно сделал два шага вперёд, переступая порог квартиры, и закрыл за собой дверь. — Ты разве не скучал, Автор? — ты раскинул обьятия. — Безумно, Читатель… — прошептал он и обвил своими руками твою мощную спину. Его нос скользил по твоей шее впитывая запах, было щекотно и до жути тепло. Ты осторожно спрятал ладони под его домашней рубашкой. Твои пальцы бережно, один за другим изучали рельеф его позвонков — словно наощупь проверяли их наличие. Тебе жизненно важно было убедиться, что он действительно здесь. Что он — человек из плоти и крови, а не хрупкое видение, готовое раствориться в воздухе. Ведь в глубине души ты всё ещё отчаянно верил в его абсолютную нереальность. У-у-и-и-и, Гук, ты иногда бываешь таким невероятно милым. — Тэхен-а... Ты сильно занят сегодня? Подаришь мне эти сутки? — К чёрту всё... я — твой! Ты прижался сухими, подрагивающими губами к изгибу его шеи. Едва касаясь, почти невесомо — но этого хватило, чтобы почувствовать, как в твоих руках мгновенно разгорается пожар. Его упругое тело подавалось бёдрами вперёд, отчаянно ища контакта с твоими. — Дай мне сходить в душ, — улыбнулся ты, пытаясь отстраниться. — Не дам. — Я пахну как дикарь. — Мне нравится. Тэхен дрожащими пальцами расстёгивает твою рубашку и, обходя со спины, медленно стягивает её с твоих плеч. Всем телом прижимается к твоей обнажённой спине. Утыкается носом между выпирающих лопаток, бережно трётся лицом о бархатную кожу и невольно улыбается. Его улыбка — тёплая, собственническая — расцветает от того, как идеально его большие пальцы ложатся в твои ямочки внизу спины. Это ли не доказательство, что его создали для тебя, Чон? Идеальный пазл. Он крепко сжимает твою талию, притирается к тебе всем телом, задавая гипнотический ритм. Его напряжённый пах соприкасается с твоими бёдрами, и даже через ткань домашних брюк ты отчётливо, до безумия ярко чувствуешь его размеры и твердость. Длинные паучьи пальцы Тэхена перебираются на твой живот и продолжают медленно, дразняще ползти вниз. Это ощущается невероятно горячо. Секунда — и благодаря его умелым, выверенным движениям ты остаёшься стоять в одном лишь белье, на котором уже проступило предательски мокрое пятно, выдающее твою запредельную степень желания. — Я так хочу тебя, Чонгук. Я так истосковался… Я хочу войти в тебя. Сперва чувствовать, как ты сопротивляешься, что тебе больно, а потом — как ты сдаёшься, растягиваешься для меня, расслабляешься, становишься мягким и принимаешь меня целиком. Хочу заполнить тебя до краёв… слышишь? Ты сводишь меня с ума, Чон. Я тебя нашёл. Нашёл то, что принадлежит мне по законам Вселенной с самого сотворения мира. То, чего я ждал так долго… Чон, целую жизнь. Больше, чем очень. Ни забыть, ни остыть… Чон… я коснулся руками и тронулся умом, слышишь? И здесь речь не только о постели — мне просто трудно дышать рядом с другими. И ты впустил его — и в своё тело, и в свою душу. Растворялся. Растягивался. Ты глох от его стонов — грудных, громких, низких. В них было что-то рокочущее, вибрирующее. То ли идущее из самых недр земли — тёмное, тайное, намертво связывающее вас, способное поглотить, присвоить и утянуть тебя за собой. То ли, наоборот, совершенно чистое, возводящее на пьедестал, заставляющее целые народы молиться на тебя и считать своим богом. Париж замер для вас двоих!

***

Вы шли по нижнему парку Елисейских Полей, намеренно соблюдая дистанцию, но это молчание было громче любых слов. Между вами не было случайных касаний, но каждый взгляд, брошенный вскользь, был пропитан этой новой, пугающей нежностью. Сочный, густой аромат зелени садов заполнял лёгкие, вытесняя из них пыль города и горечь будущего расставания. Ведь сутки, о которых ты попросил, неумолимо подходили к концу. Вы разговаривали обо всём: обсуждали музыку, искусство, новые фильмы и гениев современности, виртуозно обходя ту единственную тему... Вы говорили обо всём, кроме вас самих. Потому что говорить о вас означало бы — признать масштаб катастрофы, которую вы сами создали, и взять на себя ответственность за боль, которую вам предстоит испытать. На ужин Тэхен повёл тебя в ресторан Café de l'Homme, прямо на площади Трокадеро. Это пространство, где эстетика ар-деко 1930-х годов изящно встречается с современной роскошью. Но всё вокруг меркнет, стоит вам выйти на террасу. Эйфелева башня здесь не просто архитектурная достопримечательность — она ваш сотрапезник. Она находится настолько близко, что кажется, будто можно протянуть руку и коснуться её стальных кружев. Когда вы сели за столик и башня прямо перед вами внезапно вспыхнула золотыми огнями, он тихо произнёс: — Не думай, Гук, что я хочу тебя чем-то удивить. Отнюдь. Просто твоя красота для меня настолько ослепительна, что она требует соразмерного масштаба вокруг. Чон, это ведь величайшая удача — найти того, кто будет смотреть на тебя с такой всепоглощающей любовью, с истинным благоговением. Ты и сам прекрасно знаешь, какому ничтожно малому проценту людей на этой планете везёт испытать нечто подобное. Да, от отсутствия любви не умирают. Но гораздо страшнее та серая, безликая масса, которая вынуждена изо дня в день жить без неё. Люди, которые годами делят постель с нелюбимыми — просто по глупому стечению обстоятельств, из-за общего имущества, ради статуса или за неимением куда уйти. Вот что по-настоящему жутко. Эта тихая, подспудная чернота постепенно захватывает всё нутро, отравляет мысли и порой приводит к самому настоящему летальному исходу. И речь сейчас вовсе не о суициде… Человек — поразительно живучее животное, способное приспособиться и привыкнуть ко всякому. Речь о телесности. Наше тело ведь всё чувствует. Оно помнит каждое фальшивое прикосновение, каждую ложь и отчаянно сигнализирует о несчастье. Не зря ведь умные люди так глубоко разобрались в психосоматике. Если душа задыхается в нелюбви, тело начинает медленно гнить заживо. Тэхен вращал бокал, пропуская сквозь пальцы золотистый свет Château Margaux, а ты смотрел не на Париж, а на него. На ужин заказали высокую классику: тартар из гребешка, украшенный икрой, и нежнейшее фуа-гра с инжирным конфитюром. На горячее — каре ягнёнка, пахнущее травами Прованса. Но вся эта роскошь Café de l'Homme казалась декорацией из папье-маше. Не знаю, различал ли вкусовые оттенки Тэхен, но твои рецепторы, Чон, онемели. Весь твой аппетит, вся твоя жажда были сосредоточены в его взгляде. Неужели отныне любая земная пища будет казаться пресной, если напротив сидит он? — Париж тебе к лицу, — мягко заметил ты. — Тебе он тоже очень к лицу. Не возникало желания сменить декорации на постоянной основе? — Ты предлагаешь мне сменить гражданство, Тэхен? — ты прищурился, и "кроличья" улыбка стала опасно похожа на оскал. — Я предлагаю тебе сменить жизнь. Вот он — тот самый момент. Вот оно, идеальное время для сложного, выворачивающего душу наизнанку разговора. Давай, расскажи ему всё! Расскажи прямо сейчас, глядя в эти преданные глаза, что ему нужно просто немного подождать. Объясни, что ты, чёртов благородный Робин Гуд, задумал опасную политическую игру. Что ты хочешь впустить в задыхающуюся Южную Корею глоток свежего воздуха, открыв дорогу молодым, по-настоящему талантливым авторам, которых нынешний министр культуры безжалостно запрещает и задвигает в тень. И его в том числе! Говори, Чон! Расскажи ему, что ради этой великой цели, ради этой безграничной власти, способной защитить вас обоих, ты пошёл на сделку с дьяволом. Скажи, что ты даже женишься на дочери этого обрюзглого чиновника. Ну же… Чего ты, блять, ждёшь?! — Тэхен, ты же знаешь… Ты же понимаешь, что это… — Возможно, Чонгук. Это возможно, — он перебил тебя, не давая закончить. — Ты судишь слишком легко. Ты не знаешь... — Я знаю достаточно, — отрезал он. — Тэхен, послушай… — Нет, это ты послушай! Что тебя там держит, Чон? Карьера? Статус? Таким, как мы, в этой клетке дышать нечем. Нужно бежать, не оглядываясь, пока есть шанс! — Я не побегу, — ты поднял глаза, и взгляд стал пугающе уверенным и тяжёлым. — Поверь, таких, как мы — много. И я хочу сделать эту страну сговорчивее. — Ты бредишь… — он закрыл глаза, не в силах видеть этот фанатичный блеск. — Тебя сломала эта система. — А теперь я хочу сломать её... снести до основания. — Чонгук, очнись! Ты пытаешься бороться с гомофобным чудовищем, который пережёвывает и выплёвывает каждого, кто хоть на миллиметр не вписался в его канон. Кто посмел заявить о своём праве дышать не так, как велят! — Ты давно не был дома. — Потому что мне не дали там остаться! Я хотел писать о любви на родном языке, для своих людей. И ты лучше других знаешь, чем обернулась эта попытка. Меня вышвырнули, Чон. Сделали из меня чуть ли не преступника! Чуть не припаяли государственную измену только за то, что я смею желать мужчину. Смею желать тебя… — Прекрати! Не смей… здесь… — Оставь свой тон для Сеула. Здесь ты — никто. И никому не интересно, кто согревает твою постель. Расслабься... Домой вы шли медленно и молча, не понимая, что теперь делать и как провести остаток времени рядом. Заходя в парадное, вы не смотрели по сторонам и не заметили, что неподалёку припаркован красный кабриолет Mercedes-Benz AMG PureSpeed. Из темноты его салона пара любопытных глаз наблюдала за вами... Этой ночью акта любви не случилось. Вы просто молчали, пока огромный город за окном медленно засыпал, оставляя вас один на один со звенящей тишиной. Уже в полузабытьи, на грани сна и реальности, ты осторожно прижался к нему сзади, бережно собирая носом родной запах его кожи. Это было твоё безмолвное "прости" — за всё то, что вы успели наговорить друг другу на Трокадеро. Тэхен не спеша накрыл твои пальцы своей тёплой ладонью, без слов принимая этот беззащитный жест. Счёт был обнулён.

***

Утром вы ехали в аэропорт, соблюдая правила этой жестокой игры: никакой тактильности, никаких лишних взглядов. Дистанция, будь она проклята. Ты сидел в такси, глядя на его неподвижный печальный профиль, и до боли в суставах хотел просто накрыть его ладонь своей. Но ты не мог пошевелиться. Дикий страх потерять его раз за разом сталкивался с ещё более жутким страхом — страхом любить. Страхом сорвать с себя маску, стать уязвимым, полностью открыться на родине, где за каждым твоим шагом следили. В Южной Корее за такую открытость ломали жизни, карьеры и судьбы. Тебе ли не знать! Все эти панические мысли смешались в единую удушающую массу и легли огромным, неподъёмным камнем на самое дно желудка, лишая возможности сделать даже вдох. Ты не хотел… не мог повторить судьбу Канте, но чувствовал, что идёшь с ним шаг в шаг. Ты словно заново проживал чужую катастрофу, только вот теперь в своей шкуре. Перед самым пропускным контролем вы коснулись друг друга. Обычное рукопожатие с твоей стороны, он же позволил себе вольность — погладив твою кожу большим пальцем, отчаянно пытаясь запомнить её тепло. — Когда мы увидимся? — Скоро, Тэхен. — Звучит как "никогда"… — он горько усмехнулся. — Перестань. Я не смогу без тебя долго… — Я нашел тебя там, где заканчивается край света и начинаются инстинкты. Далеко, где слова не имеют веса или смысла, где общественное мнение — пыль из-под сапог идущего, где любовь к подобному себе — прекрасна, практически дар божий. И я вижу... твою истинную природу, Чон — острую, честную, свободную. Я не хочу, вернее... не могу себе позволить приручить тебя или подавить, ведь это будешь уже не ты. Я подожду, Чон, во имя и ради... но ожидание разъедает душу. Быть может... оно совершенно безнадежно и глупо по своей сути. К тому же в глубине, внутри... всегда живет страх, что в день Х ты окажешься сломленным. Сломленным человеком, которого любишь больше жизни, но который тебя не выбирает... Ты свёл скулы, чтобы удержать всхлип. Внутри тебя нарастал крик: "Я люблю тебя!" Тебе до боли хотелось, чтобы он наконец вырвался наружу и оглушительным эхом прокатился по всему городу — от залитого огнями раздолья Елисейских Полей до богемных, окутанных туманом переулков Монмартра. Чтобы этот отчаянный стон ударился о древние, холодные стены Нотр-Дам-де-Пари и заставил содрогнуться каждый колокол… Но ты молча уходил, оставив там, за своей спиной, человека, которого Вселенная даёт лишь раз в жизни.