Мальчишник

Мальчишник Мишка был сегодня особенно горяч. Эти гримёры ещё, блин, постарались. Волосы вытянули, глаза подвели. Какая-то помесь двух Люциферов — до падения и после. Обтягивающая чёрная рубашка с закатанными рукавами и логотипом Ramones — конечно, расстёгнута. И нет, не полностью — так не интересно же. Две нижние пуговицы честно держали ткань, как Атлант небо, не давая полам рубашки разойтись до конца. Что, впрочем, не мешало выставить напоказ лоснящуюся и блестящую от пота гладкую грудь, с игриво выглядывающим краешком, кровавой анархии. Но при каждом Мишином прыжке она радостно спешила показаться уже и полностью. Да что там говорить, Миша и сам обнажал её время от времени, вызывая этим незамысловатым действом влажный рваный восторг, перекатывающийся по первым рядам. Серёга Захаров иногда задумывался: вот как это, на самом деле, Горшок её вечно демонстрирует на сцене ради этой идеологии своей, которую он проповедовал при каждом удобном случае? Или же это часть эротического перформанса, который Мишка периодически разворачивал в свете сценических софитов? И как же сейчас этот самый свет нахально скользит по влажной сияющей коже — так, что хочется побыть этим светом. Захар замотал головой, чтобы отогнать ненужные сейчас мысли. Сбиться с ритма — вот чего ему сейчас точно не хватало. Пацаны во главе с тем же самым Горшком будут орать на него, обвиняя в излишнем подпитии. Он ударил по струнам с особым остервенением, подбежал к Пору, слился с ним в едином пульсе — гитары и бас-бочки. Через несколько мгновений Захар вернулся к своему краю сцены. Горшок всё продолжал неистово гореть адским пламенем. Захар глянул на Саню Леонтьева, старательно перебирающего струны своей гитары. На Ренегата. Тот подбежал к микрофону, пропел вместе с Горшком припев и снова отошёл чуть назад, воспользовался паузой в своей гитарной партии и залип вязким взглядом на Мише, тоскливо осматривая его с ног до головы. Как в первый раз увидел, ей-богу. Захар давно замечал вот этот особенный Сашин взгляд. Но сегодня — это, пожалуй, слишком. Взгляд кобеля, которому строгий хозяин запрещает хоть на йоту приблизиться к течной суке. Захара передёрнуло от такого грубого сравнения. Он очень любил и уважал Мишу, как лидера, как талантливого артиста, как человека. Стало отчего-то тягостно, но вместе с тем сладко от мучительного чувства стыда. Песня закончилась. Горшок повернулся спиной к залу и украдкой поправил причинное место, оттягивая ткань своих камуфляжных бриджей. Захар тут же поспешил посмотреть на Ренегата: тот, видимо, сглотнул — кадык его дёрнулся, и сам он застыл, как истукан, прикрученный к полу стальными болтами. Между тем Миша подбежал к Яше, что-то шепнул на ухо. Сергей Захаров опустил взгляд на пол. Из-под мониторной колонки торчал сет-лист. — Ну, чё, давай, исполнишь корону свою? Саня Леонтьев и не сразу понял, что Миша к нему обращается. — Так чё, будешь играть, нет? — Эээ… да! Сейчас я спою песню, — Саня наконец вышел из ступора и подошёл к микрофону. — Если слова забуду, не кидайтесь. У меня песня одна… — Да много у тебя песен, — Миша, до этого сидевший на корточках возле вороха бумаг с текстами, поднялся на ноги и отошёл вглубь сцены. — Да много у тебя песен! Не здесь, не здесь. В театре, много. Последние слова были адресованы залу. — Это хорошая песня, лирическая — про смертушку, — сказал Саша, стараясь говорить увереннее, и растерянно глянул на Поручика. *** Августовский вечер тянул прохладой из распахнутого окна, но в замкнутом пространстве репетиционной точки воздух стоял тяжёлый от духоты и напряжения. Горшок явно был не в настроении. Захар видел, как того раздражает каждая мелочь. Вот находит иногда на него: заведётся — и понеслась. А самое херовое — настроение его передаётся всем. Как от тревожного, беспокойного сердца — другим органам. Может, и надо бы как-то пошутить и разрядить обстановку, но сегодня это не получалось. И сказанное кем-либо невпопад слово вызывало ещё большее раздражение. — «Смерть на балу» прогоним ещё, — объявил Миша и тут же добавил: — Сань, неуверенно тогда было, понимаешь, да? Ренегат нервным движением поправил очки и пробубнил в ответ: — Миш, я ж говорю, монитор заткнулся, я себя урывками слышал… Миша кивнул и перебил: — Ага, я понял, только какого хрена ты сам заткнулся, петь-то надо было продолжать, ё-моё! Так, всё, давай, поехали. Пор ударил по тарелкам и Саша дёрнул начальный аккорд на гитаре, замычал мелодию, но не вступил вовремя. Горшок нарочито, почти отчаянно замахал руками и выкрикнул: — Стоп! Всё стихло. — Сань, вот чё за дела? А? Ещё давайте, заново. Пор снова громыхнул, Саша в этот раз вступил вовремя, но съехал с ноты в середине куплета. — Да, стоп, блядь! — взревел Горшок. — Саня, ты чё опять? Саша пожал плечами, не поднимая глаз. — Да нормально всё. Миш, я не вокалист, я — гитарист, блин! — Нормально? — переспросил Миша, полностью игнорируя «не вокалиста». — Это неуверенность в тебе, убери нахер! Ебашь напролом, если соврал по нотам — не останавливайся. Забыл текст — придумывай на ходу… Миша замолчал и нервно поёрзал на стуле, отчего тот недовольно скрипнул. — Короче, Саня, давай соберись, ага? Погнали! В этот раз Саша допел до середины и снова замолк в моменте «И тогда распахнулось от ветра окно…», и, уже сам сдёрнув с себя ремень гитары, вскочил с места и водрузил инструмент на стул и выпалил: — Не могу, Мишка, слышишь… блядь, не могу ебашить как танк напропалую! Он бы и дальше продолжал свою тираду, но Миша вдруг в один прыжок оказался рядом, схватил его за голову и притянул к себе так, что Саше пришлось наклониться. Лоб ко лбу — слишком близко. Захар так и замер с приоткрытым ртом, заметив, как по Сашиной спине пробежала крупная дрожь. — Ты можешь, Саня, — зашипел Горшок, сжимая его голову. Саша почувствовал густой запах табачного дыма, лёгкого перегара и чего-то пряно-сладкого, личного. У него закружилась голова, и если бы Миша не держал его, он бы тотчас рухнул на пол, не выдержав этого внезапного, слишком сильного напора. — Миш, это сколько будет продолжаться? Конца и края нет, — не выдержал столь огненного накала страстей Поручик. — Это ж так до ночи мы здесь будем. Можно мы пойдём? Вы и без нас, по-моему, дорепать сможете. И, не дожидаясь ответа, стремительно вышел из-за барабанной установки. Однако уходить не спешил, застыл в ожидании. Миша отлип от Ренегата и коротко проговорил: — Иди. Пор кивнул, многозначительно посмотрел в Яшину сторону и засобирался. Яша молча поднялся с места и принялся возиться с гитарным чехлом. Миша тем временем, бросив короткое: «курить я», вышел в коридор. Саша на мгновение остался стоять, оглушённый. Потом, словно вспомнил о гитаре, лежащей на стуле, подхватил её и осел обратно, сжал пальцами гриф и уткнулся взглядом в пол. Захар сжал губы и принялся активно делать вид, что подстраивает свой бас, стараясь не смотреть в его сторону. Поручик вышел из помещения, Яша задержался в дверях и окликнул: — Серёга, ты идёшь? Захар вздрогнул и торопливо пробормотал: — А, не, я ещё здесь пока что. Яша пожал плечами, протянул руку Саше, затем Захару и так же покинул репточку. Миша вернулся минуту спустя, подошёл к стулу, повернул его и уселся на него верхом, сказал нарочито спокойным тоном: — Сань, с первого куплета давай. Саша кивнул, поднялся со стула, накинул гитарный ремень через плечо, глубоко вздохнул, ударил по струнам, пропел начальный вокализ и принялся за куплет. Первые несколько строк пошли легко, но в какой-то момент он ускорил ритм. Захар попытался снова выровнять, подключив к Сашиной гитаре свой бас, но тот сбился окончательно, рванул по струнам и набросился на него: — Да, Серёга, блин, какого хера ты залез сейчас? Я с тебя сбился! Ты либо вместе со мной должен начать, либо вообще не встревать! Захар аж задохнулся от возмущения: — Что? Я помочь тебе хотел, Саш. — Я в медвежьих услугах не нуждаюсь! — съязвил Ренегат. — Сань, всё. Серёг… Это, не играй пока. Давай, Сань ещё разок. Захар почувствовал, как в груди неприятно кольнуло. Он демонстративно вскинул руки вверх. Саша перебрал струны своей гитары и заиграл. Снова всё пошло ровно. В голосе появилась уверенность. Он допел припев и перешёл ко второму куплету. Миша, не отрывая взгляда от Сашиного лица, медленно поднялся со стула и так же неторопливо, но осторожно, фактически крадучись, подошёл близко, всё так же продолжая всматриваться в тёмные глаза за стёклами очков. Саша, продолжая исполнять куплет, старался избегать прямого взгляда, смотрел прямо перед собой, иногда опуская глаза на струны гитары: — Сотни раз ты к невинным на казнь меня звал, но забыл пригласить ты старуху на бал! Миша выкрикнул, вскидывая руки: — И я тебя с собою заберу на тот свет! Саша продолжил петь, но голос стал жёстче, резче. В нём появилась надломленное отчаяние: — И, звеня, порвалась струна… Миша подошёл совсем близко. — И разбился бокал вина, скрылась… Тут он снова резко оборвал себя и дёрнул струны. — Хватит, — вырвалось у него. — Перестань так пялиться. Миша усмехнулся. — Как? — Вот так! — Саша сорвался, шагнул вперёд, едва не врезавшись в него. — Ты меня сбиваешь. Ты… — он осёкся, сжал кулаки. — Ты вообще понимаешь, что делаешь, Миш? Они стояли почти вплотную друг к другу. Саша снова почувствовал на себе его дыхание и подавил в себе непонятно откуда взявшееся жгучее желание куснуть Мишу за нижнюю губу. Это осознание полоснуло мозг, и он хотел было отступить и сделать шаг назад, но Миша вцепился пальцами в его плечи, сильно сжимая, от чего Саня простонал, и стон этот показался Захару не болезненным, а скорее больше похожим на стон удовольствия. У Захара сбилось дыхание, он сидел не шелохнувшись, наблюдая за происходящим. Между тем Миша хрипло проговорил: — Чего ты бесишься? — Это… мужики, — вмешался Захар, чувствуя, как у него пересыхает во рту. — Мы с Катькой моей скоро женимся. Он сделал паузу, словно собираясь с духом. — Я хотел устроить что-то… ну, типа мальчишника. У отца дача, там баня и всё такое. Мы могли бы втроём посидеть. Отпраздновать. «Мужики» одновременно повернули головы в его сторону. Миша посмотрел на Захара недоумённо, сведя брови в чёткую складку. Саша глянул растерянно. — Только втроём? — первым отозвался Миша. Захар торопливо кивнул: — Ну да. Хотел по-скромному. Без излишеств. — Ну, если без излишеств… — хмыкнул Миша и наконец отпустил Леонтьева, делая шаг назад. Захар перевёл взгляд на Сашу: — Сань, ты как? Поедем? Саша поправил съехавшие очки, помолчал секунду и криво усмехнулся: — Поедем. — Замётано, — Захар отзеркалил его улыбку. Миша коротко хохотнул: — Ладно. Давайте по домам. Созвонимся. Он первым пошёл к выходу. Захар смотрел ему вслед и ловил себя на том, что всё ещё чувствует в груди ту же тугую, неровную пульсацию, что и минуту назад. Саша медленно снял гитару с плеча. Потянулся, рукой к лицу, чтобы снова поправить очки, но рука дрожала, он заметил это и раздражённо тряхнул ею в воздухе, бегло посмотрев на Захара. Сергей сделал вид, что не заметил, и деловито засуетился — принялся отключать аппаратуру. Саша кивнул и сам себе еле слышно проговорил: — Поедем. *** Серёга Захаров приготовил всё заранее: истопил баню, накрыл стол в предбаннике — ничего особенного, кое-какие закуски, затарил холодильник спиртным: пиво, водка, коньяк — кто что будет. Подумал немного, и срезал в саду несколько пышных августовских бархатных бордовых роз. Сам выращивал. Поставил их в вазу, водрузил посреди стола. Постоял, глядя на них. Хмыкнул. Надо будет хвастануть перед ребятами — какие в этом году удались. Автомобильный сигнал выдернул его из задумчивости. Захар вышел во двор — отец сидел за рулём болотного внедорожника, уже нетерпеливо постукивая пальцами по рулю. — Серёжка, ну что ты там? Твои, поди, уже заждались на станции. Поехали. К железнодорожной станции подъехали под вечер. Леонтьев обнаружился на месте — сидел на деревянной скамеечке, уткнувшись взглядом в асфальт. — А где Миша ваш? — весело заметил отец Захара, выходя из машины. — Неужто опаздывает? В пять договаривались, а уже полшестого. Ну, принцесса, не иначе. Он подмигнул Саше и крепко пожал ему руку. Леонтьев густо залился краской и пробормотал: — Да нет, Свет Сергеевич… вроде скоро подъехать должен. Здравствуйте. — Здравствуй, здравствуй, если не шутишь! — засмеялся тот и хлопнул Сашу по плечу. Миша появился ровно в шесть. — О-о-о, Мишка, привет! — протянул Свет Сергеевич, заключая его в объятия прямо у такси. — Заждались тебя. — Да таксист поначалу не туда завёз, ё-моё, — оправдался Миша, неуклюже обнимаясь и одновременно пожимая руки Захару и Саше. Затем все шумно загрузились в машину. Доехали быстро. Свет Сергеевич помог разгрузить сумки и после, хитро прищурив глаз, проговорил: — Ну что, ребята, давайте, отдыхайте, только без фанатизма, дачу мне не спалите. И это… — он снова хитро прищурился, — чтобы потом никто не краснел за бесцельно прожитые годы. А то знаю я вас, мальчишник всё-таки. — Ну, пап, хорош, уже, — промямлил Захар, заранее краснея. — Нам тут уж по сорок лет почти. — Ага, ну да, — весело отозвался Свет Сергеевич и подмигнул, — Ну, давайте, завтра днём заберу вас, приятного отдыха. Он уехал. Раздевались в доме, шумно галдя и подтрунивая друг над другом. Миша первым стянул футболку, бросил её на спинку стула, Саша аккуратно сложил свою, Захар скинул джинсы. В общем-то, разделись полностью. Обычное дело, не впервые друг друга голышом видеть, но Захар отметил про себя, что в этот раз Сашин взгляд задержался на Мише чуть дольше обычного. Сергей выдал всем по полотенцу, и они, опоясовшись, дружно толкаясь прошли через двор прямиком в бревенчатый небольшой домик. Зашли в предбанник. — Ого, Серёга, прям все дела, цветы, — хохотнул Саня, заприметив пышный букет посреди стола. — Ага, это я сам выращивал, между прочим, сорт — блэк вельвет, долго могут в вазе стоять, до пятнадцати дней, — с гордостью заявил Захар, любовно оглаживая лепестки. Миша, заправив за ухо выбившуюся длинную прядь волос, склонился над букетом и вдохнул аромат цветов. — А пахнут-то как, ё-моё. Серёга, ты, блин, цветовод. — А то! — Захар схватился за бутылку водки и громогласно заявил: — Ну, чё, давайте по «пятьдесят», не больше, перед баней пить много нельзя. Захар налил, они хлопнули по рюмашке и направились в парилку. Было жарко, не обжигающе, однако горячий томный воздух мгновенно пробил. Захар плеснул ковш на раскалённые камни на печке, и их тут же окутал густой горячий пар — лёг на кожу, будто тяжёлое тёплое одеяло. — Ох, нормально так жарит, — хрипло проговорил Миша, опускаясь на нижний полок и сразу же откидываясь спиной к стене. Полотенце на его бёдрах, заткнутое кончиком за пояс, немного сползло, обнажая всю нижнюю часть живота с дорожкой тёмных волосков. Захар задержал взгляд на мгновение, но тут же отвёл его, несколько смутившись, посмотрел на Сашу, что устроился неподалёку от Миши. Он оставил свои очки ещё в предбаннике на столе и сейчас подслеповато щурился и, похоже, действительно ничего не видел. Захар снова плеснул немного воды, и пространство вокруг совсем заволокло. — Серёга, хорош, дышать тяжело уже, — отозвался тут же Леонтьев, утирая выступивший пот со лба. — Ничё-ничё, в самый раз, — задорно отозвался Захар и уселся напротив. С минуту они сидели молча, наслаждаясь жаром, что, казалось, пробивал до самых костей. Пот стекал по вискам, по ключицам, по спинам. Наконец Захар поднялся, снял со стены берёзовый веник, опустил его в таз с горячей водой и прижал ладонью, чтобы листья напитались. Вода потемнела, и лёгкий густой аромат берёзы разлился по помещению. — Ну что, кого первого жарить будем? — хохотнул он, вынимая веник и подмигивая Саше. Леонтьев жеста не разглядел — без очков всё плыло, — но всё равно покраснел гуще, несмотря на уже выступивший румянец. — Давай меня, — отозвался Миша и улёгся на полок, уткнувшись лбом в сложенные руки. Захар пару раз встряхнул веник, смахивая лишнюю воду, и для начала легко, почти осторожно прошёлся им по Мишиной спине — сверху вниз. Листья мягко огладили влажную кожу, оставляя после себя тёплую, расплывающуюся волну. — О-о… — протянул Миша глухо, не поднимая головы. — Нормально так. Захар хмыкнул и принялся тихонько постукивать. Саша сидел сбоку и смотрел. И взгляд его всё чаще цеплялся за детали: как при каждом ударе Миша чуть вздрагивает, как влажные волосы липнут к шее, как вздымается его спина от глубокого дыхания. Захар перехватил этот пристальный, чуть прищуренный взгляд — с поволокой какого-то внутреннего, растерянного волнения. И, сам не понимая зачем, поддел: — Чё, Сань, ревнуешь? Сам хотел? Саша моментально вспыхнул: — Да иди ты. Миша тихо рассмеялся, повернул голову, чтобы взглянуть на них через плечо. — Саня, давай теперь ты меня пожарь. А то Серёга еле-еле душа в теле, как тёлку какую, ё-моё! — Да вот ещё, я и сильнее могу. Просто сразу так нельзя, — возмутился Захар. — Да, Сань, давай уже, — настаивал Горшок. Саша замялся. Потом шагнул ближе, взял веник из руки Захара. Пальцы их на мгновение соприкоснулись — горячие, влажные. Захар заметил, как у Саши дрогнула кисть. — Не бойся, — тихо сказал Миша, снова утыкаясь лбом в руки. — Я не развалюсь. Саша занёс веник и неуверенно опустил его на спину. Первый удар вышел слишком осторожным. — Ты чё, — пробормотал Миша. — Давай сильнее, говорю же. Второй удар был плотнее. Третий — ещё увереннее. Потом Саша вошёл в ритм — хлёстко, размеренно проходился по широкой спине, по пояснице, по бокам, по ногам. Миша сначала молчал. Потом шумно выдохнул: — Вот так… нормально. В самый раз. При каждом плотном ударе он чуть выгибался, будто подставлялся. Пальцы сжимались в кулак, плечи напрягались, потом медленно расслаблялись. С губ срывались тихие стоны. Захар сидел напротив, откинувшись к стене, и зачарованно наблюдал за Сашиными действиями, за выражением его лица: приоткрытый рот, сосредоточенно сведённые к переносице брови. Учащённое дыхание. В какой-то момент Леонтьев остановился и принялся подрагивающими пальцами отлеплять приставшие листики от веника. Делал он это аккуратно, почти бережно. — Хватит, — наконец сказал Миша, поднимаясь на локтях. — Теперь перевернусь. Саша замер, будто не сразу понял. Миша перевернулся на спину. Полотенце удержалось, но съехало чуть ниже, обнажая низ живота. Саня, сам себе не отдавая отчёта, застыл, любуясь мощными грудными мышцами. В банном свете кожа Миши казалась жемчужно-матовой — влажная, блестящая. Грудная клетка медленно поднималась и опускалась. Капля воды скатилась по ключице к плечу. Взгляд Саши скользнул ниже — по тёмной дорожке волос, по мягкому животу. Он сглотнул. Захар увидел, как у Леонтьева потемнели глаза. Как веник в его руке замер. Как дыхание стало рваным. — Санёк, ты чё застыл? — выдернул его из ступора Мишин голос. Всё это время он смотрел на Леонтьева заинтересованно-насмешливо. — Давай. Или чё, спереди нельзя, разве? — Можно-можно. И спереди, и сзади, — вставил Захар, хитро прищурившись. Если бы не жар, который и так пропитал их до пота, Саня, наверное, покрылся испариной ещё раз. Он молча кивнул и провёл веником от груди вниз, к животу. Миша чуть втянул воздух, встретился взглядом с Сашей — тот сразу, несколько смутившись, отвёл глаза. Миша улыбнулся краешком губ. Леонтьев повторил движение — провёл веником ещё несколько раз и принялся похлёстывать плечи, грудь, живот, бёдра. Кожа быстро раскраснелась. — Ох, всё, Сань, щас до углей допаришь, — рассмеялся Миша. Он поднялся, сел на полке и лениво, неспешно поправил полотенце. Саша отступил на шаг, слегка встряхнул головой, будто очнувшись. — Серёга, давай теперь его, — кивнул Миша в сторону Леонтьева. Захар поднялся, взял новый веник. Саша поспешно лёг на полок, уткнулся лбом в сложенные предплечья, втайне радуясь, что сможет хоть ненадолго спрятать раскрасневшееся лицо. Плечи его были напряжены, лопатки сведены. — Расслабься, — тихо сказал Захар. Он начал осторожно. Прошёлся по спине — мягко, потом сильнее. Саша вздрогнул. — Нормально? — Угу. Голос прозвучал глухо. Захар усилил постукивания. Берёзовые листья хлопали по коже, жар расходился волнами. Спина Леонтьева постепенно расслаблялась, дыхание становилось глубже. Но когда веник прошёлся по пояснице, Саша коротко втянул воздух. Миша наблюдал молча. С выражением, которое Захар уже научился распознавать — интерес, азарт и лёгкая насмешка. — Ну всё, Сашка, отдыхай, — сказал Сергей и повернулся к Мише. — Теперь меня давай. Он вынул из таза замоченный веник и протянул его Горшку. Тот с готовностью принял его. Прошёлся по Серёге уверенными короткими ударами. Когда с этой процедурой было покончено, они облились прохладной водой и вышли в предбанник. *** — Ну что, мужики, — Захар налил по стопке. — За мою холостяцкую свободу, которой осталось… — он вскинул руку и сделал вид, что смотрит на несуществующие часы, — около сорока часов. Они сидели за деревянным столом в предбаннике — разгорячённые, распаренные, с влажными волосами. Покрасневшая кожа постепенно успокаивалась и остывала. По телу разливалась приятная расслабленная усталость. В воздухе смешались запахи берёзы, еды, спиртного и роз. — Ага, не бегать тебе как раньше резвым козликом по лужайке, — весело отозвался Ренегат и чокнулся с Захаром. — Давай, Серёга, за тебя, — провозгласил Горшок, присоединяясь. Они выпили, и разговор полился сам собой. Что-то о предстоящем концерте, о Тодде, после второй бутылки о жёнах, потом перетёрли гастрольные байки и воспоминания. А там принялись и за третью. Вдруг уже порядочно захмелевший Леонтьев посетовал: — А вообще, какой мальчишник без баб? А, Захар? Надо было шлюх пригласить! — он говорил не всерьёз, скорее желая чуть подстебать Серёгу. — Ну, или стриптизёршу на худой конец… — Чёй-то на худой? Ты за свой конец отвечай, — парировал Сергей. Миша откинул назад длинные, вьющиеся до плеч волосы, и смешливо произнёс: — А зачем стриптизёрша, я и сам могу станцевать. Повисла небольшая пауза, после чего бревенчатые стены предбанника сотряслись от мужского хохота. Горшок, отсмеявшись, поднялся с места и, прежде чем кто-то понял, что он собирается делать, резко вскочил — прямо на стол. Захар только успел схватить пару тарелок, чтобы Миша их не спихнул. — Пиздец, Мишка, ты реально собрался плясать на столе? — выкрикнул Саша, и выкрик его прозвучал слишком нервно. — А чё, нет, ё-моё! — отозвался Горшок и сделал пошлое движение тазом, пытаясь, видимо, вытрахать воздух. Он широко расставил ноги, качнулся всем корпусом и принялся топтаться на месте, будто здоровенный дрессированный медведь. Он нарочито гримасничал, выкатывал глаза, поджимал губы, резко выбрасывал руки вперёд. Стол под ним жалобно скрипнул. — Осторожно, блин, стол сломаешь! — рявкнул Захар, подхватывая рюмки. — Не ссы, выдержит! — отозвался Миша и с грохотом подпрыгнул на месте. Стол опасно качнулся. Саша и Захар инстинктивно подались вперёд, готовясь ловить его, если рухнет. Миша тем временем начал изображать «брутальный мужской танец»: рубил воздух кулаками, резко разворачивался корпусом, будто в драке, хлопал себя по груди, по бёдрам, по плечам — нарочито грубо, почти карикатурно. — О-о-о, пошёл казачок! — выкрикнул Захар. — Да это брачный танец пещерного человека! — подхватил Саша. Они смеялись слишком громко, словно стараясь перекричать собственные мысли. Миша вдруг замер, упёр руки в бёдра и тяжело задышал, будто только что отбился от целой толпы. Потом резко тряхнул головой, скидывая волосы с лица, нагнулся и выхватил одну розу из стоявшей на столе вазы. Шип тут же впился в палец. — Ай, бля… — выдохнул он сквозь зубы, тряхнув рукой. — А как ты хотел? Роза же, — хмыкнул Захар. Миша коротко усмехнулся, медленно слизнул выступившую каплю крови, после чего перехватил цветок аккуратнее, медленно выпрямился. И вдруг перестал кривляться. Движения стали плавными. Текучими. Почти ленивыми. Он провёл полураскрывшимся бутоном по своему плечу, по шее, по ключице — нарочно, не спеша. Смех за столом стих сам собой. Саша перестал улыбаться. Он сидел и смотрел, казалось, что он боится моргнуть. В глазах появилась тяжёлая, тёмная сосредоточенность, рот приоткрылся сам собой. Миша это заметил. Удовлетворённо улыбнулся. Снова погладил себя бутоном по груди, по животу. — Ты прям красотка, Миш, — бросил Захар с деланым смешком. Миша перевёл на него взгляд. Не обиделся. Наоборот — глаза сверкнули распутным огоньком. — Ага, — тихо усмехнулся он. И сделал шаг вперёд. Роза снова скользнула вниз по груди, задержалась у живота, описала круг, потом поднялась обратно — к горлу, к подбородку, к губам. После он сделал что-то невероятное: высунул язык и медленно лизнул тёмно-бордовые бархатные лепестки. Захар попытался усмехнуться ещё раз, но звук вышел тихим и хриплым. Миша медленно опустился на колени — прямо на столе. Посуда звякнула, тарелка с салатом поползла и с глухим шмяком рухнула на пол, но никто даже не вздрогнул. И вновь провёл цветком по плечу, по груди, остановил у сердца, возле «кровавой анархии». Соски его напряглись. Он тяжело выдохнул. Саша и Захар смотрели на него не шевелясь, словно две статуи. А Миша явно наслаждался произведённым эффектом и тем, что на него смотрят. И тем, как смотрят. Он ещё секунду стоял на коленях, покачиваясь от тяжёлого дыхания. Потом медленно опустился назад — сел на пятки, выпрямился. Взмокшие волосы струились по плечам. Роза всё ещё была зажата в его пальцах. Захар первым не выдержал. Вышел из ступора. Рука его поднялась будто сама собой — робко и осторожно, легла на Мишино бедро, чуть повыше колена. Он ощутил горячую влажную кожу. Миша слегка вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — чуть сильнее развёл колени, позволяя. Взгляд его затуманился, дыхание стало глубже, тяжелее. Он смотрел на Захара сверху вниз — внимательно, будто проверяя, решится ли тот продолжить. Захар провёл ладонью выше, продвинулся к внутренней стороне бедра, забираясь почти под полотенце. Внутри у него всё дрожало и клокотало — от ощущения, что можно. Что ему позволяют. Роза в Мишиной руке дрогнула. Пальцы разжались сами собой. Цветок медленно выскользнул, задел Сашино колено, на мгновение задержался на нём и сорвался вниз. Упал на пол к Сашиным ногам. Леонтьев не обратил на это никакого внимания. Он сидел неподвижно, словно его пригвоздили к месту. В глазах — растерянность, страх и явное жгучее желание. Он заворожённо смотрел на Захарову руку, ловил каждое движение. Миша перевёл взгляд на него. Протянул руку. Пальцы коснулись Сашиного плеча — горячие, влажные. Сжали ощутимо, сильно. — Давай, — хрипло выдохнул Миша, — тоже. Саша оторвал взгляд от Захаровой руки и уставился прямо в чёрные, как жаркая южная ночь, Мишины глаза. И застыл, словно кролик перед удавом, судорожно сглотнул. В горле пересохло так, что больно было даже вдохнуть. В голове мелькнула какая-то отчаянная мысль — этого не может быть. Затем мозг отключился, и дальше тело начало жить само. Он протянул руку, но она дрогнула на полпути и замерла. — Сань… — тихо, почти ласково выдохнул Миша. Кончики пальцев коснулись плеча, совсем несмело — едва-едва, проверяя границы дозволенного. Миша еле заметно кивнул. Саша резко втянул воздух, словно обжёгся, и повёл дальше, к груди. Медленно и осторожно почти благоговейно коснулся затвердевшего соска. Миша закрыл глаза на секунду. Голова его чуть отклонилась назад. С губ сорвался тихий, едва слышный стон. Захар замер, не двигаясь, боясь спугнуть этот момент. Сердце в груди колотилось так, будто сейчас проломит рёбра. Саша продолжил ласково поглаживать напряжённый Мишин сосок. Он поднял глаза и встретился с Мишиным взглядом. В нём он увидел тяжёлый, тёмный азарт и странную, почти хищную нежность. Миша пододвинулся к краю стола, спустил одну ногу вниз, затем вторую и сел почти вплотную к ним. Полотенце задралось, но он даже не поправил его. Только опёрся ладонями по обе стороны от себя, слегка откинулся назад, бесстыдно открывая взглядам стоящий колом большой красивый член. Рука Захара всё ещё лежала на его бедре. Рука Саши — на груди, кончики пальцев продолжали теребить сосок. Захар провёл рукой выше — осторожно, но уже без прежней робости. Пальцы коснулись мошонки, задержались там, словно спрашивая разрешения. Миша не остановил. Лишь слегка прикусил губу и опустил взгляд вниз — туда, где находилась Захарова рука. Потом снова поднял глаза, посмотрел прямо в лицо. В этом взгляде было всё: вызов, доверие, пьяная безрассудность и трепетное ожидание. Саша придвинулся ближе. Свободная рука легла на край стола рядом с другим Мишиным бедром. Леонтьев смотрел на него снизу вверх — совершенно потерянный, с тем самым выражением, которое Захар видел раньше: когда человек уже не может скрывать, как сильно его тянет. — Миш… — выдохнул Саша тихо, почти беспомощно. Миша медленно поднял руку и провёл пальцами по Сашиным кудрям — неловко, почти осторожно, но с явным удовольствием от самого факта касания. Захар окончательно осмелел и ухватился рукой за Мишин член, провёл вверх-вниз, обнажая увлажнившуюся головку. Миша напрягся всеми мышцами тела, рука сжала Сашины волосы, натягивая их на затылке. Саша стащил с себя очки и положил на стол. Губы их соприкоснулись, легко, еле ощутимо. Миша чуть отстранился, окончательно избавился от полотенца, доверительно глянул и хрипло прошептал: — Сань, в рот возьми. Саша замер. Взгляд его метнулся прямо в Мишины глаза, и в нём не было ни возмущения, ни отказа — только ошеломлённое, оголённое до боли желание. Он облизнул пересохшие губы, не отрывая взгляда. Пальцы на Мишиной груди сжались. Миша смотрел на него спокойно, нежно. Его рука соскользнула к Сашиной щеке. Большой палец ласково очертил линию губ. — Не бойся, — тихо сказал он. — Я тебе потом тоже. Саша резко выдохнул — так, будто этот шёпот прошёлся по нервам. Взгляд его потемнел, стал упрямым, почти злым — на себя, на ситуацию, на то, что так долго скрывал. — Я и не боюсь, — пробормотал он едва слышно. — Вот ещё. Но голос дрогнул от переполняющего напряжения. Не отрывая взгляда от Мишиных глаз, он спустил руку с его груди, провёл вниз по животу и наткнулся на Захарову руку. И именно в этот момент Миша повернул голову к Захару, взялся рукой за затылок, притянул его к себе. Поцелуй вышел жадным, горячим, почти агрессивным. Захар ответил инстинктивно, потеряв остатки самообладания. А Саша в застывшем восхищении несколько мгновений оглаживал взглядом Мишин член. Затем робко охватил его поверх Захаровой руки — тот моментально уступил и убрал руку. Саша склонился и лизнул красную сочащуюся головку. Было невыносимо приятно ощутить на языке терпкий солоноватый вкус и мягкую упругость плоти. Саша обхватил губами полностью и сам услышал от себя довольный урчащий стон. Взял глубже. Вынул. Снова полюбовался, а затем совсем скинул остатки смущения и принялся нежно посасывать. Миша постанывал в поцелуй. Саня совсем вошёл во вкус, взялся правой рукой за яйца и принялся осторожно перебирать их пальцами. Миша снова глухо простонал, низ живота пронзила раскалённая игла удовольствия. Рука его, что до сих пор блуждала в Сашиных волосах, принялась легонько направлять его движения. В какой-то момент Миша не грубо потянул его за волосы, отстраняя. Саня вскинул на него мутный, тяжёлый, голодный взгляд. Такой, каким смотрят люди, когда их вырвали из сна в самый сладкий момент. Миша снова провёл большим пальцем по его губам. — Тихо, — шепнул он низко. — Не торопись. Саша судорожно сглотнул. Щёки его горели. Он выглядел так, будто одновременно был смущён, ошеломлён и безнадёжно счастлив. Миша чуть повернул голову, не отпуская Сашины волосы, и посмотрел на Захара — долгим, тяжёлым взглядом, от которого по коже пробежали мурашки. — А теперь ты, Серёг, — сказал он негромко. О нет, он не просил и не приказывал, он произнёс это с видом человека, который знает, что ему не откажут. И он был прав, и Захар это знал. Он с готовностью склонился и обхватил губами член. Брал не очень умело, но с таким диким рвением и самоотдачей, что на мгновение у Миши потемнело в глазах. Он продолжал одновременно держать Сашу за волосы, не давая ему шелохнуться, тот покорно сидел, выжидая, что же будет дальше, и затуманенным взором наблюдал за Захаром. Наконец Миша положил руку ему на макушку, задержал на секунду, будто давая почувствовать тепло своей ладони… и мягко, но настойчиво отвёл его от себя. — Хватит… — выдохнул он глухо, с хриплой усмешкой. Он сполз со стола, слегка подтолкнул Серёгу, тот поднялся на ноги, вышел из-за стола, пропуская Мишу, который, в свою очередь, потянул Леонтьева за запястье, вынуждая его тоже подняться со своего места. Сделал несколько шагов в сторону, продолжая подталкивать Захара и увлекать за собою Сашу. В центре предбанника лежал небольшой коврик — старый, чуть потёртый, но мягкий. Миша остановился именно там, развернулся к ним лицом. Он медленно опустился на колени на ковёр. Нарочно медленно. Поднял голову и посмотрел снизу вверх — сначала на одного, потом на другого. В его взгляде была озорная насмешка, вызов и что-то пугающе решительное. Он потянул за край полотенца, что опоясывало Сашины бёдра, откинул его в сторону, оставляя того совершенно открытым. Сергей сам освободился от остатков приличия. Затем Миша уверенной рукой обхватил Сашу, заставляя того вздрогнуть, погонял тонкую кожицу и неглубоко взял в рот. Сане показалось, что у него земля уходит из-под ног, он непроизвольно ухватил Захара за предплечье. Но тут Миша выпустил его член и приник к другому. Захар тихо простонал, закрыл глаза и запрокинул голову. Миша продолжал нежно ласкать рукой Сашу, одновременно увлечённо посасывая Серёге. Затем снова переключился на Сашу — и так несколько раз. Внезапно Леонтьева пробило. Стало слишком горячо. Слишком тесно внутри собственного тела. Слишком резко натянулась каждая струна, будто кто-то повернул невидимый колок на максимум. Колени подогнулись. Он сильнее вцепился в Захара, пальцы сжались так, что побелели костяшки. Мир поплыл — стены, стол, тусклый свет, всё смешалось в одно дрожащее пятно. Он кончил. Так внезапно, такого никогда не было. Когда посторгазменная волна начала отпускать, пришла пустота — лёгкая, оглушающая, почти невесомая. Саша тяжело дышал, будто только что выбрался из бурной горной реки. И только тогда до него дошло, что всё произошло слишком быстро. Неожиданно настолько, что он даже не успел предупредить Мишу. Он посмотрел на него. И затуманенный мозг выдал воспоминание, которое произошло секунду назад: Миша судорожно сжимает губы на его члене и проглатывает. — Блядь, вот это мальчишник, вот это я понимаю, ё-моё, — гыгыкнул Миша, поднимаясь с колен. — Серёг, у тебя есть презики, ну и там всё, что полагается? Захар кивнул: — Найдём… Может, это… в дом пойдём? Там удобнее… на кровати. Миша кивнул и потащил к выходу за собой ошарашенного Ренегата. *** После влажного, горячего, пахнущего берёзой предбанника воздух внутри казался прохладным, сухим. Где-то в углу тикали старые часы. Они прошли к кровати. Миша уселся и снова притянул к себе обоих, хватая кого за запястье, кого за предплечье. Усадил рядом, повернулся к Захару. — Серёг… — позвал он хрипло. Захар наклонился ближе. Миша провёл ладонью по его щеке, по шее, задержал пальцы на затылке. — Поможешь мне… расслабиться? Ну, это… растянешь, ё-моё? — произнёс он тихо, почти на выдохе. Захар медленно кивнул. Саша, сидевший рядом, резко втянул воздух. Миша повернулся к нему и вдруг опустился вниз и уткнулся в его колени лбом, сам забрался на кровать, становясь на колени, и волнительно прогнулся в пояснице. Захар достал откуда-то тюбик со смазкой, выдавил на пальцы и коснулся нежного Мишиного места, отчего тот ощутимо задрожал всем телом. Мишины волосы щекотали кожу бедра, дыхание обжигало. Саня осторожно опустил ладонь, коснулся его волос. Пальцы утонули в густых, чуть влажных прядях. Миша едва заметно повёл головой, прижимаясь сильнее, подставляясь под его прикосновение, как большой ласковый кот. У Саши потемнело в глазах. В этом жесте было столько уязвимости и доверия. Миша судорожно втянул воздух, когда палец Захара вошёл и сильнее уткнулся лбом в Сашины колени. Плечи напряглись, по спине прошла крупная дрожь. Саша смотрел вниз не отрываясь — широко раскрытыми глазами, в которых было всё сразу: тревога, благоговение, любовь, почти болезненное желание защитить. Он осторожно провёл рукой по затылку — медленно, успокаивающе. — Миш… — выдохнул он тихо. — Расслабься. Миша чуть повернул голову и потёрся щекой о его бедро. Леонтьев наблюдал за Захаром, как тот бережно и методично делает доверенное ему дело. От этого внутри поднималось болезненное острое ощущение — смесь ревности, восхищения, желания и странной щемящей нежности. Хотелось спрятать Мишу от чужих рук — и самому никогда не отпускать. Но Миша сам доверился Захару, и сейчас, в данный момент, так сладко постанывал, уткнувшись Саше в колени. И Саша почувствовал, как медленно и верно снова начинает заводиться. Миша тоже это почувствовал, он слегка приподнял голову, обхватил рукой за основание Сашиного члена, вобрал в рот пульсирующую головку, и Саша снова задохнулся в ощущениях. Захар тем временем подключил второй палец. Миша посасывал Сашин ствол и глухо мычал что-то нечленораздельное, отчего по всей длине пробегали тонкие вибрации. Захар добавил третий палец, чувствуя, что Миша окончательно расслабился. Глянул в совершенно осоловевшие Сашины глаза и вскрыл упаковку презерватива. Раскатал его по члену, пристроился сзади, но прежде чем войти, на всякий случай осведомился: — Миш, ты готов? Могу я… Миша выпустил изо рта Сашин член и пробормотал: — Давай, Серёга. И Серёга дал. Осторожно и бережно проник. Сначала вставил головку, замер, давая привыкнуть, затем принялся медленно — сантиметр за сантиметром входить. Леонтьев уже совершенно перестал соображать, просто наблюдал за происходящим и растворялся в ощущениях. Он смотрел, как двигается Захар, как меняется его лицо — тот был будто уже не здесь, а где-то далеко, в мифических райских садах, где существует только наслаждение. Оно читалось в каждой черте, в каждом выдохе. А сам он ощущал лишь нежный горячий бархат Мишиного рта и стремительно проваливался в бездну дикого, животного удовольствия. Миша метался между двумя разгорячёнными телами и сладко мычал, подрагивая всем телом. Внезапно он остановился, перестал подмахивать Захару. Тот незамедлительно вышел. Миша выпрямился, повернулся к Сергею и потянул его, укладывая на кровать. Захар послушно вытянулся во весь рост, Миша взобрался на него, навалившись всем телом. Похлопал Сашу по бедру и сдавленно проговорил: — Сань, давай теперь ты. Саша не сразу смог пошевелиться. В голове шумело. Слишком многое происходило сразу — жар, алкоголь, запах Мишиной кожи, собственное бешеное сердце. Он столько раз представлял это в мыслях… Но никогда не думал, что услышит это вслух. Колени стали ватными. Миша немного приподнялся, лёжа на Захаре. И Саше открылся совершенно откровенно непристойный вид разработанной пульсирующей плоти. Дрожащими руками он нащупал упаковку презерватива, что лежала тут же на кровати, вскрыл и надел тонкую резинку себе на член. Где-то глубоко внутри вспыхнула почти болезненная нежность — такая, что перехватило дыхание. Он осторожно коснулся Мишиного бедра, словно спрашивая разрешения ещё раз. Миша, который самозабвенно выцеловывал Серёгину грудь, оторвался, повернулся и запальчиво произнёс: — Вот, Сань, опять эта неуверенность? Соберись, блин, уже, иди вперёд, не сомневайся, ё-моё, бери своё! Этот страстный призыв ударил в самое сердце. Что-то внутри резко щёлкнуло. В груди вспыхнула горячая, почти болезненная решимость — злость на самого себя, на эту вечную осторожность, на дрожь в руках, на желание всё время отступить. На секунду даже стало легче дышать — словно с него сорвали тугую повязку. И Саша вдруг понял: вот оно! Его позвали. Позвали ещё тогда, год назад. И Миша в нём нуждается. Мишка его действительно хочет. От этого осознания по телу прошла тяжёлая горячая волна — почти головокружительная. Леонтьев больше не думал. Он начал действовать. Попёр вперёд. Как танк. Вошёл резко. Вогнался так хорошенько, по самые яйца. Ох, как же хорошо! Тело пронзила огненная всепоглощающая нега безудержной страсти. Его тряхнуло, но он продолжал двигаться. Мишины стоны только усилили бешеный порыв желания. И Леонтьева было не остановить. Он вгонялся с неистовой силой. Миша прикусил Захара за плечо, одновременно отвечая Сашиным толчкам, потираясь набухшим членом о Серёгин живот. Захар потянулся вниз и обхватил одной рукой Мишин член, другой вцепился в свой. Втроём они превратились в единый, пульсирующий организм — слепой, жадный, одержимый, живущий только этим движением и этим мгновением. И вдруг будто молния прошла через всех троих сразу, расколов тело изнутри белым жаром. Дыхание сорвалось, руки сжались, мир качнулся — и в этой ослепительной секунде не осталось ни мыслей, ни стыда, ни прошлого, ни будущего. Кончали одновременно, горячо конвульсивно. Миша судорожно сжался, пронзая Сашу волнами горячего, почти нестерпимого напряжения, сам изливаясь на подрагивающий Серёгин живот. Захар громко простонал — его накрыло следом, и их наслаждение смешалось, превращаясь в одно общее, ослепительное ощущение. После они долго лежали неподвижно — утомлённые и опустошённые. Воздух в комнате ещё хранил тепло их тел, тяжёлое дыхание постепенно выравнивалось. Никто не решался сказать ни слова, будто любое произнесённое вслух могло разрушить хрупкое, оглушающее затишье, наступившее после бури. Так и уснули вповалку, переплетясь в объятиях, уткнувшись друг в друга носами, как насосавшиеся до отвала слепые щенки. Утро пришло неумолимо. Свет осторожно пробрался сквозь занавески, вытащил из сна одного, другого, третьего. Они проснулись почти одновременно, испытывая немую неловкость, избегая прямых взглядов. Всё стало каким-то обычным, будничным: умыться, одеться, поставить чайник, нарезать хлеб. За завтраком говорили о пустяках — о дороге, о погоде, о планах на ближайшие дни. Ни один не упомянул того, что происходило ночью. Как будто ничего и не случилось. После завтрака Захар пошёл в предбанник, намереваясь привести всё в порядок, убрать следы вчерашнего разгрома. Саша вызвался помочь. На полу у стены лежала потемневшая, чуть примятая роза. Та самая. Саша поднял её осторожно, словно что-то хрупкое и запретное, провёл пальцами по бархатным лепесткам и незаметно для Захара убрал её в карман. К полудню во двор въехал знакомый болотный внедорожник. Свет Сергеевич посигналил коротко и бодро. Они вышли из дома уже полностью собранные, спокойные. Машина тронулась, поднимая лёгкую дорожную пыль, и вскоре скрылась за поворотом, унося их обратно — в привычную жизнь. *** Саша выдохнул, ударил по струнам и запел. Голос полился ровно, уверенно, глубоко — без прежней дрожи, без попыток спрятаться за гитарой. Он держал зал так же крепко, как обычно держал его Миша. Ни одного срыва. Ни одного сомнения. Только чистая, тяжёлая сила красивого глубокого леонтьевского голоса. После концерта, в суете закулисья, Миша внезапно вынырнул из толпы, схватил его за руку и резко притянул к себе. Прошептал в самое ухо: — Сань, молодец… можешь же. Видишь, что уверенность делает с людьми? Так держать. И, не дожидаясь ответа, отпустил и исчез. Занялся обычной послеконцертной рутиной. Автографы, фото и так далее. Саша остался стоять, всё ещё ощущая тепло его ладони на запястье. Он поднял глаза — и встретился взглядом с Захаром. Тот слегка улыбнулся. И Саша улыбнулся в ответ.