По твоим осколкам

«Она… правда сейчас обнимает меня?..» Мысль возникла внезапно, как вспышка, и тут же растворилась в шуме собственных чувств, которые Кацуки Бакуго давно разучился разбирать. Его тело словно одеревенело: он стоял неподвижно, не зная, куда деть руки, пока девушка, которую он когда-то знал лучше, чем самого себя, прижималась к нему так крепко, будто боялась, что если отпустит — он исчезнет. Её пальцы сжимали ткань его формы, дыхание сбивалось, а тихие всхлипы, глухо ударяясь о его плечо, звучали почти нереально. Это было слишком непривычно. Слишком… неправильно. И в то же время — до боли знакомо. Он чувствовал её тепло, ощущал, как она дрожит, и от этого внутри поднималось что-то странное, забытое, почти раздражающее своей непонятностью. Кацуки не любил подобные чувства. Он не любил терять контроль — ни над ситуацией, ни над собой. А сейчас он стоял и не мог даже оттолкнуть её. Потому что не хотел. Нет. Так не пойдёт. Нужно вернуться назад. Туда, где всё было проще.

***

Их история началась задолго до того, как между ними появилась эта тишина, наполненная недосказанностью и ошибками, которые уже нельзя исправить одним словом. В те годы, когда Кацуки Бакуго был ещё ребёнком, мир казался ему предельно понятным: сильные идут вперёд, слабые остаются позади. Всё просто. Всё честно. И он, разумеется, относил себя к первым — без малейших сомнений. Он был громким, резким, временами невыносимым, но при этом в нём было то, что притягивало других детей. Уверенность, граничащая с наглостью, энергия, бьющая через край, и абсолютная убеждённость в том, что он всегда прав. До появления причуды он легко сходился с окружающими, и почти незаметно для себя становился тем, за кем шли. Не потому, что он просил — потому что по-другому не получалось. Идеи, которые он предлагал, редко можно было назвать разумными, но именно это и делало их такими привлекательными. Пойти к реке и ловить рыбу руками, забраться на самое высокое дерево, проверить, что скрывается в тёмном переулке, — всё это звучало как вызов, и Кацуки всегда принимал его первым, даже не задумываясь о последствиях. Страх? Это было чувство для других. Он привык быть впереди. И в тот день он, конечно же, тоже стоял первым. Когда у песочницы появился незнакомый мужчина, дети сразу насторожились, но Кацуки лишь прищурился, оценивая его быстрым, почти взрослым взглядом. Высокий, с доброй, немного неловкой улыбкой — не из их района. Новый. Это было очевидно. Он уже слышал, как родители обсуждали переезд какой-то семьи с другого конца страны, и сейчас всё складывалось в понятную картину. Однако внимание Кацуки привлёк не сам мужчина, а то, что скрывалось за его спиной. Точнее — кто. Маленькая девочка почти полностью пряталась за его ногой, вцепившись в ткань его брюк так, словно это была её единственная защита от внешнего мира. Она даже не пыталась выглянуть, и только лёгкое движение светлых волос выдавало её присутствие. — Привет, — мужчина наклонил голову, оглядывая детей с лёгким интересом. — И кто у вас тут самый главный? Ответ не заставил себя ждать. Шум, крики, перебивающие друг друга голоса — и почти сразу несколько рук указали в сторону Кацуки. Он даже не удивился. Лишь самодовольно усмехнулся, принимая это как должное. Мужчина улыбнулся шире и присел перед ним, протягивая руку. — Савако Киёмидзу, — представился он спокойно. — У меня к тебе есть просьба. Справишься? Кацуки бросил короткий взгляд за его спину — туда, где всё ещё пряталась девочка, — и, не колеблясь, пожал руку. Внутри уже появилось знакомое ощущение: сейчас ему дадут задачу, и он её выполнит. Лучше всех. — Это моя дочь, Фуми, — мужчина мягко подтолкнул девочку вперёд, и та нехотя показалась из укрытия. — Мы недавно переехали, и у неё пока нет друзей. Она немного… стесняется. Это было мягко сказано. Фуми стояла, опустив взгляд, будто боялась даже поднять глаза. Её длинные светлые волосы спадали на плечи, почти скрывая лицо, а пальцы нервно сжимались у края платья. Она выглядела настолько тихой и неуверенной, что это резко контрастировало с окружающим шумом. — Поможешь ей освоиться? — спросил мужчина. Для Кацуки это прозвучало почти как вызов. Он выпрямился, вскинул подбородок и кивнул с таким видом, будто на него только что возложили важнейшую миссию. Внутри разгорелось знакомое чувство — желание доказать, что он справится. Что он лучший. Он шагнул вперёд и протянул руку. — Я Кацуки Бакуго. Запомни: я стану самым сильным героем. А ты… — он на секунду задумался, разглядывая её, — будешь рядом. Так что привыкай. Теперь я твой лучший друг. Фуми замерла, явно не ожидая такого напора. Она осторожно подняла взгляд, быстро посмотрела на него, затем — на отца, будто искала подтверждение, что всё это безопасно. И только после этого, чуть поколебавшись, протянула руку в ответ. — Фуми Киёмидзу… — её голос был тихим, почти неуверенным. Но она не отдёрнула руку. С этого момента всё начало меняться — медленно, почти незаметно, как это всегда бывает в детстве, когда дни сливаются друг с другом, а важные вещи кажутся обычными. Фуми стала для Кацуки чем-то, чего он сам не мог до конца понять. Она не пыталась его остановить открыто, не спорила громко, как это делали другие, но каким-то образом именно её тихий голос чаще всего заставлял его замедлиться, обернуться, задуматься — пусть и на долю секунды. Она словно была якорем, который не давал ему окончательно сорваться в безрассудство, хотя сам он бы никогда этого не признал. Со временем рядом появился ещё один человек — Изуку Мидория. Полная противоположность Кацуки во всём: тихий, наблюдательный, слишком добрый для этого мира и, что самое раздражающее, — восхищённый им до такой степени, что это вызывало почти физическое отторжение. И всё же он остался. Фуми быстро нашла с ним общий язык, и вскоре они вдвоём наблюдали за Кацуки, когда тот, пользуясь отсутствием взрослых, демонстрировал свою причуду. В глазах Изуку это было искреннее восхищение, почти поклонение. В глазах Фуми — что-то мягкое, тёплое… и немного тревожное. Их обоих раздражало, что Кацуки запрещают использовать способности. Ведь он был создан для этого. Он сам так считал. Он должен был стать лучшим. Не просто героем — номером один. Причуда Фуми проявилась в день, который Кацуки запомнил слишком хорошо. Небо тогда было тяжёлым, будто давило сверху, воздух — вязким, и даже шум обычно оживлённого двора казался приглушённым. Дети не хотели выходить на улицу, чувствуя странное напряжение, но Кацуки, как всегда, отмахнулся от чужих сомнений и настоял. Он не собирался отступать из-за какой-то погоды. Когда он нашёл стеклянную бутылку, идея пришла мгновенно — эффектный взрыв, осколки, разлетающиеся во все стороны. Настоящее шоу. — Кацу-чан… может, не надо?.. — тихо сказала Фуми, стоя рядом и сжимая край своей одежды. — Пойдём домой… Он даже не повернулся. Взрыв разорвал тишину — короткий, резкий, знакомый. Но дальше произошло то, чего не должно было быть. Осколки не упали. Они замерли. Зависли в воздухе, словно время остановилось только для них, а затем начали медленно двигаться назад, соединяясь, возвращаясь в прежнюю форму, пока в руках Кацуки снова не оказалась целая бутылка. Он не сразу понял, что происходит. А когда понял — перевёл взгляд на Фуми. Она плакала. Тихо, беззвучно, будто сама не до конца осознавала, что сделала. Её тело дрожало, а на коже, у самого уголка лица, появилась тонкая трещина — почти незаметная, но пугающе неправильная, словно она была сделана не из плоти, а из хрупкого фарфора. И в этот момент Кацуки впервые почувствовал нечто, похожее на растерянность. После этого всё начало рушиться. Не сразу. Постепенно. Но неотвратимо. В школе различия между ними стали слишком заметны. У Изуку всё ещё не было причуды, и в мире, где сила значила почти всё, это делало его лёгкой мишенью. Сначала Кацуки просто поддевал его — привычно, почти автоматически, как проверку на прочность. Но со временем это стало чем-то большим. Резче. Жёстче. Потому что Изуку не отступал. И потому что Фуми не оставалась в стороне. Она защищала его. Снова и снова. Спокойно, но упрямо, вставая между ними так, словно это было естественно. Словно так и должно быть. И именно это Кацуки не мог принять. Это злило его сильнее, чем что-либо другое. В один из дней всё вышло из-под контроля. Слова, брошенные в сторону Изуку, были привычно резкими, но когда Фуми снова вмешалась, когда посмотрела на него с этим своим взглядом — не испуганным, не восхищённым, а… разочарованным, — внутри что-то оборвалось. Он сорвался. Голос сорвался на крик, слова — на оскорбления, и в какой-то момент он уже не различал, на кого именно кричит. На Изуку. На неё. На весь мир, который вдруг перестал быть таким простым и понятным. Он сказал лишнее. Гораздо больше, чем следовало. И в тот момент, когда тишина опустилась между ними, стало ясно — назад уже не вернуться.

***

С тех пор школа превратилась в поле боя, где каждый день повторял один и тот же сценарий. Кацуки продолжал давить на Изуку, будто пытаясь доказать что-то не столько ему, сколько самому себе. А Фуми… она больше не стояла рядом. И это раздражало сильнее всего. Иногда, в особенно плохие дни, он срывался и на неё — резкими словами, колкими замечаниями, будто пытаясь вернуть её внимание хоть таким способом. Но каждый раз результат был один и тот же: ещё большее расстояние. И каждый раз внутри поднималась одна и та же мысль, от которой он злился ещё сильнее. Почему она выбрала его? Почему осталась с этим бесполезным Деку… А не с ним?