Фанты Судьбы [Сборник драбблов]

             Меня зовут Каэль Дирн, и я работаю на кладбище. Не пугайтесь. Мои покойники не воняют, не разлагаются и не пытаются восстать из мёртвых − хотя последнее, учитывая специфику моей работы, было бы как минимум интересно. Мои покойники − это пророчества. Несбывшиеся, неверно истолкованные, потерявшие смысл или изначально его не имевшие. Я их каталогизирую, архивирую и, учитывая мою маленькую профессиональную слабость, сопровождаю комментариями.       Официально моя должность называется «Хранитель Архива Несбывшегося при Башне Оракулов». Неофициально − «тот чудак из подвала». Меня это устраивает. Чудак из подвала, в отличие от оракулов из башни, никому ничего не обещает за горсть золотых и потому никогда не ошибается.       Архив занимает три подземных этажа под Башней. За столетия стеллажи разрослись от пола до потолка, пронумерованные, рассортированные по эпохам, регионам и степени идиотизма. Последний критерий − мой личный вклад в систему каталогизации, которым я заслуженно горжусь. Категория А − почти сбылось; Б − частично сбылось при натянутой интерпретации; В − не сбылось; Г − принципиально не могло сбыться. После года работы я добавил ещё Д − бессмысленное. Она оказалась самой востребованной.       Наверху, в Башне, работают мои коллеги из Архива Сбывшегося. Их окружают светлые залы с просторными окнами, уличные провидцы-шарлатаны и экзальтированные просительницы – то ли из столичного борделя, то ли из свиты королевы. Отличить последних можно по цене, да и то не всегда.       Там хранят пророчества, которые якобы подтвердились. Я говорю «якобы», потому что девять из десяти их экспонатов подтвердились примерно так же, как подтверждается гороскоп: задним числом, при достаточном количестве допущений и с закрытыми от стыда глазами. Но придворные советники и волшебники платят им горы монет за «правильное» толкование. Подхалимы при дворе судьбы, что с них взять!       Мне же это безразлично. У меня есть свечи, чай, тишина и три этажа документальных свидетельств человеческой глупости. Этого достаточно, чтобы наблюдать со стороны, как здравый смысл постепенно выветривается из человеческой истории.             

*** *** ***

             Сегодня доставили новую партию. Два ящика из Южного Конклава − они чистят хранилища раз в пятьдесят лет и сбрасывают нам всё, что не оправдало ожиданий. Думаю, работы на вечер.       Я заварил дунмэйский белый − вторая заварка, первая слишком резка для вдумчивого чтения, − надел перчатки и вскрыл первый ящик. Сверху лежал свиток в кожаном тубусе с печатью Конклава, датированный триста двенадцатым годом Второй Эпохи. Развернул.       «Когда великий крест явится на небесах, король Запада падёт, и тьма поглотит земли его».       О, Нострадамий, мой старый друг! И по совместительству − любимый поставщик материалов для категории Д. Нострадамий из Кельвара − для тех короткоживущих, кто не имел удовольствия быть лично с ним знаком − бывший придворный прорицатель при дворе Священного Союза. Прославился тем, что за сорок лет карьеры выдал более шестисот пророчеств, из которых не сбылось ни одно.       Статистически это даже впечатляет − случайный набор слов дал бы лучший результат. Нострадамий же обладал уникальным антиталантом: всё, что он предсказывал, происходило ровно наоборот. Некоторые историки полагают, что военачальники тайно использовали его пророчества как разведданные − читали их, инвертировали и действовали соответственно.       Что касается «великого креста на небесах» − это перекрёстные траектории комет Альваро и Кеннис. Явление происходит раз в сорок семь лет и зафиксировано четырежды за период после написания пророчества. Короли Запада за это время сменили восемь династий. Ни один не «пал» в каком-либо драматическом смысле: трое отреклись, двое скончались от подагры, один от скуки, один пережил всех и умер в глубокой старости в окружении внуков.       Восьмой жив до сих пор и, судя по отчётам, пребывает в добром здравии, несмотря на почётный плен. Тьма земли его тоже не поглотила. Земли его поглотил сосед, что, конечно, обидно, но не имеет отношения к небесным крестам.       Классификация: Д. Комментарий: Нострадамий. Этим всё сказано.       Следующий свиток. Без тубуса, просто перевязан бечёвкой. Анонимный, но по стилю − из цикла так называемых Пророчеств Избранного.       «Дитя, рождённое в седьмой день седьмого месяца при седьмой луне, сразит Тёмного Владыку и принесёт эру света».       Бездна милосердная, снова семёрки! Почему всегда семёрки? Не четвёрки, чьё произношение на эльфийском созвучно «смерти»; ни любимое число тёмного Властелина – тринадцать; ни хотя бы восьмёрки, чей символ, положенный набок, символизирует бесконечность в алхимии. Семёрки. Лжепророки одержимы этим числом, как крысы − зерном.       Архивная служба Конклава, к их чести, провела добросовестную проверку. За двести лет, прошедших со дня написания, в седьмой день седьмого месяца при совпадении с седьмой луной родились сто сорок семь младенцев. Ни один из этих детей не сразил ни одного Тёмного Владыки. Двадцать три стали торговцами, сто четырнадцать − фермерами, девять − жрецами, один − налоговым инспектором. Последнее, по мнению некоторых несчастных, куда хуже любого Тёмного Владыки, но это дискуссионный вопрос.       Что касается самого Тёмного Владыки − его так и не нашли. Возможно, он ждёт, когда кто-нибудь напишет более точное пророчество.       Классификация: Д. Комментарий: стандартный "избранный". Если бы пророчества исполнялись пропорционально уверенности их авторов, этот свиток давно бы спас мир. Дважды.       Дальше меня ждал пергамент, хорошей выделки, с восковой печатью Ордена Смотрящих. Серьёзная организация была − пока не перешла дорогу Торговому Союзу вольных городов.       «Когда луна обагрится кровью, а земля разверзнет чрево своё, мёртвые восстанут, и живые позавидуют мёртвым».       «Луна обагрится кровью» − это красное лунное затмение, когда наша планета отбрасывает тень на луну. Происходит регулярно. «Земля разверзнет чрево» − это землетрясение. Тоже, увы, регулярно. Оба явления случались одновременно как минимум дважды за прошлый век. Мёртвые не восстали. Живые, впрочем, мёртвым позавидовали − но исключительно из-за экономического кризиса, последовавшего из-за землетрясений. Точность формулировки, таким образом, составляет примерно четверть, что для Ордена Смотрящих − рекорд.       Классификация: В, с тенденцией к Д. Комментарий: мёртвые пока не восстали. Живые терпят.       Ещё один. Этот мне нравится − обожаю этот подвид.       «Герой, несущий пламенный клинок, пройдёт сквозь непроглядную тьму и вернёт свет, украденный у мира».       Я каталогизировал сто двенадцать вариаций этого пророчества. Сто двенадцать! Они отличаются друг от друга ровно так же, как детские рисунки на заданную тему: никакой оригинальности при одинаковой бездарности. Меняется лишь степень пафоса и количество прилагательных. «Пламенный», «сияющий», «неугасимый», «благословенный», «выкованный в сердце звезды» − однажды мне попалось «зелёный», что хотя бы свидетельствовало о наличии фантазии у автора.       Ни один герой с огненным, пламенным или зелёным клинком так и не явился. Зато явилось четыре самозванца, трое из которых были арестованы за бродяжничество, а четвёртый поджёг собственный меч, пропитав его маслом, из-за чего случайно спалил рыночную площадь в Креннмоуре. Ущерб составил шестьсот золотых, судебное разбирательство длилось два года. Свет миру он не вернул, но работу плотникам обеспечил.       Классификация: Д. Комментарий: сто тринадцатая вариация. Терпение моё не бесконечно – хотя бы перевирали оригинально! Никакого уважения к читателям.       Последний из этой стопки. Маленький, на дешёвом пергаменте, написан торопливым почерком.       «Избранный, несущий на себе печать, заключит договор со смертью, и смерть отступит».       Печать. Это, как я выяснил за годы работы, в девяноста процентах случаев означает родимое пятно. Реже − шрам, ожог, татуировку или экзему. «Договор со смертью» − это, строго говоря, жизнь. Каждый из нас рождается с негласным договором: ты существуешь, но не навсегда. Условия не обсуждаются. Таким образом, всякое существо, имеющее родимое пятно и при этом живое, формально подходит под описание. Поздравляю − мы все избранные. Можно расходиться.       Классификация: Д. Комментарий: пророчество настолько универсально, что не значит решительно ничего.             

*** *** ***

            Я потянулся и отпил чаю, наслаждаясь вкусом – не любить дунмэйский белый могут только варвары. В ящике оставался один предмет. Я едва не пропустил его − он лежал на самом дне, завёрнутый в обыкновенную тряпку. Тёмную, маслянистую, неприятную на ощупь. Я брезгливо потянул за край ткани, надеясь, что не сильно испачкаю перчатки.       Свиток внутри выглядел старым. Я бы даже сказал не просто старым – древним. На нём не было ни печати, ни даты, ни подписи. Отсутствовали и регистрационный номер Конклава со штампом нашего Архива. Вопиющая расхлябанность!       Я скривил рот в раздражённой усмешке. Мои предшественники не перестают поражать: сунуть незарегистрированный свиток в общий ящик, не озаботившись даже базовой классификацией! Если бы некомпетентность была пророчеством, она бы сбывалась каждый день.       Развернул. Почерк был странный − не похожий ни на один из привычных мне каллиграфических стилей Нострадамия и его подражателей. Буквы стояли неровно, с разным нажимом, словно писавший торопился или писал левой рукой, будучи правшой.       «Мир погибнет, когда хранитель прочтёт это».       Я перечитал. Потом перечитал ещё раз. Потом рассмеялся.       Ну разумеется. Разумеется! Парадокс самореференции − пророчество, которое ссылается на собственное прочтение. Это даже не категория Д − это ниже, это подвал под моим подвалом. Это самое бесхитростное, самое жалкое пророчество из всех, что я встречал за двадцать три года работы. Автор даже не удосужился добавить семёрок.       Я потянулся за журналом и записал:       «Свиток без номера. Автор неизвестен. Дата неизвестна. Содержание: графоманский самоописывающийся парадокс. Классификация: Д − бессмысленное. Комментарий хранителя: самое ленивое пророчество в истории Архива. Даже для лжепророка − позорно. Рекомендация: в топку на розжиг дров».       Закрыл папку. Отложил перо. Взял чашку, с сожалением констатируя, что чай уже остыл. Похрустел, разминая затекшие пальцы, и поискал взглядом напольные часы в глубине хранилища, чтобы сориентироваться сколько осталось до конца рабочего дня.             

*** *** ***

            Часы показывали без пяти двенадцать, но секундная стрелка зависла на месте и подрагивала, будто в агонии. В архиве было тихо. Слишком тихо. Обычная тишина в подземелье Башни Оракулов всегда сопровождается фоновым гулом – капает вода, сверху доносится топот ног десятков клерков, где-то Мишель (мой крыс, которого я прикормил) жуёт очередное понравившееся ему пророчество. Сейчас казалось, что тишина приобрела объём и вес.       Я поставил чашку на стол, раздраженно взял подсвечник с горящей свечой и пошел к часам. Как же не вовремя они сломались – какая-нибудь впечатлительная личность увидела бы в этом мистический знак! Но всё равно мысли возвращались к последнему пророчеству. Никакого пафоса, никаких семёрок, никакого «пламенного клинка» и «непроглядной тьмы». Просто − мир погибнет, когда хранитель прочтёт это. Хранитель. Не «избранный», не «герой», не «рождённый в седьмой день». Хранитель.       Хранитель Архива Несбывшегося – официальное название должности, которую я занимаю. Единственное слово, которое относится ко мне лично, конкретно и безошибочно. Сколько хранителей было до меня? Шестеро. Ни один из них этого свитка не видел − на нём нет ни одной пометки, ни единого следа обработки. Я оказался первым.       Пророчество не говорило «когда хранитель произнесёт это вслух». Не говорило «когда хранитель активирует ритуал» или «когда хранитель совершит обряд». Оно говорило: «прочтёт». И я прочёл его. Трижды. Потому что рассмеялся и захотел убедиться, что правильно понял эту чушь.       Я остановился перед часами, рассматривая треснувшее стекло. Глубоко вдохнул и выдохнул, успокаивая разыгравшееся воображение. Повертел головой. Свеча горела ровно. Пыль висела в воздухе. Ни звука. Ни сверху, из Башни, ни снизу, из глубин Архива. Но мир, насколько я мог судить из своего подвала, не погиб. Стены стояли. Потолок не рухнул. Воздух не пах серой, гарью, концом времён.       Я отсчитал шестьдесят ударов сердца и выдохнул. Ну разумеется − ничего не произошло. Потому что пророчества не сбываются. В этом весь смысл моей работы! Вероятность того, что именно этот безымянный клочок пергамента, рассыпающийся от старости, окажется единственным исключением из тысячелетней статистики бессмысленности, составляет... Ну, я не математик, но почти ноль.       Каэль, сказал я себе, ты работаешь здесь двадцать три года. Ты разобрал тысячи свитков. Ни одно пророчество не сбылось. Ни одно. В этом весь смысл твоей работы − ты сортируешь отходы чужой извращённой фантазии. Ты занимаешься этим каждый день, восемь часов в сутки, с перерывом на чай. Ты видел пророчества о конце света, о пришествии богов, о восстании мёртвых, о падении луны, о рождении спасителей, о гибели тиранов, о возвращении драконов. Они все так и остались кляксой на бумаге. Ты − мусорщик несбывшегося. Успокойся.       Свечи погасли одновременно на всём этаже. Обычно они дают ровный свет: яркий, спокойный, без единого колебания, ведь воздух здесь неподвижен − ни сквозняков, ни ветра. Поэтому я всегда предпочитал их лампам. Но сейчас их пламя неспешно сошло на нет. Не дрогнуло, не качнулось от ветра, не затрепетало. Оно просто стало медленно истончаться. Как будто кто-то невидимый нежно сжимал его двумя пальцами. Всё уже и уже − пока не потухло.       Я смотрел на свою свечу – она тоже умерла. Не мигнув, не оплавившись. Фитиль был цел − воска оставалось ещё на четыре часа, я всегда слежу за этим. Свеча просто перестала гореть. Как будто кто-то решил, что хватит.       И наступила темнота. Абсолютная и непроглядная − такая, какой не бывает наверху, где всегда есть хотя бы звёзды. Здесь звёзд не было. Возможно, не было уже ничего.       Я потянулся к кресалу. Руки почти не дрожали.       Почти.