Чужая тень

***

1. Agnes Obel — Familiar

2. AURORA — Running With The Wolves

3. Eivør — Falling Free

Вечеринка в честь закрытия квартала удалась. Гостиная в доме Лалисы была забита людьми до отказа — коллеги, друзья, знакомые знакомых, которых никто не помнил, но все приветствовали как родных. Воздух дрожал от смеха, звона бокалов и басов, которые выбивали ритм прямо в грудную клетку. Кто-то уже танцевал на журнальном столике, несмотря на возмущенные крики хозяйки, кто-то перекрикивался через всю комнату, кто-то целовался в углу, не обращая внимания на окружающих. Ким Дженни стояла у окна с бокалом вина, который не пила уже полчаса. Она наблюдала. Это было ее привычкой — наблюдать. Контролировать пространство, видеть всех, понимать, кто где находится, кто с кем говорит, кто слишком близко подходит к границам дозволенного. За двадцать девять лет жизни она научилась держать все под контролем. Работу. Дом. Эмоции. Кроме одного. Особенно одной конкретной границы, которую она переступала снова и снова вот уже два года. Чеён смеялась в компании Лалисы и Джису. Она стояла в центре комнаты, в кругу света от люстры, и смеялась — запрокинув голову назад, открыто, беззаботно. Светлые волосы рассыпались по плечам водопадом, губы растянулись в улыбке, которая делала ее лицо почти неприлично красивым. На ней было простое черное платье — ничего особенного, но на Чеён оно сидело так, что половина присутствующих мужчин и женщин то и дело оборачивались. Дженни смотрела на эти губы. На то, как они двигаются, когда Чеён говорит. На то, как блестит помада. На то, как Чеён облизывает их, когда слушает Лалису. На то, как прикусывает, когда Джису говорит что-то смешное. И чувствовала, как внутри поднимается волна. Теплая. Опасная. Требующая выхода. Она знала это чувство. Оно приходило всегда, когда Чеён была рядом и когда Дженни не могла к ней прикоснуться. Оно селилось где-то в солнечном сплетении, жгло, давило, не давало дышать. – Ты чего в углу? – Лалиса возникла рядом неожиданно, будто материализовалась из воздуха. – Скучно? Дженни вздрогнула. Повернулась к подруге. – Отдыхаю. – От чего? Ты весь вечер стоишь тут как статуя. Даже не пьешь. Лалиса кивнула на полный бокал в руке Дженни. – Пью медленно. – Ага. А я танцую медленно, когда никто не видит. Дженни пожала плечами. Лалиса проследила за ее взглядом — через комнату, туда, где Чеён все еще смеялась с Джису. И ухмыльнулась. – А, понятно. – Ничего тебе не понятно. – Конечно. Я вообще тупая. Ничего не вижу, не замечаю, не понимаю, почему ты смотришь на Чеён уже полтора часа не отрываясь. Дженни сжала бокал так, что побелели костяшки. – Лалиса… – Молчу-молчу. Но ты бы видела свое лицо. Лалиса хлопнула ее по плечу — дружески, но весомо — и ушла в толпу, оставив после себя запах духов и смутное чувство, что ее раскусили. Окончательно и бесповоротно. Дженни снова посмотрела на Чеён. Та больше не смеялась. Смотрела в ответ. Через всю комнату, через толпу людей, через громкую музыку — взгляд упал прямо в зрачки, и мир сузился до этого контакта. Дженни видела только глаза Чеён — светлые, теплые, с темным расширенным зрачком. Видела, как дрогнули ее губы. Как она облизнула их — нервно, быстро. Две секунды. Три. Четыре. Потом Чеён отвела глаза первой. Поправила волосы — жест, который Дженни знала наизусть. Сказала что-то Джису, улыбнулась — дежурно, для окружающих — и направилась в сторону коридора, ведущего к спальням. Походка у нее была ровной. Спокойной. Никто бы не заметил ничего особенного. Дженни заметила. Она допила вино залпом — терпкое, холодное, обжигающее горло. Поставила бокал на подоконник. Подождала двадцать секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы не вызывать подозрений у тех, кто мог случайно заметить. Двадцать секунд, которые длились вечность. И пошла за ней. Коридор был длинным, полутемным, с дверями направо и налево. Свет горел только в начале — дальше начинался сумрак, который создавали ночники, встроенные в плинтусы. Где-то в конце работала ванная — слышался шум воды и чей-то приглушенный смех. Из-за одной двери доносились ритмичные звуки — кто-то уже нашел уединение, и Дженни мысленно поблагодарила их за то, что они создают шумовой фон. Она шла медленно, считая шаги. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Пятая дверь слева была приоткрыта. Дженни остановилась. Прислушалась. Изнутри не доносилось ни звука — только тишина, густая, плотная, ожидающая. Она толкнула дверь. Комната оказалась спальней для гостей — небольшая, но уютная. Широкая кровать с белым покрывалом, комод с зеркалом, небольшой шкаф. Шторы были задернуты, но уличный свет от фонарей просачивался сквозь ткань, наполняя пространство мягким полумраком, в котором предметы теряли четкость, превращались в тени и обещания. Чеён стояла у окна, спиной к двери. Лунный свет падал на ее плечи, высвечивал светлые волосы, делал их почти серебряными. Платье обтягивало фигуру — Дженни видела каждый изгиб, каждую линию. Видела, как вздымаются лопатки от дыхания. Чеён не обернулась на звук шагов. Просто ждала. Дженни закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в этой тишине. – Долго ты, – сказала Чеён. Голос ровный, спокойный. Но Дженни знала ее два года. Знала, как дрожит этот голос, когда Чеён волнуется. Знала каждую его интонацию, каждую паузу, каждый выдох. – Лалиса поймала у окна, – ответила Дженни. – Пришлось отбрехиваться. – Поверила? – Вряд ли. Она не дура. Чеён усмехнулась. Все еще не оборачиваясь. – Лалиса? Дура? Скорее море высохнет. – Вот и я о том же. Пауза. Чеён повернулась. В полумраке комнаты ее лицо казалось выточенным из светлого камня — гладким, теплым, невозможным. Блондинистые волосы обрамляли овал, губы были чуть прикушены — привычка, которая появлялась у Чеён в моменты напряжения. Глаза блестели — от уличного света, от слез, от чего-то, чему Дженни не могла подобрать названия. – Два года, – сказала Чеён тихо. – Два года мы это делаем. – Я умею считать. – И ни разу не прокололись. – Пока. Чеён усмехнулась. Сделала шаг вперед. Еще один. Остановилась в сантиметре от Дженни, глядя снизу вверх — Чеён была выше, но сейчас, в туфлях без каблуков, разница почти стерлась, и это было непривычно, интимно, правильно. – Устала, – выдохнула Чеён. – Устала улыбаться при всех и ждать, когда они отвернутся. – Я знаю. – Знаешь? Дженни подняла руку. Медленно. Очень медленно. Давая Чеён время отстраниться, сказать «нет», остановить это безумие, которое длилось уже два года. Чеён не отстранялась. Пальцы коснулись щеки — горячей, чуть влажной от духоты вечеринки, от напряжения, от всего сразу. Кожа под пальцами дрожала — мелко, едва заметно. Или это у Дженни дрожали руки? – Знаю, – повторила Дженни. Чеён закрыла глаза. Прижалась щекой к ладони — доверчиво, беззащитно, как делала только здесь, в этих коротких украденных моментах. – Я хочу, чтобы никто не знал, – шепнула она. – Но иногда я хочу закричать. Чтобы все слышали. – Что именно? – Что ты моя. Тишина. Где-то за стеной продолжала греметь музыка — глухие басы, от которых вибрировал пол. Где-то смеялись, танцевали, жили своей жизнью. А здесь, в маленькой спальне, время остановилось. Дженни наклонилась. Медленно, бесконечно медленно, приближаясь к губам Чеён. Чувствовала ее дыхание — частое, сбивчивое, горячее. Пахло от Чеён вином, мятой и чем-то родным, домашним, что Дженни не могла определить словами. – Твоя, – выдохнула она в миллиметре от губ. – Только твоя. Поцелуй был легким. Пробующим. Губы к губам — сухо, осторожно, будто они оба боялись, что кто-то войдет. Будто все еще не верили, что имеют на это право. Два года прошло, а страх не отпускал. Потом Чеён выдохнула — длинно, прерывисто, всем телом — и поцелуй стал влажным. Глубже. Настойчивее. Дженни ответила. Рука на затылке — пальцы в волосах, гладких, зализанных у лица и собранных в низкий хвост. Дженни чувствовала, как распускаются пряди под ее пальцами, как рассыпаются по плечам. Этот контраст — жесткая укладка и мягкость губ, контроль и потеря контроля — сводил с ума. Чеён целовала жадно. Кусала губы, втягивала язык, дышала рвано, будто боялась, что кислород кончится раньше, чем она насытится. Руки вцепились в плечи Дженни, прижимая ближе, будто хотела растворить в себе, сделать частью своего тела. – Я скучала, – выдохнула она в перерыве между поцелуями. – Безумно. – Три дня всего прошло. – Много. Дженни улыбнулась в ее губы. – Я тоже. Они целовались, не в силах оторваться. Руки блуждали по телам — по спинам, по талиям, по бедрам. Ткань одежды мешала, раздражала, хотелось содрать ее, отбросить, остаться кожей к коже. Дженни чувствовала жар тела Чеён даже сквозь платье, чувствовала, как бьется ее сердце — часто, бешено, в унисон с ее собственным. – Дженни, – выдохнула Чеён. – Что? – Я хочу тебя. Сейчас. – Здесь? – Здесь. Дженни оглянулась. Комната была маленькой, но кровать манила белым покрывалом, таким чистым и нетронутым в этом полумраке. – А если кто-то войдет? – Не войдет. – Уверена? Чеён улыбнулась — хитро, довольно, с той кошачьей грацией, которая появлялась у нее только в самые интимные моменты. – Я закрыла дверь изнутри, пока ждала тебя. – Умная. – Я знаю. Дженни рассмеялась — тихо, чтобы не привлекать внимания. Подхватила Чеён под бедра, приподняла — та обхватила ногами ее талию, вцепилась в плечи, прижимаясь всем телом. – Тяжелая? – спросила Чеён, глядя сверху вниз. – Идеальная. Дженни опустила Чеён на кровать. Мягко, осторожно, будто та могла разбиться. Нависла сверху, глядя в глаза. В полумраке спальни зрачки Чеён расширились, поглощая радужку, делая глаза черными, бездонными, засасывающими. Дышала она часто, грудь вздымалась под тонкой тканью платья. – Красивая, – выдохнула Дженни. – Ты красивее. – Спорить будем потом. Она наклонилась. Поцеловала в шею — туда, где билась жилка, бешено, неровно. Чеён выгнулась, запрокинула голову, открывая доступ, доверяя самое уязвимое место. – Здесь? – спросила Дженни, целуя ключицу. – Да… – А здесь? Губы сместились ниже, к началу груди, туда, где ткань платья начинала натягиваться. – И там… Дженни расстегнула пуговицу на платье. Одну. Вторую. Третью. Пальцы дрожали — она ненавидела эту дрожь, но не могла ее остановить. Слишком много адреналина, слишком много напряжения, слишком много Чеён вокруг — ее запах, ее тепло, ее дыхание. Ткань разошлась, открывая кружево. Черное. Тонкое. Почти прозрачное. Бюстгальтер был отдельным произведением искусства — кружево, собранное в сложный узор, едва прикрывало грудь. Соски просвечивали сквозь ткань — темные, набухшие. Трусики — в тон. Высокая талия, широкий пояс кружева, переходящий в почти невесомую ткань. Дженни замерла. – Ты… – выдохнула она. – Нравится? – Ты издеваешься? – Нет. Я хотела, чтобы сегодня было особенным. Дженни смотрела на нее и не могла надышаться. Чеён лежала перед ней в одном кружеве, и лунный свет делал ее кожу фарфоровой, почти светящейся. – Особенным, – повторила Дженни. – Да. Вместо ответа Дженни наклонилась и поцеловала кружево там, где под ним угадывался сосок. Чеён застонала. Коротко, сдавленно, зажимая звук в горле привычным жестом. – Не надо, – Дженни убрала ее руку. – Я хочу слышать. – А если… – Никто не услышит. Музыка громкая. Стены толстые. И даже если услышат — мне все равно. Чеён посмотрела на нее удивленно. – Правда? – Сейчас — да. Дженни провела языком по кружеву — влажному, потому что ткань касалась губ, а губы касались соска. Чеён дернулась, вцепилась в покрывало. – Дженни… – Что? – Еще. Дженни подчинилась. Она целовала кружево везде. Там, где под ним угадывалась грудь — тяжелая, теплая, с сосками, которые затвердели так, что проступали сквозь ткань. Там, где ребра переходили в живот — плоский, гладкий, вздрагивающий от каждого касания. Там, где кружево трусов начиналось на талии — широкий пояс, который хотелось отодвинуть зубами. Ткань пахла Чеён. Сладко, остро, невыносимо. Этот запах заполнял легкие, кружил голову, толкал дальше, ниже, туда, где кружево темнело от влаги. – Какая ты мокрая, – выдохнула Дженни, касаясь губами влажной ткани. – Ты заводишь меня. – Я еще не начинала. – Начинай. Дженни стянула кружево. Медленно, очень медленно, открывая кожу — бедра, низ живота, то самое место, где было горячее всего. Ткань скользнула по ногам, упала на покрывало. Чеён всхлипнула, когда воздух коснулся влажной плоти. – Холодно? – спросила Дженни. – Горячо. Очень горячо. Дженни опустилась ниже. Она легла между раздвинутых ног Чеён, глядя на нее снизу вверх. Чеён смотрела в ответ — темно, жадно, не скрывая желания. Руки ее гладили собственное тело — грудь, живот, бедра, — и это зрелище было почти невыносимым. – Можно? – спросила Дженни. – Давно можно. Первый поцелуй — во внутреннюю сторону бедра. Кожа там была нежной, тонкой, горячей. Дженни чувствовала, как дрожит Чеён под губами, как напрягаются мышцы, как сбивается дыхание. Второй поцелуй — выше. Почти у самого центра. Третий — туда, где пульсировала самая суть. Вкус был ошеломляющим. Соленый, сладкий, живой — вкус Чеён, ее настоящей, без одежды, без защиты, без границ. Дженни зажмурилась, вбирая его в себя, впитывая каждой клеткой. Язык скользнул сам. Нашел клитор — набухший, требующий, пульсирующий под языком. Обвел вокруг, медленно, дразня. Чеён застонала. Громко, открыто, забыв про осторожность. – Да, – выдохнула она. – Еще. Дженни работала языком. Медленно, глубоко, ритмично. Пальцы раздвинули складки шире, открывая доступ, давая языку проникнуть туда, где было горячее всего. Чеён текла у нее на языке — обильно, сладко, отчаянно. – Пальцы, – выдохнула Чеён. – Добавь пальцы. Дженни подчинилась. Один палец вошел легко — скользко, горячо, тесно. Чеён вскрикнула — не от боли, от полноты. От того, как идеально заполнял палец пустоту внутри. – Еще, – попросила Чеён. – Один еще. Второй палец — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Чеён выгнулась, застонала громче. Ритм нашелся сам. Язык и пальцы в унисон, внутрь и снаружи, глубоко и дразняще. Дженни чувствовала, как нарастает напряжение в теле Чеён, как сжимаются мышцы вокруг пальцев, как сбивается дыхание. – Не останавливайся, – выдохнула Чеён. – Пожалуйста, не останавливайся. Дженни не останавливалась. Она пила Чеён. Языком, губами, пальцами. Каждое движение рождало новый стон, новую дрожь, новый всхлип. Кровать скрипела в ритм с дыханием Чеён, лунный свет заливал их тела, мир сузился до одного-единственного вкуса. – Я сейчас, – выдохнула Чеён. – Дженни, я сейчас… – Давай. Оргазм накрыл волной. Горячей, долгой, вымывающей все мысли. Чеён кричала — громко, открыто, вцепившись в волосы Дженни. Тело выгнулось дугой, застыло на секунду — и обмякло. Дженни не останавливалась, пока не стихли последние судороги. Потом поднялась. Легла рядом, прижала Чеён к себе. Тишина. Только дыхание двоих. Только стук сердец. Только музыка где-то далеко, за стеной, в другой жизни. Чеён дрожала. Крупно, не переставая. Дженни гладила ее по спине, по волосам, по плечу, шептала что-то бессмысленное и нежное. – Ты как? – спросила она. – Хорошо. Очень хорошо. – Правда? Чеён повернула голову. Посмотрела в глаза. В полумраке ее зрачки все еще были расширены, губы припухли, щеки горели. – Правда. А ты? Дженни молчала. Она смотрела в потолок, где плясали тени от уличных фонарей, и думала о том, что два года — это много. Два года украденных моментов, коротких встреч, вечного страха. – Я думаю о том же, – сказала она наконец. – О чем? – О том, как долго мы еще сможем прятаться. Чеён замерла. – Ты хочешь перестать? – Я хочу перестать бояться. Тишина стала тяжелой. – Это опасно, – сказала Чеён. – Я знаю. – Нас не поймут. – Знаю. – Мы можем все потерять. Друзей. Работу. Привычную жизнь. – Знаю. Чеён приподнялась на локте. Посмотрела сверху вниз. – И ты все равно хочешь? Дженни смотрела в ее глаза — светлые, теплые, испуганные. Видела в них надежду и страх, желание и сомнение. – Я хочу тебя, – сказала она. – Не в тайне. Просто тебя. Каждое утро просыпаться и видеть твое лицо. Не бояться, что кто-то заметит, как я на тебя смотрю. Держать за руку при всех. Чеён молчала долго. Так долго, что Дженни начала жалеть о сказанном. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, внутри все сжалось в тугой узел. – Тогда давай, – сказала Чеён. – Что? – Давай перестанем бояться. Не сегодня. Не завтра. Но начнем. Дженни улыбнулась. Широко, открыто, как не улыбалась давно. – Договорились. Она притянула Чеён ближе. Поцеловала в макушку — пахло волосами, духами, потом, жизнью. Они лежали в тишине, и время текло иначе. – Нам пора возвращаться, – сказала Чеён через вечность. – Знаю. – Еще пять минут. – Хорошо. – Дженни? – М-м-м? – Спасибо. – За что? – За то, что не боишься признаться. Даже если только здесь. Дженни поцеловала ее снова. – Иди сюда, – сказала она. – Еще пять минут. Они лежали, прижавшись друг к другу, и мир за дверью перестал существовать.

***

Они вернулись в гостиную порознь. С разницей в десять минут. Разными маршрутами. Разными улыбками. Дженни первой. Она вышла из коридора, поправила волосы — пришлось заново собирать хвост, пальцы все еще дрожали — и направилась к бару. Взяла новый бокал вина. Подошла к окну. Встала, как ни в чем не бывало. Сердце колотилось где-то в ушах. Через десять минут появилась Чеён. Она вошла со стороны ванной — умница, сделала крюк, чтобы никто не связал их уход. Поправила платье, волосы, улыбнулась Лалисе, что-то сказала — легко, естественно, будто и не было ничего. Никто не заметил. Кроме Джису. Джису стояла у стены с бокалом в руке и смотрела на них через всю комнату. Переводила взгляд с Дженни на Чеён и обратно. В глазах читалось что-то — не осуждение, не любопытство. Понимание. Дженни почувствовала, как холодеет внутри. Джису допила вино, поставила бокал на подоконник и направилась к ней. – Хорошая вечеринка, – сказала она, вставая рядом. – Ага. – Особенно вторая половина. Дженни замерла. Медленно повернула голову. – О чем ты? Джису улыбнулась. Тепло, без злости. – Дженни. Я знаю тебя два года. Я знаю Чеён пять лет. Вы думаете, я не вижу, как вы смотрите друг на друга? Тишина. Дженни не могла вымолвить ни слова. Воздух кончился, мысли разбежались, сердце провалилось куда-то в живот. – Я никому не скажу, – добавила Джису. – Просто… знай, что вы не одни. Дженни смотрела на нее и чувствовала, как комок подкатывает к горлу. Глаза защипало — от вина, от усталости, от всего сразу. – Спасибо, – сказала она. Голос сел, осип, стал чужим. – Не за что. Джису хлопнула ее по плечу — дружески, тепло — и ушла в толпу. Дженни снова посмотрела на Чеён. Та разговаривала с Лалисой, смеялась, запрокидывала голову. Светлые волосы рассыпались по плечам, губы растянулись в улыбке. И в этом смехе, в этом свете, в этом тепле — Дженни вдруг поняла, что все будет хорошо. Что бы ни случилось. Чеён поймала ее взгляд через всю комнату. Улыбнулась — по-особенному, только для Дженни. И Дженни улыбнулась в ответ. Впервые за два года — открыто, не прячась.

***