ты же тоже

яркий свет экрана озаряет тёмную комнату, электричество пощипывает воздух, ноутбук чуть шуршит, пытаясь остудиться. на котацу — холодная соба, почти опустошённая банка энергетика (да, он чувствует себя загадочным подростком с мешками для картошки под глазами), разложенные очки и телефон с тихо мурлыкающим сумасшедшим подкастом о теориях заговора. его успокаивало — на задний фон ложилось гладко. мужчина откидывается на спинку стула и лениво потягивается, выпрямляя руки над головой. подносит кисти к лицу и потирает уставшие веки. голова гудит и давит, перегруженная работой и сенсорным давлением. а когда вспоминаются последние события личной жизни, начинает неиронично хотеться вновь разрыдаться взахлёб, словно гадкий маленький ребёнок. от этих мыслей не то чтобы отвлекает, но на секунду забирает к себе внимание пришедшее на телефон уведомление.

"приезжай"

ясно. дерзко. (а ещё, шото знает, — отчаянно.) безжизненно тускнеющие глаза пробегают по привычно короткому тексту смс-ки. грудь поднимается при шумном вздохе и ровно опускается обратно. шото собирается было отправить вялый ответ, но грубоватый собеседник его опережает, присылая новое сообщение.

"без трусиков"

(с надеждой, что они ещё могут спастись.) у тодороки чуть приоткрываются губы, чтобы тут же вновь сжаться в плотную полоску, а затем попасть внутренней стороной кожи под хватку зубов. он закусывает её в ужасе от осознания, что сдохшие бабочки шевельнулись в желудке от этого убогого флирта-приказа. предсмертные судороги — ни больше ни меньше. так похабно, что даже неприятно. пальцы скорее берутся печатать текст.

"много работы. не жди."

только ответ и вовсе не заставляет себя долго ждать.

"ну, тогда жди ты."

и эта точка в конце, что бакуго отправлял крайне редко, не внушает ничего, ничегошеньки хорошего. у кацуки плохое, выражаясь мягко, настроение, и это значит лишь то, что, как он захотел — так теперь и будет. и никому, а тем более шото, это решение не поменять. потому он, отбрасывая телефон обратно на котацу и вслушиваясь в очередную чепуху, доносящуюся из подкаста, поднимается на ноги и стягивает с себя домашние мягкие штаны вместе с бельём, а потом натягивает обратно уже без трусов. он не хочет выслушивать ругань — бакуго придёт и примется ворчать, почему тот остался в трусах. ну, конечно, у него в любом случае найдутся и любые иные причины для ворчания, но добавлять лишнюю к ним шото совсем не желает. и потому покорно исполняет эту нелепую просьбу. словно у него есть выбор: всё равно с него стянут каждый лоскут — и дай боже не полезут под кожу. возвращаясь к работе, он вновь отвлекается от всего, что с ним происходит. всё-таки работа — отличный катализатор дурных событий в жизни. и, засидевшись над скучными, пресными задачами, он совсем не замечает отворяющейся в гэнкане двери. кацуки проходит внутрь, снимая обувь, вешая на крючок куртку и кивая головой в знак приветствия. только вот он совсем не выглядит приветливым. под сурово-уставшими глазами залежи сугробов-синяков, на щеке красуется свежая ссадина от прямого удара кулаком по красивому лицу, тонкие губы тоже плачевно разбиты. шото молчаливо следит за его фигурой, так же бессловесно держащей путь к его барным шкафам. — это поразительно. — а? что я уже знаю, где и какое ты хранишь бухло? — твоя наглость. она прогрессирует. закатывающиеся глаза не спасают положение: бакуго шумно ставит две бутылки на котацу, звеняще сталкивая друг с дружкой. отходит за открывашкой, стаканами и льдом из морозилки. и приземляется рядом с парнем. — а ты стал чаще бухтеть, — открывая бутылку, вкидывает он в ответ. — может, ты проклят, — опасливо проговаривает шото, недоверчиво отползая чуть в сторону, намекая на то, что все его изменения в худшую сторону — из-за кацуки. пальцы торопливо скачут по клавиатуре, всё ещё бесполезно надеясь избежать своей будущей участи. — ха! — кацуки вскрикивает параллельно отщёлкнувшейся крышке, да так голосисто, что тодороки корчится в лице, медлительно вздыхая. — да я, блять, действительно проклят! иначе этот пиздец и не объяснишь. — мгм, — разбавляет возникшую тишину мычанием шото. не то чтобы ему было интересно. спросить из вежливости? они ведь уже не чужие друг другу люди. но оттого и вежливость казалась теперь излишней, приторной, зыбкой... бакуго поочерёдно наливает ром и тоник в стаканы. закидывает небрежно кубики льда, снова запамятовав о том, что лучше это делать в обратном порядке, и оттого брызгает каплями самодельного коктейля на стол. шото не наблюдает за этим, но слышит, знает: он привык к этому всему. кацуки всегда приносит в его дом одно и то же. приходит с одним и тем же. ради одного и того же. — слушай, у меня правда завал, — произносит тодороки в негодовании, когда его за челюсть поворачивают к себе. — баку... он, как и всегда, не успевает договорить. кацуки притягивает его ближе, плотно прижимаясь губами. раскрывает шото языком, и тот неподатливо, но всё же распахивает рот, чтобы почувствовать, как его за челюсть отклоняют назад и выливают в него пряную жидкость через чужой рот. один небольшой глоток, что они поделили на двоих, но тодороки хватает, чтобы слегка обжечь горло. голова чуть накреняется в пространстве комнаты, он прикрывает глаза от слабо коснувшегося кожи удовольствия. то ли от капли алкоголя, то ли от искусных поцелуев бакуго он постепенно начинает расслабляться. начинает забывать о работе, об обязанностях, о неудавшемся и несостоявшемся. начинает хотеть раствориться в исходящем от чужой бледноватой кожи тепле, потеряться в крепких, шероховатых руках, лёгших на бока и жадно сжавших талию. просто забыться в этом сладком дерьме, происходящим между ними, в приторной горечи алкоголя и солоноватой меди от запёкшейся и вновь потёкшей крови с чужой губы. — ещё, — просит он спокойным голосом, отрываясь от поцелуя, и кацуки лениво хмыкает, слегка отстраняясь и загребая в руку всю бутылку, отпивая уже чистого рома из горла. теперь он впивается в губы, уже привычно забираясь на колени и прижимаясь задницей к члену сквозь ткань их одежд. — ты выполнил, о чём я просил? — изволь проверить, — дерзит шото, тихо простанывая от встречного движения бёдрами. — шото, — говорит вдруг бакуго как-то слишком глухо. — бакуго? — они находят взгляды друг друга, и в алых глазах пробегает недовольство. — чёрт, прекрати называть меня так, — произносит явно не то, что планировал. — зови кацуки! что за хуйня? будто мы вообще ничего друг для друга не... он сбивается, глаза заметно расширяются, взволнованно бегая по чужим. а затем он сщуривает их, весь кривится, вздёргивая губу, и отворачивается, цыкая и сползая с колен. шото плохо читает чужие эмоции. не умеет. но кацуки читать понемногу приучился. и кацуки... он в отчаянии. кацуки всего лишь хочет принятия. быть значимым. нужным. — зови, как вздумается, — бубнит он в итоге, хватая поскорее ром. — вы подрались? — шото, — бакуго качает головой, болтает в руке стакан, позванивая льдом о стенки, и делает пару крупных глотков. — этот бесхребетный придурок... он бы никогда меня не тронул. а ведь я заслужил, — добавляет он, чуть погодя. — тогда откуда синяки? — был в баре. не понравился мудаку. — ага, то есть не он тебе не понравился... — слышь. это важно? скажи, вот тебя ебёт? — ни капли, — тодороки уныло качает головой на хмуром выдохе. — кацуки, — кацуки чуть дёргается от произнесённого имени и ставит стакан на котацу. — ты сегодня в совершенно паршивом настроении. а у меня много работы. по-моему, сегодня не лучшее время. уходи, пожалуйста. — издеваешься? — бакуго ведёт раздражённо бровью. — нахуя я тогда приехал? в следующий раз позвоню нацу, понял? — не трогай его, — выдыхает шото тоскливо и пододвигает к себе ноутбук, забирая со стола очки, ведь глаза уже сдают позиции. — к тому же, можно подумать, ты ему сдался... — да ну, брата своего не знаешь? у него стоит на меня. и ему понравилось со мной целоваться, — кацуки высовывает проколотый язык и дразнится, пока шото на секунду устремляет на него свой гетерохромный взгляд и вновь, боже, вздыхает с него. — ты уедешь? — тебе на немецком ответить? nein. бакуго выпендривается. выпендривается, нагло ухмыляется и прилипает к нему, целуя мокро в шею. проскальзывает пальцами под светло серую футболку и сжимает сосок, заставляя шото тихо шикнуть, но от экрана и постукивающих по мышке пальцев не оторваться. и тогда следующим ходом кацуки выбирает больше не мелочиться, сразу опускаясь на колени, отклячивая задницу и приспуская штаны шото вниз. — давай же, шото, — игриво укладывая член в ладонь, бакуго второй рукой, предварительно выпустив на пальцы слюну, поднимается вверх по футболке и на этот раз сжимает сосок через ткань, дополнительно ею жёстко стимулируя нежную кожу. — перейдём к нашим безобидным шалостям, — у него, так и не добившегося от тодороки желаемой реакции, дёргается краешек брови, но он не сдаётся и наклоняется, захватывая головку в жаркий плен рта. губы приятно обволакивают теплом, посасывая легко и аппетитно, а кончик языка щекотно то и дело проводит по уздечке, пакостно играясь и изводя стремительно рвущиеся нервы шото до предела. рот ловко насаживается на всю длину, поглощая, как в вакуум, и короткими рваными движениями кацуки стимулирует головку о впадинку горла, желая, как кажется тодороки, втянуть его в себя целиком и полностью. спустя полторы минуты он уже стыдливо закусывает губу, едва сдерживаясь под напором настойчивой ласки, и вот вдруг откидывает голову назад, стоит языку ещё раз проскользнуть по короткой, чувствительной уздечке, и срывает с губ безбожный стон во весь голос. — ты... просто... — шото не может подобрать слова, как и верный тайминг для вдоха, чтобы эти самые слова вообще произнести. — ты... невыноси-имы-ый, ах-чёрт!.. кацуки в ответ на это всё — на жёсткую хватку колких на вид волос, на неразборчивый скулёж, на сбитое дыхание — только забавляется, ухмыляясь и продолжая вылизывать чужое достоинство. шото бесстыдно стонет, то запрокидывая голову, то сминая крепче мягкие блондинистые волосы меж пальцев. второй рукой упирается о котацу, то и дело соскальзывая и порой всё же цепляясь тоже за голову, движущуюся в такт едва сдерживаемым, сиплым стонам. беспредел. чёрт... и этого он хотел? беспорядочного, быстрого, грязного? он на очередное мгновение зажмуривает веки, когда копошение внизу становится слишком из ряда вон выходящим, и открывает, чтобы вдруг перед глазами промелькнула чёрная макушка с отросшими беспорядочно волосами. — сэ... — сглатывает он имя, и глаза мигом округляются, а руки плотнее вжимаются в голову, поднимая лицо на себя. он смотрит в полном страхе, неверии и недоумении, и, конечно, бакуго не понимает, в чём заключается возникшая заминка. — что, — он прочищает горло, инстинктивно сжимая бедро тодороки, словно переживая, — что за херня? — ни... ничего, — выдавливает шото, видя перед собой растерянного, чуть раздражённого — просто брови привычно сведены — бакуго. — выпей, — кивает тот в сторону и, как ни в чём не бывало, возвращает губы на место. правильно — выпей. будто это решит все проблемы. — придурок... — шепчет шото сквозь стиснутые зубы, и правда хватая стакан с алкоголем и вновь зарываясь тонкими пальцами в волосы. он запивает свои страшные галлюцинации сладко-горьким пойлом и смахивает взмокшие пряди чёлки с лица. сердцу неспокойно, оно сжимается и болезненно разжимается, клокоча в самом горле — ну и что это: страсть или жалость? на душе становится ужасно гадко и тошно. значит, ещё недостаточно пьян. стакан оказывается в один миг опустошённым полностью, а сердце — безжизненно плавающим в цитрусовом роме. алкоголь действует, как надо: шото славно успокаивается, уносясь в наслаждение, и возбуждается ещё сильнее. экран ноутбука гаснет, и в глазах кацуки перестают отражаться последние лучики света. весь его облик погружается во мрак комнаты, и только хлюпающие, чмокающие звуки внизу слабо пытаются доказать реальность происходящего. тодороки издаёт особенно громкий стон, вжимается крепче и болезненнее поясницей в край котацу и отдёргивает бакуго за короткие непослушные пряди подальше от себя. — хватит... — подаёт он голос, нервно оглаживая уже совсем растрёпанные волосы. — хочу тебя. кацуки смотрит с огорчением и бесконечной досадой, но плюёт боли в лицо и только ухмыляется по-новой. спускает рваные джинсы, стягивая с ног вместе с бельём, и откидывает в сторону. сквозь темноту тянется обратно к теплу и, словно слепой котёнок, мажет языком по изящно-тонким губам, своровывая влажный поцелуй. — не хочешь, — шепчет он, усаживаясь на колени, и берёт шото за руку. — не меня. он подносит его длинные прохладные пальцы к своему рту и начинает играться языком, обильно смачивая подушечки и фаланги слюной. — ты же тоже, — срывает с губ тодороки, и в животе всё стягивает приятными спазмами — на кончиках пальцев озорничает электричество, крадущее всё внимание от мрачных мыслей, заставивших ранее сердце забиться чаще. — работай, принц, — хрипло приказывает бакуго, закончив вылизывать, и в нетерпении потирается твёрдым крупным членом о чужой. он приподнимается, раздвигая ягодицы, и шото послушно проникает, разнося по обоим приятные мурашки контрастных температур: всё ещё прохладных пальцев и обжигающего нутра. — быстрее, — ворчит кацуки, самостоятельно насаживаясь. и шото хладнокровно начинает двигаться, с поразительным спокойствием на лице выбивая из бакуго сиплые вздохи. — блять... — шипит он, опускаясь влажным лбом на плечо тодороки. ладонь шото на его широком боку ловит лёгкую судорогу. видимо, попал в простату. теперь есть куда метить. — почему ты меня так бесишь? — не знаю, — говорит шото, не подумав, с ноткой раздражения. а потом с горечью понимает: — потому что никогда не удовлетворю, как сделал бы он. — иди нахуй, шото, — кацуки обессиленно рычит, вжимаясь в плечо сильнее и кистью проскальзывая вниз. забирает порывистым движением по всей длине жаркий полустон с губ тодороки. — ты хочешь поменяться позициями? — невинно спрашивает тот, отойдя от такого удара. — тодороки, блять. никогда не пытайся шутить. лучше вообще не говори. — купи дилдо, кацуки. будет молчать. я всё-таки твоя живая секс-игрушка. — и ты меня ещё устраиваешь. понял? вместо ответа шото подносит бутылку к губам и набирает ром в рот, заглядывая в пристально следящие за ним глаза бакуго. вытаскивает пальцы и подхватывает за бока, резко потягивая ближе, на себя. — воу-воу. полегче, принц, — довольно усмехается кацуки, полностью наслаждающийся таким процессом, и, наконец опускаясь на тодороки, мычит в ромовый поцелуй, сглатывая свою скромную дозу. шото так и не понял, нравится ли ему трахать кацуки. ну, это... было приятно. хотя бы отчасти подчинять себе его нахальный, взрывной характер, приносить удовольствие, наслаждаться самому: кацуки был податливым, разгорячённым, отзывчивым, ужасно, ужасно жарким. удовлетворял свои скрытые потребности ловкими, мелодичными движениями или, проще, скакал на нём со всей своей участливостью и желанием. и это всё-таки было завораживающе. ну, на пьяную голову всё будет завораживающим, конечно. ну, пожалуй, всё же шото всё устраивало. это помогало ему забыться на время, представить, поверить на мгновение, что всё хорошо. притвориться партнёрами, сыграть друг с другом страстную любовь, а потом, как только надоест, разойтись по своим углам. удобно, не так ли? переспать, рассказать, как скучаешь — по другому, — и распрощаться. — обними, — выводит из транса хриплый голос, и тодороки далеко не сразу понимает, что от него вообще требуется. — прошу, обними, — во второй раз — совсем едва различимым шёпотом. взрыв. бакуго всегда взрывается тихо. без крика, без истерики, бесшумно. и шото снова пробивает грудную клетку. гулкой, сквозной болью. он тянется руками к спрятавшемуся в изгибе его шеи телу, загребает в объятия, оплетая плечи и спину, оглаживая лопатки под майкой, считая позвонки от шеи и вниз. — я такой, какой есть. и он никогда меня таким не примет. он никогда мне уже не поверит. для него я всё тот же, и это неизменно, — твердит тихий опечаленный голос, пропитавшийся темнотой, обращающийся по ощущениям в пустоту. — люди меняются, — делает предположение тодороки после продолжительного молчания. — не я. он прав. я лишь продолжаю оставлять косяк за косяком. — оставь его. — я зависим, шото. — тогда... продолжай добиваться. — тщетно. блять... я так по нему скучаю. — вероятность, что он скучает по тебе тоже, никогда не равна нулю. может, он лишь... выжидает момента, когда точно сможет тебе доверять. — откуда в тебе столько этой позитивной мерзости? — бакуго отрывается от плеча, наконец упиваясь спокойным взглядом шото. у тодороки трещит в груди — разбивается сердце. и правда, откуда же?..

— как ты... пришёл к этому?

— пришёл... к чему?

— к своему спокойствию. неисчерпаемой радости. пофигизму. как, сэро?

ханта пожимает плечами, медлительно расплываясь в улыбке. свободной, живой, словно слитой с самой сущностью жизни, природы, естества.

— однажды, стоя в пронзительный мороз под лучами солнца, чувствуя этот контраст температур, я вдруг понял, что долгие годы сам сдерживал себя в клетке, в плену своих суждений, надуманных тревог. это не было ошибкой. но было изнурительно. словно пытаться найти тепло в тени, когда рядом льётся свет. но жизнь сама подарила мне это ощущение. и теперь я ощущаю себя истинно свободным, свободным от ярлыков, от предрассудков. я нашёл свой собственный свет. и живу под ним, поступая так, как считаю нужным, а не подстраиваясь под необходимость быть умным и хорошим для других. я просто живу и бесконечно рад этому.

— и поэтому мы не можем быть вместе? — сглатывает шото тяжёлый ком, сжимая настороженно ткань на коленках.

— прости, шото. сейчас — я не вижу для себя свободы в этих отношениях...

— шото? хэй... он приходит в себя, слыша хриплый голос и чувствуя бережное прикосновение шероховатых пальцев к коже лица. кацуки проводит под глазом, по розоватому рубцу, стирая слезу и уводя тонкую крашенную прядь в сторону, скрывая за ухом. — в чём дело? шото открывает рот и не знает, почему вдруг набрался смелости и решимости и стал цитировать высказывания сэро слово в слово, начав всё со слезливого "знаешь, как он говорил мне..?". — что за дурь он курит? — дёргает бровью бакуго, дослушав до конца и уложив локти на плечи шото. — это не дурь, кацуки. это настоящее просветление. — жизнь — дерьмо, шото. вот тебе реальное просветление. — он не отрицает чёрные полосы. — он отрицает тебя. знаешь, что? не будь изуку... я бы с тобой так не поступил. что-то в воздухе между ними словно бы меняется на едва ощутимое мгновение. кажется, будто они становятся ближе. и оттого неясный трепет закрадывается под кожу. — не будь сэро... ты бы тоже был за всё прощён. шото произносит это, подключаясь к новой игре. игре в мечтания. в строительство песчаных замков, что всегда, всегда разрушаются — от морского прибоя, от дуновения ветра, от непоседливых ножек — неважно. но им необходимо зацепиться хоть за что-то. в ожидании лучшего сделать себе слепой надеждой только хуже. они, в конце концов, просто пьяны. но эти слова задевают что-то живое внутри обоих. — сука... — хрипит бакуго, проскальзывая руками дальше за плечи шото, сгибая в локтях, притягивая себя максимально близко к чужому лицу. и торопливо, жадно цепляется за его губы своими. переминает с нуждой и жаждой, даже не используя на этот раз язык. — бесишь. почему ты просто не можешь быть им?.. тодороки молчит, не зная ответа. и не нужно: вопрос риторический. но хотел бы он сам знать, почему. почему кацуки тоже не может просто быть сэро. бакуго отстраняется, только чтобы истребить остатки рома в бутылке. по виску сползает капелька пота, он теребит край майки, проветривая тело, и в итоге тянет за него вверх, снимая с себя последний предмет одежды. шото заглядывается на его твёрдые багровые соски, кажущиеся в полумраке комнаты смоляными, и тянется рукой, теперь на ощупь определяя наличие пирсинга. слышит тихий вздох над ухом, чувствует, как поднимается грудная клетка под прохладной ладонью. — эй, — глухо проговаривает кацуки всё ещё куда-то очень близко к уху, отчего у тодороки невольно бегут мурашки. — помнишь... я говорил, что только он зовёт меня этим тупым прозвищем. — каким прозвищем? — монотонно интересуется шото. — каччан. он зовёт меня каччан, — отзывается бакуго тихо и как-то... надломленно, уязвимо. слышно, как он сглатывает, произнося это прозвище. наступает недолгое молчание. кацуки ёрзает на месте, и член от движений трётся о простату, заставляя глухо промычать. — ты... хочешь... — догадывается шото постепенно и укладывает обе ладони на грудь мужчины, уже без стеснения массажируя. — пожалуйста, — не сразу отвечает бакуго, расслабляясь от нежных поглаживаний груди. — ты уверен, каччан? — сдержанно проговаривает шото, и слышит, как с тяжёлым свистом проносится воздух сквозь ноздри кацуки. — блять, нет. не могу видеть твоё лицо при этом. — на колени? — на колени. бакуго поднимается и разворачивается, наклоняясь вперёд, опираясь локтями о котацу и выгибаясь в пояснице, когда чувствует ладони тодороки на бёдрах. тот не медлит, тут же входя вновь в пылающее тело под новым углом. — каччану нравится? — полушепчет шото, оглаживая бока и совершая размеренные движения. — блядство... — он ругается, сильнее выгибаясь в спине, дёргаясь от неторопливо изучающих её пальцев, заводясь. — или каччану больше по душе, если я буду... — шото спускает руки к тазу, стискивая до вероятно будущих синяков, и резко толкается, сотрясая в воздухе звонкий звук шлепка и низкий, рычащий стон кацуки. — что скажешь, каччан? бакуго кусает руку, пытаясь привести себя морально в порядок. но у него ничего не выходит. сумасшедшее возбуждение кроет и тело, и рассудок, он желает только одного: чтобы продолжали играть с ним в эту извращённую игру для умалишённых, вытрахивая душу из туловища. устроить ролевую по недобывшему? отлично, будет сделано! — думаю, каччан не будет против, — невозмутимый голос тодороки слишком охуенно ласкает слух, заставляя собственный член отчаянно дёргаться, истекая смазкой. — он всегда любил погрубее... кацуки весь вздрагивает, вжимаясь лбом в стол. сам толкается навстречу резким, шатким движениям, насаживаясь неосторожнее, грубее, глубже. — боже... — кажется, шото на мгновение выходит из роли, зависая вдруг в пространстве и переводя дыхание. а потом вновь возвращается к размашистым толчкам и глупым, возбуждающим слух речам. — каччан такой хороший мальчик... такой молодец. самый послушный, самый отзывчивый, самый... — а-ах... — гортанный стон перебивает слова, и оба содрагаются, зажмуриваясь. блять, похвала, быть может, была излишней. но шото понравилось. густо набираясь краски, он продолжает, набравшись решимости: — каччан такой тесный и горячий, так сладко сжимает меня... — зат!.. кнись!.. блядство, бля-ядство... кацуки стонет, толкаясь на шото, и жалобно, хрипло просит ускорить темп. рука тодороки проскальзывает вниз по бедру, ладонь обхватывает его возбуждение и начинает, крепко сжимая у головки, надрачивать в рваный такт толчкам. — каччану хорошо? — задыхаясь, не забывает играть роль шото, и бакуго вдруг сжимает его крепче внутри себя. — хорошо ве... — чёрт!.. чёрт, хватит! — скуляще кричит он в итоге, сдаваясь. — прекрати этот пиздец, шото... давай как всегда?.. это невыносимо. — ты сам попросил, — пожимает плечами тодороки, чуть разочарованный тем, что его прервали, и покидает тело кацуки. — не беси меня сейчас. он разворачивается снова и быстро опрокидывает мужчину на пол, восседая сверху. впивается в губы, выцеловывает до припухлостей, играется языком, исследуя мокрый, податливый рот, издающий самые развязные звуки, и активно качает бёдрами, стараясь насадить себя как можно глубже, прочувствовать всё как можно ярче, до тупых, заезженных звёзд перед глазами. шото просачивает руку через их тела и самозабвенно дрочит ему, отвечая на жадные поцелуи, теряясь в прочной — тоже наверняка останутся следы-синяки — хватке на весьма узких плечах. они трахаются ещё несколько минут, пока кацуки не выстанывает чужое имя, разрывая поцелуй, и не зажимает шото внутри себя из последних сил, судорожно кончая в его кулак. луна выглядывает из-за окна, озаряя полупрозрачную жидкость, красиво, но грязно, пошло блестящую на бледной коже шото. мужчина быстро переворачивает бакуго на спину, подхватывает под бёдра и ритмично толкается ещё несколько раз, прежде чем выходит и, продолжив дело рукой, заливает подрагивающий, накаченный живот и тяжело вздымающуюся грудь партнёра. отдышавшись, кацуки ползёт к своим джинсам. достаёт сигареты из заднего кармана, закуривает одну прямо в доме — откровенно заебавшийся шото просто машет уже рукой. он поднимается и сам, принимая сидячее положение, и наклоняется к бакуго, выпрашивая без слов пару затяжек. тот вынимает сигарету из губ, подносит к чужим. шото закашливается — курить ненавидит, но хочется порой. в присутствии бакуго — всегда хочется — такая закономерность. со второй затяжкой становится легче — одно только сердце отбивает более быстрый, рваный марш. кацуки возвращает сигарету к себе, выдыхает дым прямо тодороки в лицо. тот корчится, мотает головой, пихает мужчину в плечо. а после... после долго, пристально смотрит на него, затем прямиком в глаза, также внимательно наблюдающие за ним, и бакуго явно всё читает без дополнительных слов, но пока не предпринимает действий, не зовёт к себе. надо ли ему?.. — обнимешь? можно? — едва решается на пылающую на кончиках пальцев просьбу. — больше не спрашивай, — отчуждённо бросает кацуки, выдыхая клуб дыма. — ладно, — шото совсем отодвигается, собирается было встать и надеть штаны, но его останавливают, потягивая за запястье на себя. — ты дурак? — тодороки валится ему на грудь, не удержавшись с равновесием. — "больше не спрашивай" значит "нахуя вообще спрашиваешь?". бакуго укладывает свободную руку на спину шото, поглаживая через футболку вдоль лопатки, и подбородком упирается в его макушку, вдыхая влажный, сальноватый аромат волос. скоро от них будет пахнуть горьким дымом, перебьющим все остальные запахи, потому стоит пока насладиться естественным вкусом тодороки. шото удобнее располагается на его груди, обнимает за талию, глубоко вздыхает. в очередной раз осознаёт, насколько они глупы, несвободны, несчастны. — я так хочу к нему, — он выдерживает паузу. — ты же тоже?