Ты спрашивал о любви?

Тяжёлая светловолосая голова покоилась на груди — доверчиво, бессознательно, как падают листья на воду. Белые пряди рассыпались в разные стороны, путаясь в складках одежды, и в них запутались солнечные лучи, пробивающиеся сквозь крону старого дерева. Длинные светлые ресницы чуть подрагивали — наверное, снилось что-то хорошее. Впервые за долгое время — хорошее. Дыхание было ровным, глубоким. Таким, каким и должно быть дыхание во сне у того, кто наконец-то перестал быть настороже. Они сидели на улице, в тени раскидистого дуба. Лололошка полулежал на траве, прислонившись спиной к шершавому стволу, а Люциус спал, уткнувшись лицом ему в грудь, и даже во сне продолжал цепляться пальцами за край его рубашки — словно боялся, что тот исчезнет, растворится, как исчезали все миры до этого. Лололошка смотрел на него и не мог насмотреться. — Ты же спрашивал, что такое любовь, Люциус… — одними губами, почти беззвучно, чтобы не разбудить. Ответа не требовалось. Ответ лежал у него на груди, дышал в такт и даже во сне чуть хмурился, словно всё ещё пытался спорить с мирозданием. Рядом, устроившись в высокой траве под боком у хозяина, удобно свернулась жёлтая змея. Айко — первое живое существо, которое Люциус не просто взял, а полюбил. Когда-то он нянчился с ней так трепетно, словно она была сделана из тончайшего стекла, и Лололошка тогда впервые увидел в алых глазах что-то, кроме высокомерия и насмешки. Сейчас змейка мирно посапывала, изредка перебирая кольцами, и казалась частью этой тихой, почти невозможной картины. А рядом, на зелёной траве, примятая упавшим листом, лежал букет. Маленький, трогательный в своей простоте — полевые ромашки, собранные на рассвете. Лололошка нарвал их сам, промокнув рукава в росе и перепачкав пальцы землёй, когда тянулся к самым красивым. Он подарил их Люциусу утром, просто так, без повода. Просто потому что белые лепестки напомнили ему цвет волос того, кто теперь спал, уткнувшись носом ему в ключицу. Люциус тогда удивлённо замер. Принял букет так осторожно, словно в руках у него оказалось нечто хрупкое и бесконечно ценное. И не нашёлся, что сказать. Просто смотрел на ромашки, на Лолошку, снова на ромашки — и в красных глазах плескалось что-то, чему он сам ещё не умел подобрать названия. Теперь цветы лежали рядом, чуть примятые, касаясь кончиками лепестков чёрной ткани накидки, небрежно брошенной на траву. Пронзительный контраст — нежность и строгость, простота и величие, поле и замок. Рука Лололошки осторожно легла на беловолосую голову. Пальцы сами собой начали перебирать пряди, путаясь в них, запоминая эту непривычную, но такую родную тяжесть. — Люциус… — снова прошептал он, и в голосе плескалась улыбка. — Такой упрямый полубог. Всегда настаиваешь на своём, не терпишь отказов, можешь говорить без умолку, даже когда никто не слушает… А теперь лежишь вот так. Тишина. Тёплое дыхание. Лёгкое движение ресниц. — И это… — Лололошка чуть сжал пальцы, поглаживая висок, — это и есть тепло. Где-то высоко в кроне зашумели листья — ветер переменился. Лололошка поднял взгляд к небу и заметил, как край горизонта наливается свинцом. Тучи ползли медленно, но неумолимо, закрывая солнце лоскут за лоскутом. Первая капля упала на лоб Люциуса. Тот дёрнул носом во сне, но не проснулся, лишь сильнее прижался щекой к тёплой груди. — Люциус… — позвал Лололошка тихо. — Дождь начинается. Никакой реакции. Только ровное дыхание и чуть нахмуренные брови — словно во сне он услышал что-то, что ему не понравилось. Вторая капля — на ромашки. Третья — на рукав накидки. Айко забеспокоилась, приподняла голову, повела носом и снова уткнулась мордочкой в собственное кольцо. Если хозяин не уходит, значит, можно спать дальше. Она ему доверяла. — Люциус, — Лололошка легонько погладил его по голове. — Нам правда пора. Ты промокнешь. В ответ — только тихое, почти неслышное сопение. Лололошка вздохнул и улыбнулся. Упрямый. Такой упрямый. Даже дождь не указ. Капли застучали чаще, забарабанили по листьям, по траве, по плечам. Тёмные пятна расползались на ткани, волосы Люциуса начали темнеть от влаги, но он даже не шелохнулся. Спал. И улыбался во сне. — Люциус, — в голосе Лололошки появились шутливые нотки, хотя капли уже стекали по шее за шиворот. — Если ты простынешь, то Бастиан убьёт нас обоих. Никакой реакции. Абсолютно никакой. Лололошка только вздохнул, глядя на спящего. — Он сначала меня прибьёт, — продолжил он, уже откровенно разговаривая сам с собой, потому что собеседник спал крепче камня. — За то, что не увёл тебя вовремя. А потом тебя — за то, что не послушался. Тишина. Только шум дождя и тёплое дыхание на груди. Айко согласно свистнула — то ли поддержала, то ли просто во сне. Лололошка осторожно накрыл голову Люциуса краем своей одежды, прижимая к себе чуть крепче. — Ладно, — прошептал он, глядя, как дождь поливает поляну, как намокают ромашки, как Айко недовольно, но покорно поджимается под бок к хозяину. — Бастиан подождёт. Он умеет ждать. Ворчит — и ждёт. Дождь шумел, укрывая их от всего мира. Где-то далеко существовали другие миры, которые Люциус когда-то перебирал, как безделушки, не находя в них покоя. А здесь, под этим дождём, на этой траве, покой нашёл его сам. Ромашки пахли мокрой землёй и чем-то очень простым, настоящим, от чего сжималось сердце. И Лололошка подумал: наверное, любовь — это когда ты можешь сидеть под дождём, потому что кто-то спит на твоей груди, и ты не хочешь его будить. Даже если сам промокнешь до нитки. Даже если Бастиан потом устроит разнос. Особенно когда этот кто-то — упрямый, дерзкий, наглый, с красными глазами и острыми ушами, и весь мир у его ног, а он выбрал — твоё плечо. Лололошка чуть наклонился и поцеловал мокрую белую макушку. — Спи, Люциус. Я рядом. Бастиан подождёт. Дождь стал ответом. Самым тёплым из всех возможных.