Давайте о серьёзном

Мы живем в эпоху продления. Доживания или как это называется «демографическое плато?», ублюдское: «ой-ой, смерти больше нет». Нам кажется, что смерть — это ошибка системы, которую скоро исправят. Мы покупаем органические продукты, за бешенные, ругаем себя за целлют как признак старости у шестнадцатилеток, бегаем по утрам, убивая колени, ходим к психологам, чтобы «отодвинуть неизбежное», или не дай бог воочию увидеть трупик птенца. Нам внушили, что жизнь — это то, что обязательно должно длиться как можно дольше. И чем дольше, тем правильнее. И даже не важна какова она на деле. Но это самообман. Или, точнее, самонадеянность. Раньше люди дохли и помирали еще раньше. И это не было трагедией в том смысле, который вкладываем в это слово мы сейчас. Это было нормой. В двадцать — в бою/родах/от руки соседа, в тридцать — от горячки, в сорок — считай, прожил хорошую жизнь, оставил потомство и можешь уходить, уступив место. И оттого, что финишная черта была так близка, каждое мгновение имело вес. Смерть не пряталась за стерильными стенами реанимации, она сидела за одним столом, дышала в затылок, и это делало людей живыми. По-настоящему, а не понарошку. Сейчас мы научились отодвигать конец. Мы подменили качество количеством. Мы продлеваем агонию, называя это «борьбой за жизнь», вспомнить только всяких любителей мучить себя биохакингом и всякой хренью для доживая. Мы держимся за существование, а не за жизнь. Мы настолько боимся умереть или постареть, что разучились жить. Раньше дети видели смерть с пеленок. Они знали, что отец может не вернуться с охоты, мать угаснуть за неделю, соседский мальчик утонуть в реке. Это не делало их черствыми. Это делало их взрослыми. Они ценили тепло руки, потому что знали, что рука может остыть. Они успевали сказать главное, потому что не тешили себя иллюзией, что «завтра будет вечность». Сегодня мы превратили смерть в неприличную тему. Мы не говорим о ней с детьми, боимся ляпнуть про умерших аквариумных рыбкок, или недавно почившего родственника, мы не выносим стариков, потому побыстрее отправляем в дома престарелых, чтобы не видеть, что такое смерть. Нам до одури страшно увидеть «гусиные лапки» у глаз, или целлюлит, что вообще еще глупее. Мы создали индустрию омоложения, которая торгует надеждой на бессмертие, но за этой надеждой трусость, читай иллюзии. Мы не хотим стареть, потому что стареть — значит приближаться к той самой черте, которую мы договорились не замечать. Но природа не терпит этого обмана. Когда люди перестали сдыхать «рано», они перестали рождаться «вовремя». Мир наполнился дряхлыми старцами, которые боятся за свою жизни, не понимая что они погубят новые поколения за попытки подержаться за «старое», и инфантилами, что бояться стать стариками, которые так и не поняли, зачем они здесь. Мы выиграли пару десятков лет, но превратили мир в труп агонии. Раньше люди дохли еще раньше, и от этого их жизнь была короче, но плотнее. Они успевали столько, сколько мы не успеваем за девяносто лет прозябания. Потому что чувство обреченности — лучший катализатор. Оно не дает врать себе, откладывать на потом, терпеть нелюбимую работу или ненавистного партнера. Когда завтра может не наступить, ты либо живешь прямо сейчас, либо не живешь вовсе. А мы? Мы продлили агонию. Мы создали культуру «выживания», забыв о культуре «жизни». Мы гордимся тем, что смертность снизилась, но не замечаем, что вместе с ней снизилась и жадность к бытию. Мы не дохнем рано, но мы и не живем. Только теперь она застает нас врасплох: немощных, напуганных, с кучей нереализованных планов, которые мы все время откладывали «на потом». Раньше люди дохли раньше, но они хотя бы знали, зачем родились. А мы, бессмертные в своих иллюзиях, так и не поняли, ради чего нам дали эти лишние годы.