Посади меня

Свет, который выбирает тьму «Иногда любовь — это не спасение. Иногда любовь — это стоять и смотреть, как человек, который стал твоим светом, сам выбирает для себя ночь… и всё, что тебе остаётся — не погаснуть вместе с ним». Чонгук не выдержал первым. Тишина между ними была слишком острой, она резала легкие при каждом вдохе. — Нет, Тэ… так не пойдёт. Голос сорвался. Не на крик — на тонкую, мучительную трещину. Как стекло, в которое уже попала пуля: оно еще сохраняет форму, но по нему во все стороны расползаются фракталы неизбежного разрушения. Чонгук рванулся вперед, его движения были рваными, лихорадочными. — Ты никого не убил… слышишь? Я устрою тебе алиби. Ты был со мной. Каждую секунду, каждый гребаный час! Всё. Закроем эту тему. Он резко обернулся к своей команде. В его глазах полыхало опасное, граничащее с безумием пламя. Он искал в них отражение своего отчаяния, искал молчаливого согласия на ложь во имя спасения. — Вы же ничего не видели? — его голос хлестнул по воздуху, как плеть. — Ничего не слышали, да?! Но ответом ему была лишь тяжелая, свинцовая тишина коллег. Не найдя поддержки своему священному безумию, Чонгук выпрямился, и в его шепоте послышался приговор самому себе: — Я скажу всем, что убил его сам. Светлячкам не место в тюрьме, Тэ… И Чонгук замер. Потому что это случилось. Первая живая эмоция. После смерти Соны, после этого долгого ледяного оцепенения, на лице Тэхёна проступило нечто человеческое. Слабое, почти неуверенное, как единственная искра в полностью выгоревшем, покрытом пеплом доме. Удивление. Любовь. Пронзительная нежность. Чонгук на короткий миг почувствовал себя избранным — ведь он единственный во всей Вселенной смог дотянуться до той невозможной глубины, что скрывалась под именем «Ким Тэхён». — Ты что… — тихо, с едва уловимой, горькой усмешкой произнес Тэхён. — Сам Чон Чонгук готов впервые ради меня нарушить закон? Это уже ненормально, Гуки. Он сделал шаг ближе. Спокойный. Слишком спокойный для человека, который только что признался в преступлении. Это был шаг того, кто уже перешел черту, кто уже сжег за собой мосты и теперь просто наблюдал за тем, как догорает пламя. — Давай не спорь со мной, — продолжил он мягко, словно баюкая чужую боль. — Не ты — так другой меня арестует. Я убил человека. Пойми это своим чистым сердцем. Пауза затянулась, становясь густой, как смола. Глаза Тэхёна потемнели, в них отразилась бездна. — Я прикончил брата-близнеца этой гниды. Слова падали тяжело, как камни в глубокий колодец. Без пафоса. Без оправданий. Просто констатация факта, ставшая окончательным приговором. Чонгук не выдержал. Он рванулся, хватая Тэхёна за куртку. Его пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели. Он хотел удержать не ткань — он пытался удержать саму душу Тэхёна в этой секунде, не дать ей окончательно соскользнуть во тьму. — Милый… — голос сломался окончательно. В глазах — слезы. Настоящие, живые, горькие, как полынь. — Таким светлячкам не место в тюрьме… ты понимаешь это? — он почти шептал, но в этом шепоте было больше первобытного отчаяния, чем в любом крике. — Ты до одури красивый… ты бывший полицейский… ты хотя бы представляешь, что с тобой там сделают? Я же не смогу тебя защитить отсюда. Руки Чонгука дрожали, как листья на ветру. Он всматривался в лицо Тэхёна, будто пытался выучить каждую черточку, каждую тень под глазами, чтобы забрать этот образ с собой в ту пустоту, что ждала впереди. — Как мне тебя починить… поломанного… скажи мне… как? Тэхён не отвел взгляд. И в этом взгляде не было боли. Это было страшнее всего — абсолютное, кристальное принятие своей участи. — Не поступай так со мной… Я люблю тебя. Я впервые люблю, и это — мой пожизненный диагноз. Не отнимай у меня единственное, ради чего я дышу. Не отнимай у меня любимого . Тишина. Секунда. Две. Тэхён чуть склонил голову, и его голос прозвучал как шелест опавшей листвы: — Такие светлячки, как я… именно для таких тёмных мест и созданы. Чонгук резко качнул головой. — Нет. Шаг ближе. Еще ближе. Их лбы соприкоснулись. Воздух между ними наэлектризовался до предела. — Нет… ты мой Светлячок. Персональный. Он выдохнул это прямо в чужие губы, смешивая свое дыхание с его. — Ты должен светить лишь для меня. Слезы уже было не скрыть, они обжигали щеки. — Я видел это, Тэ… я видел тебя настоящего… и я не смогу без тебя. Тэхён на мгновение закрыл глаза. Это было похоже на вспышку слабости, на мимолетное желание сдаться и упасть в эти объятия. Но только на мгновение. Когда он снова посмотрел на Чонгука, там была лишь холодная пустота, в которой утонули все мольбы. — Значит… научишься. Шаги, чужие голоса разрезали вязкий воздух ночи. Резко. Жёстко. Как хирургический нож по живому мясу. Холодный металл наручников хищно клацнул, впиваясь в запястья. И в этот момент Чонгук понял: он не просто проиграл этот бой. Он проиграл человека. Тэхёна уводили. Он не сопротивлялся. Он шел прямо, с достоинством павшего ангела. И он ни разу не обернулся. Это было больнее всего. Потому что если бы он посмотрел назад, Чонгук бы сорвался. Он бы разнес этот мир в щепки, сломал бы закон, уничтожил бы себя — лишь бы не дать этой двери захлопнуться. Но Тэхён не дал себе шанса на спасение. Он уходил правильно. Как всегда. И это было самое неправильное, что могло случиться в этой жизни. Дверь кабинета Намджуна с грохотом ударилась о стену. — Намджун! Пусто. Секретарша вздрогнула, поднимая испуганные глаза. — Он взял отгул. Сказал, что болен. Чонгук замер, его грудь тяжело вздымалась. — Болен? Он выдавил короткий, сухой смешок. — Джун? Да он собственные похороны организует, проверит, чтобы всё было по уставу, и только потом сляжет. Он не из тех, кто будет просто лежать дома. Юнги, стоящий за спиной свинцовой тенью, тихо добавил: — Он уже исчезал так полгода назад. Сказал, что болеет и что это заразно. Хосок нахмурился, в его глазах читалась тревога: — Это странно. Слишком много тайн для одного отдела. — А давайте… проверим его, — предложил он после долгой паузы. Решение было принято мгновенно. Им нужно было за что-то зацепиться, чтобы не сойти с ума от тишины, которую оставил после себя Тэхён. Они шли прямиком к дому Намджуна. Они никогда не были там раньше, но в полиции адреса не остаются секретами долго. Дверь была старой, из тяжелого дерева, чуть потертого временем у самой ручки. Стук эхом разнесся по коридору. Раз. Два. Три. — Джун! Открывай! Тишина была им ответом. Они переглянулись. Хосок попытался разрядить обстановку кривой усмешкой: — Сейчас откроет нам в соплях, с градусником под мышкой… — Или с женщиной, — фыркнул Юнги. — Представляете? Намджун и личная жизнь. Это же миф. Чонгук молчал. Ему было не до шуток, внутри него все еще болело Тэхёном, уходящий в темноту конвоя. Щелчок. Дверь медленно поползла в сторону. И все трое замерли, словно налетели на невидимую преграду. Намджун стоял в проеме. Он был пьян. Не просто «выпивший после тяжелого дня», а в стельку, до потери человеческого облика. Глаза расфокусированы, рубашка смята и расстегнута, на лице — густая, непривычная щетина. Намджун — воплощение дисциплины — выглядел как человек, чей мир рухнул окончательно. Он долго смотрел на них, пытаясь собрать взгляд в одну точку. — А… это вы… Голос был хриплым, иссушенным изнутри, чужим. Они вошли внутрь. Дом оказался неожиданно теплым. Спокойным. В нем было мало вещей, никакого хаоса, лишь мягкий свет и запах старого дерева и кофе, который, казалось, впитался в сами стены. Здесь чувствовалась жизнь, в которой когда-то царил безупречный порядок. Чонгук шел первым, и вдруг краем глаза что-то зацепил. Это было секундное движение взгляда, но оно заставило его сердце пропустить удар. Юнги, шедший впереди, тоже резко остановился, будто наткнулся на стену. Чонгук поднял глаза. В углу стоял старый рояль. Черный, со следами времени на лакированной крышке. А на нем — фотографии в рамках. На снимках были четверо. Счастливые, сияющие, полные жизни. Намджун. Какой-то незнакомый парень. Девушка. И… Чонгук перестал дышать. Тэхён. Совсем молодой. Блондин . Смеющийся той самой искренней улыбкой, от которой становится больно в груди. Настоящий. Живой. Тишина стала такой плотной, что ее можно было потрогать руками. Никто не решался заговорить. Намджун, пошатываясь, прошел мимо них и тяжело рухнул в кресло. Он закрыл лицо руками, и в этом жесте было столько усталости, сколько не накопить и за десять жизней. — Если вы ждете, что они с вами заговорит… — он кивнул в сторону рамок. — …то вряд ли. Это вам не Хогвартс. Он оперся локтями на колени, глядя в пол пустыми глазами. — Садитесь. Я расскажу всё. Вы же уже не отстанете . Он поднял взгляд, и в нем больше не было капитана. Не было командира. Перед ними сидел сломленный человек, чья душа была сшита из осколков прошлого. — Чтобы у вас больше не осталось вопросов. Тишина перед бурей всегда самая тяжелая. И каждый из них чувствовал: то, что они сейчас услышат, изменит их навсегда. «Иногда правда — это не то, что освобождает. Иногда правда — это то, что связывает людей навегда, потому что после неё уже невозможно жить так, как будто ничего не было».