На языке цветов и кожи. Белый и фиолетово-синий.

Утро может начаться с шума Босфора или с галдёжа торговцев на Стамбульском базаре. А может утро начинается с запаха турецких сладостей, тянущегося с дворцовой кухни? Или оно начинается с щебетания девушек в гареме? Возможно. Но не у неё. Утро Анны уже чуть больше месяца начиналось с чательного осмотра собственного тела на предмет маленьких белых противных бутончиков. Она просыпается с первыми лучами солнца, проникающими сквозь тонкие занавески и тут же принимается за поиски. Белые фрезии… Они всегда выбирают самые неудобные места: на ключицах, под лопатками, на сгибе локтя – там, где движения причиняют острую боль, когда нежные лепестки отрываются от кожи. Цветы появляются только во время бодрствования, словно бояться быть смятыми об простыни. О, как ей осточертело это каждое утро! Как она ненавидит эти нежные, благоухающие цветы, символизирующие чувства, в которых она не смеет признаться даже себе. Она не может позволить никому увидеть эти белоснежные ростки, эти предательские признаки ее тайной страсти. Ведь тогда все будет кончено. Тогда ее тщательно выстроенная маска безразличия рухнет, и она откроется миру, а главное – ему. Иногда, стоя перед зеркалом, она испытывает жгучую зависть. Зависть к девушкам в гареме, чьи тела разукрашены цветами всевозможных оттенков, символизирующими их любовь к Султану. Калфы, конечно, заставляют их удалять эти знаки внимания, но девушки умудряются плести из них венки, создавать причудливые украшения и носить их с гордостью. Для них это – подтверждение их значимости, признак иллюзии близости к повелителю. Анна прекрасно знает, что половину из них Махмуд даже в глаза не видел, что уж говорить об ответных чувствах. Анна завидует и женатым парам, чьи тела усыпаны цветами в перемешку с рисунками цветков с кожи возлюбленных. Это – видимое проявление их гармонии, их взаимной страсти. Она всегда любила наблюдать за такими парами, ещё с детства. А ей приходится каждое утро тратить драгоценные минуты, стоя у зеркала, обрывая иногда болезненные бутоны. И каждый раз она задается вопросом: почему именно она? Почему любовь должна быть такой мукой, такой тайной? Но вот странность… Около двух недель назад, среди бледных следов от фрезий, начали появляться рисунки. Яркие, насыщенные фиолетовые, иногда с синеватым отливом, фиалки. Анна в недоумении рассматривала эти маленькие букетики, словно нанесенные на кожу искусным художником. Чьи это чувства запечатлелись на ней? Кто осмелился вторгнуться в ее личное пространство, оставить свой след на ее теле? К тому же, стало меньше назойливых рисунков ромашек, которые донимали её с подросткового возраста. Ромашки - символ безответной любви её друга детства, Николая, с которым она расторгла помолвку перед отъездом во дворец. Будто его чувства наконец-то отступают, уступая место новой, неведомой страсти. Анна задумчиво проводит пальцами по рисунку фиолетового лепестка на своей руке. Фиалки...в глубоком цвете чувствуется какая-то сила, какая-то тайна. Она пытается понять, что это значит. Может быть, это знак? Может быть, ей стоит перестать бороться со своими чувствами и позволить им расцвести? Но страх, словно ледяной ветер, пронизывает ее сердце. Что будет, если она откроется? Что будет, если ее любовь не взаимна? Она слишком много потеряла в своей жизни, чтобы рисковать еще раз. И все же, глядя на фиолетово-синие рисунки фиалки, пробивающиеся сквозь кожу, Анна чувствует слабую надежду. Возможно, утро начинается не только с боли и разочарования, но и с предчувствия чего-то нового, чего-то прекрасного. Возможно, однажды она сможет с гордостью носить свои цветы, не опасаясь осуждения и не скрывая своей любви. Но пока что она должна продолжать свой ритуал, пряча свои чувства за маской безразличия. Ведь в этом гареме, полном интриг и тайн, даже самая нежная любовь может оказаться опасным оружием.

***

• Комната теней и фиалок • В самом сердце дворца Топкапы, за самыми укромными дверьми, которые доверенно открывать только трём людям, пряталась тишина. Здесь не было слышно птиц, не доносился плеск Чёрного моря. Здесь пахло пылью, старым деревом, но в особенности фиалками. Эта комната не была устелена привычными шелками и богатым убранством.Вдоль стен здесь, от пола до потолка, теснились вазы. Тысячи ваз. И в каждой — фиалки. Не те, что растут в садах, — эти были глубже, темнее, с бархатистым отливом ночного неба. Фиолетово-синие, почти чёрные у основания лепестков, они светились изнутри, как уголёк, в который влюблённый выдохнул свою тоску. Махмуд приходил сюда каждый день, по вечерам. Он садился на низкий диван, брал в руки самую хрупкую вазу и гладил лепестки кончиками пальцев, вспоминая от куда взялся каждый из цветков. Он позволял себе эту слабость — собирать свои чувства, как сухие листья, и прятать их здесь, где никто не увидит, как дрожит рука султана. • Тело, исписанное чужими снами • Махмуд помнил, как впервые увидел рисунки цветов на своей коже. Ему было пятнадцать, и он проснулся с алыми бутонами на плечах — это какая-то наложница из гарема вздыхала о нём ночью, даже не видя его лица. Тогда это казалось забавным: рисунки появлялись и исчезали, как капризные тени. Но годы шли, и Махмуд научился читать эти знаки с отвращением. Он знал, что каждое утро его тело — это карта чужих желаний. Вот жасмин — цветок наложницы с которой он провёл одну ночь года три назад и чьё имя даже и не вспомнит. Вот пион, а вот полевые ромашки,розы всевозможных цветов. Он видел, как эти девушки, по приказу калф, срывали свои цветы с собственных тел и прятали, плетя из них всевозможные причёски. Они были одинаковыми. Все до одной. Их цветы пахли приторно и сладко. Их лепестки были ровными, правильными, без изъянов. Как и их улыбки. Как и их слова. Даже когда они плакали, их слёзы пахли духами. Махмуд пытался обмануть себя трижды. Ашубиджан пахла флоксами — терпко, горьковато, с ноткой дыма. Он думал: «Вот она. Не такая, как все». Но флоксы на его коже тускнели через час, оставляя после себя только тени. Безмиалем — лаванда. Тёплая, успокаивающая, родная. Махмуд позволял себе закрывать глаза рядом с ней. Но лаванда не цвела на его теле, она лишь существовала как неудачная татуировка , как память о матери, как убаюкивающий, но сонный запах. Хошьяр — роза. Красная, идеальная, безупречная. Махмуд убеждал себя что эта женщина ему нужна, что она должна была стать главной. Он приказал положить к ее ногам все самые лучшие шелка и украшения мира в тот день когда она принесла ему сына. Но увы, рисунок розы на его груди так и остался бутоном. Ни разу не раскрывшись. И тогда, проручивая эти три имени у себя в голове, Махмуд понял, что Султанский тюльпан, тот которым он и другие султаны цвели из покон веков — алый, гордый, прямой — никогда не менялся. Судьба говорила ему: «Ты будешь править. Ты будешь продолжать род. Но не ищи в этих женщинах огня. Они — вазы. Ты — тот, кто их наполняет». Так он и жил. Великий, вечный, но пустой внутри, как его собственные тюльпаны. • Утро, перевернувшее всё • Всё изменилось в один незначащий день. Махмуд проснулся от того, что его грудь горела. Он вскочил, откинул одеяло, готовый увидеть очередной чуждый узор — может быть, лилии очередной наложницы? Но вместо этого он замер. Его Тюльпан,его цветок, его вечный спутник, съёжился и упал как засохший лист. И на его месте, прямо над сердцем, пульсируя в такт его испуганным ударам, пробивалось сквозь кожу нечто иное нечто иное. Махмуд не знал этого растения. Длинный, изящный стебель, листья,а сверху кроздь ярких глубоких цветков с жёлтой сердцевиной. Они были цвета грозовой синевы. Той самые, что он видел в глазах Анны, когда она злилась. Он провёл пальцем по стеблю — он был живым, тёплым, как её кожа. — Что это? — прошептал он, глядя в потолок. — Что ты делаешь со мной, женщина? А потом он посмотрел на свою левую руку. Там, на внутренней стороне запястья, где чаще всего появлялись рисунки цветов его гарема, теперь красовался другой рисунок нежный, неизвестний, цвета снега о котором он читал в книжках в детстве и который никогда не видел Махмуд коснулся кончиками пальцев этого рисунка, провёл по лепестку. — Зачем ты пришла? — спросил он у воздуха, но в тишине прозвучал только собственный голос. И тогда он сорвал со своей груди этот неведомый, дикий, сине-фиолетоввй цветок. Он не знал его имени. Но когда он поднёс его к носу, запах был… живым. Пахло свободой и её волосами. В тот день он приказал Заир-аге: — В моей тайной комнате больше не будет ничего другого, только это. Что бы это ни было. Он знал одно: этот цветок — для неё. И когда однажды Анна вместе с ним сидела над кроватью болеющего наследника и в очередной раз поправляла полотенце на лбу мальчика. Махмуд увидел, как на её запястье, там, где ударяется пульс, проступил белый цветок, тот самый. Она дёрнулась, прикрыла руку, но было поздно. Они встретились взглядами. И впервые за два месяца он не увидел в её глазах страха. Только изумление. И что-то, от чего его сердце покрылось синими бутонами, а на ладонях расцвели те самые, неведомые, дикие цветы, названия которым не было в книгах. Он взял её за руку, погладил большим пальцем лепестки цветка и понял что больше никуда ее не отпустит. Потому что Махмуд понял: он любит не картину. Он любит свою смелую голубку, которая не боится разбиться о его скалы.