Первая, но не последняя

Вам доводилось бывать в пустыне ночью? Если говорить о звездах, это совершенно особое и незабываемое впечатление. Небо там выглядит совсем иначе, чем в городе или в горах, где Шаир тоже любил бывать, или на берегу Хамры, где он бывал куда реже, чем хотелось бы, хотя ехать до семейной загородной резиденции было не так уж далеко. Звезды везде красивые, и все же сегодня он узнал, что пустыня ночью — совершенно особенная. И вот сейчас, когда думы и чувства захлестнули его, накрывая с головой, как самум накрывает песком город, он любовался этими особенно низкими, будто специально для него светящими, звездами на не менее особенном темном небосводе. Даже отблески костра, поддерживаемого часовыми, будто лишь подчёркивали, насколько тут темно, и, казалось, лишь гвоздики звёзд удерживали эту невероятную черноту от того, чтобы окончательно затопить пустыню. Это было прекрасно, ночь будто защищала ото всех тревог, которые могли охватить Шаира из-за его не самых простых обстоятельств. Мог ли он подумать, что поездка в пустыню для тренировки вместе с молодыми гулямами сражаться не только в городе, обернётся так неожиданно? Что он обнаружит свое сердце окончательно и бесповоротно занятым? Думается, мой читатель согласится, что нет ничего удивительного в том, чтобы мужчина, уже два года как получивший взрослое имя*, влюбился крепко и всерьез. Скорее было бы странно найти его душу и сердце холодными, как Ледяная Бездна. Впрочем, сегодня Шаир окончательно понял, что это ему не грозит. Восхитительная Шамма, девица, исполненная всяких достоинств: смелая, гордая, веселая — сегодня на учениях была особенно блистательна. Если бы это оказалась не тренировка, а настоящая жизнь, она бы спасла свой отряд от засады и даже осталась в живых. И это было невероятно восхитительно, Шаир трепетал, глядя на нее, и в голове не то скакали строчки возможных стихов, ей посвященных, и не высказанные комплименты, не то наоборот — царила полная восхищения тишина, когда ты не можешь подобрать и слова из-за подступающих к горлу чувств. И вроде бы невозможно ощущать и то и другое одновременно, но тем не менее в нем теснилось и это, и многое другое вместе и сразу… Будто душа выросла в два раза за один день, увеличилась на одну девицу с перекинутым на плечо загналом. А ведь, если подумать, он вполне мог не отправиться в этот поход, кто бы ему так легко позволил отправиться в пустыню? Его, наследного ибн-амира, который долгое время был у отца и матери единственным ребенком, одной кровиночкой и последней надеждой, над которым тряслись, как над чахлым ребенком в пронзительно ветреный осенний день, даром что в ибн-амире не было ничего чахлого. И то, что он половину детства провёл в гулямских казармах при дворце, никак не наводило чрезмерно заботливых родителей на мысль, что сын готов к чему-то большему, нежели протирание джуббы об кресла дворца. Когда офицеры в конце очередной тренировки объявили об учениях, Шаир закусил губу, не зная, что делать. Он, конечно, хотел со всеми, но кто ж его отпустит?. Впрочем, он быстро нашел решение и отпустил себя сам. Когда Карим, простая душа, спросил: — Шаир-бек, вы с нами? — он просто и незатейливо ответил: - Да, конечно. После этого, рассказав родителям о предстоящем походе, он мог парировать отцовское возмущение словами: — А что я должен был им сказать? «Нет, меня мама с папой не пускают»? Чтобы надо мной смеялась вся казарма и меня запомнили, как ни на что не годного ибн-амира? И амир Хаким, которого весьма тревожила будущность сына как носителя венца власти, который не раз задавался мыслью, как же Шаир будет восприниматься армией и знатью, немедля согласился, что для малика, тем более даже не боевого, а ловчего, чьи способности и без того постоянно подвергаются сомнению, это был отличный ответ. И даже отстаивал решение ибн-амира перед его не менее заботливой матушкой, которая ударилась в слезы, узнав об участии сына в подобном предприятии. Так что именно беспокойство родителей, которое мешало ему отправиться в пустыню, помогло Шаиру туда отправиться, стоило нажать в нужном месте. И вот теперь ибн-амир Шаир лежал, любовался небом и думал о том, что всё могло бы сложиться иначе и чувства не затопили бы его душу, и это было бы чрезвычайно печально. Но вряд ли мой читатель в состоянии представить, как эта радость первой влюблённости мешалась в душе ибн-амира с горечью понимания разницы их положения. Он был ибн-амир, а Шамма — девица из гулямских рекрутов, дочь кузнеца из провинции, дошедшая до самой столицы лишь потому, что, даже будучи на год младше Шаира, была в два раза шире него в плечах, что немалое достижение для четырнадцатилетней девицы, и так полна огня и готовности служить, как редко случается с простолюдинами. Они абсолютно не были ровней, и все новые чувства ибн-амира, свежая страсть и восторг не смогли бы перевесить её происхождение, чтобы они могли хотя бы мечтать провести вместе всю жизнь. Амир Хаким, столь рьяно пёкшийся о восприятии ибн-амира Шаира окружающими, уж наверное не допустил бы его брака с той, чьё положение не поддерживало бы Шаира в глазах знати. Или хотя бы не роняло его в их глазах. И даже поддержка армии в случае такого союза вызывала бы сомнения, если девица не дослужится до высокого офицерского звания. А она пока что не была даже сакабаши. В свете этого даже в первый день осознания своей влюблённости Шаир должен был признать, что не может предложить той, которая вскружила ему голову, ничего, кроме мимолётного романа. И, хотя ему казалось, что он готов был бросить под её ноги весь мир, как бросают шёлковый ковёр под нежные ступни красавицы, обстоятельства не могли не напомнить ему, что он не в состоянии совершить и гораздо меньшее. И в эту ночь Шаир делал выбор, который повлиял на многие его решения потом. Выбор предложить владелице своего сердца всего лишь короткие отношения. Поцелуи в дворцовых кустах и песни в ее честь, но никак не больше. Не жесты во всю широту его души, а лишь слабые намеки на отражение внутреннего движения. Было ли ему легко решить являть на свет лишь редкую растительность пустыни вместо буйных садов? Вряд ли. Хотя о глубине его переживаний можно лишь догадываться.  И автор сих строк, при всей нежной любви к своей заботливой и чудесной венценосной матушке, бин-амире Адиле, не может не задумываться о том, что, возможно, отец не был бы широко известен на все окружающие амираты как ветреный разбиватель сердец, если бы не решил для себя, что амир Хаким, возможно, в чём-то был прав; если бы дал своим чувствам волю расти как растется, когда решительная девица с топором взяла в плен его сердце. Но автор тут же отмахивается от подобной мысли — ведь, как известно, в других обстоятельствах ибн-амир Шаир смог презреть своё чувство долга и почтительность к отцу ради другой навки, катана которой одолела топор Шаммы. И я могу лишь быть благодарным судьбе, ведь именно поэтому я смог появиться на свет. Но во мне отчего-то то и дело шевелится неясное сочувствие к тому пятнадцатилетнему мужчине, которому пустыня затекла в сердце, едва раскрывшее объятия первой любви. *** Из позднейших комментариев к не изданному при жизни амира Зуйбера ибн-Шаира по прозвищу Гюрза рассказу-размышлению: Хотя этот рассказ формально написан, как ещё один биографический, повествующий о жизни отца автора — амира Шаира ибн-Хакима, но, зная обстоятельства жизни амира Зубейра, можно с некоторой долей уверенности предположить, что все эти размышления на самом деле принадлежат самому амиру Зубейру, который, как наверняка известно читателю, был влюблён единожды в жизни и женился на своей возлюбленной Фазиле — навке из гулямов, которая, впрочем, хотя бы носила перед свадьбой титул эфенди. Был он заслуженным или унаследованным, также является спорным вопросом для историков. Рассказ этот написан задолго до их свадьбы, и собственные колебания ибн-амира Зубейра несомненно нашли место в этой истории, отчего сейчас трудно понять, была ли правдивой история о первой любви амира Шаира* и можно ли её смело включать в его биографию, или же это лишь художественный вымыслел, описанный, чтобы излить собственные чувства. Нам, поздним исследователям, остается лишь гадать об этом, так как иных свидетельств не сохранилось. А те, кто пишет об этом, как о доказанном факте, не учитывают широкой поэтической фантазии ибн-амира Зубейра. —- Глоссарий Хамра – «красная». Река в Аравии, протекающая через пустыню, по Хамре проходит разделение между Ясминским и Шаярским амиратами. Гулямы – амирская гвардия, традиционно набираемая из молодых и талантливых, но нетитулованных магов. Зачастую это шанс выслужить титул. Ледяная Бездна – мифическое место для наказания грешников после смерти. * В детстве нави носят детское имя, всегда уменьшительно-ласкательной формы, которое меняют на взрослое в подростковом возрасте. Взрослое имя дается священниками за какое-то деяние и, как правило, связано с этим деянием, после чего навь считается взрослым. В описываемые времена возраст, когда даётся взрослое имя колеблется примерно с двенадцати до пятнадцати лет - ведь получение имени глубоко индивидуально. Ибн-амир Шаир получил своё взрослое имя в тринадцать, соответственно на момент рассказа он уже два года считается взрослым мужчиной. Амир - правитель амирата, король на наши деньги. Ибн - приставка к имени и титулу означающая "сын". Соответственно ибн-амир сын амира, принц по нашему. Джубба – верхняя длинная распашная одежда, напоминающая халат, с рукавами или без них. Джуббу носят все сословия, однако у богатых купцов и дворян рукава джубб – очень широкие и длинные, чтобы продемонстрировать достаток. Эти рукава также используются в качестве карманов. Сакабаши – «главный водонос», младший офицер, примерный аналог сержанта. Сакабаши командуют одной или несколькими шестерками. Загнал – хиндский боевой топор, который впоследствии переняли и аравийцы. Впрочем, возможно, и наоборот, так как его название происходит от аравийского слова, означающего «вороний клюв», такую форму имела боевая часть загнала. Клюв был выполнен из стали в виде довольно тонкого кинжального клинка, как правило, с ребром жёсткости. Гулямы традиционно вооружены загналами  *была. Двадцать четыре романа с пятнадцати до  девятнадцати лет редко появляются просто так.