Легенда о Семерых

Лагерь у стен Эшфорда не спал. Сотни костров разгоняли предутренний туман, стелющийся по земле, а звон металла и приглушенные голоса создавали гул, похожий на дыхание самого ристалища, готового принять кровавую жатву. Дункан Высокий стоял на коленях перед шатром Баратеона. Эгг, хмурый и бледный, помогал ему застегнуть последние пряжки поножий. Доспехи были старые, принадлежавшие когда-то сиру Арлану, и Дунку они были тесноваты, но другого не было. — Ты не должен там стоять, — тихо сказал Дунк, глядя на бритую голову мальчика. — Если с тобой что-то случится, я не прощу себе вовек. — Я твой оруженосец, — буркнул Эгг, не поднимая глаз. — Мое место подле тебя. И дядя Бейлор сказал, что я буду подавать копья. Вчерашний день был полон отчаяния. Дунк видел, как рушатся его надежды одна за другой. Сначала был Хамфри Хардинг. Дунк нашел его в шатре, где тот сидел с искаженным от боли лицом, его сломанная нога покоилась на подушках. Рядом стоял сам Лионель Баратеон — Смеющийся Вихрь, громадный, черноволосый, с яркими синими глазами, в которых сейчас не было и тени улыбки. — Я выйду, — сквозь зубы процедил Хардинг, пытаясь подняться. — Мой долг... — Твой долг — выжить, болван, — фыркнул Баратеон, положив тяжелую руку на плечо Хамфри и бесцеремонно усаживая обратно. — Ты выйдешь на коне и рухнешь при первом же столкновении. Они переедут тебя, даже не заметив. Это не храбрость, это самоубийство, и я не позволю тебе обесчестить свою смерть, подарив победу этим выродкам. Оставайся. Живи. Сражайся в другой день. Хамфри Хардинг стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей, но спорить не стал. Он только кивнул Дунку — виновато и обреченно. Потом был Хамфри Бисбери. Дунк застал его в лагере, когда тот уже седлал коня. Бисбери был бледен, но решителен. — Я обещал, сир Дункан, — сказал он, затягивая подпругу. — И я сдержу слово. Но тут из шатра выбежала женщина. Молодая, с заплаканными глазами, в разорванном на груди платье — она, видимо, в отчаянии рвала на себе ткань. Она бросилась к ногам Бисбери, обхватывая его колени. — Нет! Прошу тебя, нет! — голос ее срывался на визг. — Я умоляю тебя, Хамфри! Он убьет тебя! Эти драконы убьют тебя, а я... я не вынесу! Прости меня, прости меня, но я не пущу тебя! Я лучше сама умру! Она целовала его сапоги, его колени, захлебываясь слезами. Бисбери стоял, как громом пораженный, баюкая в руках шлем. Он посмотрел на Дунка, и в его глазах Дунк увидел такую муку выбора, что у него самого сжалось сердце. — Сир Дункан... — голос Бисбери сел. — Я... клянусь Семерыми, я хочу... но она... — Оставайтесь, сир, — сказал Дунк. Он не мог на него злиться. Не мог. — Я понимаю. Бисбери рухнул на колени рядом с женой, обнимая ее, и они плакали вдвоем, а Дунк ушел, чувствуя себя так, будто несет на плечах весь вес этого мира. Когда он вернулся к шатру, отчаяние накрыло его с головой. Лионель Баратеон был с ними, но их было всего трое: сам Дунк, Лионель и Раймун Фоссовей, которого Лионель только что посвятил в рыцари. Против них — принцы и Королевская гвардия. Это была не битва, это была казнь. И тут в лагере появилась ОНА. Высокая, темноволосая, с серыми глазами, в которых горел лед Севера. Она была в кольчуге, а длинный меч на ее поясе висел с той естественностью, с какой другие женщины носят веретено. За ней шли двое мрачных северян в плащах из волчьего меха. — Мне нужен сир Дункан Высокий, — голос ее был звонким, но твердым. — Это я, миледи. Она окинула его взглядом с ног до головы и удовлетворенно кивнула. — Я Майра Старк. Дочь Хранителя Севера. Я здесь, чтобы занять место в вашей семерке. Лионель Баратеон присвистнул и расплылся в улыбке, в которой читалось искреннее восхищение. — Леди Старк, — Дунк опешил. — Это... это не женское дело. Там могут убить. — Я умею держать меч лучше многих мужчин, с которыми выросла, — отрезала она. — И дело тут не в поле. Дело в правде. — Она шагнула ближе, и Дунк увидел, как в её глазах полыхнул тот самый северный огонь, о котором слагали легенды. — Этот человек, — она указала на Дунка, — не побоялся выступить против королевской крови, чтобы защитить слабых и невинных. Он заступился за девчонку-кукольницу, которую никто и за человека не считал. И мой долг, как дочери Севера, встать рядом с ним. Зима близко, сир Дункан. И перед лицом зимы все эти ваши южные дрязги про кровь и титулы — просто пыль. Есть только честь. И есть только долг. Лионель рассмеялся — раскатисто, весело. — Клянусь Семерыми, леди, если вы переживете этот день, я сам буду просить вашей руки! Север мне всегда нравился больше Юга! Даже суровые северяне позади Майры позволили себе тени улыбок. — Похоже, у вас тут не хватает людей, парень, — хрипло усмехнулись сбоку. Дунк повернулся. Перед ним стоял немолодой уже рыцарь в простом, но добротном доспехе. Через левый глаз у него шёл неровный шрам, а пустая глазница была прикрыта потёртой кожаной нашивкой. Это был сир Робин Рислинг, тот самый, что однажды потерял глаз в поединке с Лео Тиреллом, но все-таки повел коня в новый заезд, за что и прослыл Безумным. — Сир Робин, — выдохнул Лионель. — Вы с нами? — Меня называют самым безумным рыцарем в Семи Королевствах, — осклабился Рислинг, похлопывая по ножнам. — Но, видимо, мне сильно польстили. Я видел, как этот выкормыш дракона измывался над кукольницей. А ещё я слышал, как этот мальчишка, — он ткнул пальцем в Эгга, — кричал, что этот верзила защищал девчонку. Защищал, когда королевские псы кусали ему пятки. — Он сплюнул под ноги. — Я, может, и безумен, но чести своей за эти годы не растерял. Мой меч с тобой, юноша. А потом пришел сир Уолтир Фрей. Он был не молод — под тридцать, с жестким лицом, пересеченным старым шрамом, и цепким взглядом человека, который видел смерть слишком близко, чтобы ее бояться. — Слышал, вам нужны люди, — без предисловий сказал он. Дунк уставился на него. Фрей? Из тех самых Фреев, которые славятся своей осторожностью? Которые никогда не суются в драку, если можно отсидеться? — Вы знаете, кто против нас? — спросил Дунк. — Принцы, гвардейцы и один переметнувшийся яблочный рыцарь, — спокойно ответил Уолтир. — Я знаю. Я тринадцать лет назад стоял на правом фланге под началом Эйгора Риверса на Краснотравном поле. Видел, как пал Деймон Блэкфайр. Видел, как стрелы Кровавого Ворона выкашивали моих товарищей. Видел, как Жгучий Клинок рвался на Гряду Плача, зная, что идет на смерть. — Он помолчал. — А лорд Ото Бракен, с которым мы вместе пили пиво накануне того дня, отказал вам. Сказал, что дело не его. Он помнит только, за кого дрался. Я помню, как мы дрались. Правый фланг всегда стоит до конца. И если вы правы перед богами, сир Дункан, то я пойду за вами. Он протянул руку. Дунк пожал ее, чувствуя, как к горлу подступает комок. И все же лишь шестеро. Лорд Эшфорд дал им немного времени, чтобы найти седьмого, как вдруг... С противоположной стороны ристалища, оттуда, где стояли шатры Таргариенов, отделился одинокий всадник. Он ехал не к алым рядам истцов. Он медленно, величественно пересекал поле, направляясь к буро-зелёному табарду Дункана. Красный плащ развевался за его спиной. На груди — золотая рука Десницы. Принц Бейлор Таргариен, Наследник Железного Трона, Сломи Копьё, ехал к ним. — Нет... — выдохнул кто-то из толпы. — Этого не может быть... Мейкар, багровый от гнева, сжал кулаки. Он не верил своим глазам. Его старший брат, гордость дома, Десница Короля — едет к кучке бунтарей? Бейлор осадил коня прямо перед Дунканом. Его прекрасное, благородное лицо было спокойно, словно он собирался на обычную турнирную прогулку. — Ваше Высочество... — только и смог вымолвить Дунк. — Вы слышали приговор, сир Дункан, — голос Бейлора звучал ровно, но в нём слышалась сталь. — Боги должны рассудить нас. И я не мог допустить, чтобы правосудие свершилось без главного свидетеля защиты. Он повел коня дальше и встал в строй, заняв седьмое, пустовавшее место. Эгг, стоявший за спиной Дунка, просиял. Его фиалковые глаза сияли восторгом. Дядя Бейлор! Лучший рыцарь из всех, кого он знал! — О боги, — прошептал Дейрон Пьяница, наблюдая за сценой со стороны истцов. Лицо его было белее мела. Вчерашний сон, кошмар, терзавший его всю ночь — огромный дракон, падающий с небес на руки каменного великана — снова встал перед глазами. Принц не мог отвести глаз от дяди, и его сердце разрывалось от дурного предчувствия. На трибунах воцарился хаос. Мейкар Таргариен рвал и метал, но изменить уже ничего не мог. Эйрион Яркое Пламя, увидев, кто встал против него, побледнел от ярости, но отступать было поздно. Семеро против семерых. Ровный счёт. Солнце поднялось над ристалищем, залив всё вокруг золотым светом. Глашатай поднёс к губам огромный рог — и протяжный, низкий звук разнёсся над полем, заглушая шепот тысяч людей. Звук, означающий только одно: назад дороги нет. Дункан Высокий опустил забрало. В последний раз он взглянул на Эгга, который сжимал в руке новое копье, и перевёл взгляд на строй врага. Там, под алым знаменем, горел языками пламени темный доспех Эйриона. Рядом с ним мрачной скалой застыл Мейкар. — Наши копья длиннее, — громыхнул из-под забрала голос принца Бейлора. — Защищайте себя. И не рвитесь навстречу Неведомому. Копья медленно опустились, образовав стальной частокол. Звук горна стих, и на ристалище опустилась мёртвая тишина, готовая взорваться криками крови и стали. *** Копыта ударили одновременно, выбивая фонтанчики грязи. Семь всадников со стороны обвинения и семеро со стороны защиты сорвались с мест навстречу друг другу. Расстояние между ними сокращалось с пугающей быстротой, и в этом бешеном галопе каждая пара находила свою пару — словно сами Семеро распределили противников, глядя в сердца сражающихся. Зеленое яблоко неслось на красное. Кузены из Фоссовеев, еще вчера сидевшие за одним столом, сегодня сошлись в поединке, где на кону стояла не просто честь — сама суть того, что значит быть рыцарем. Стеффон, предавший вчерашнего друга ради милости принцев, оскалился под забралом, целя копьем в зеленый щит. Раймун, чьи руки все еще помнили дрожь утреннего посвящения, не дрогнул. Он вспомнил слова, сказанные им Дунку: «Лучше быть зеленым, чем червивым». Удар — треск дерева, щит Раймуна разлетается в щепки, но древко копья Стеффона скользит, не найдя цели. Сам же Раймун, движимый не столько умением, сколько яростной обидой за поруганную честь рода, всаживает свое копье точно в центр красного яблока. Стеффон вылетает из седла, тяжело гремя доспехами, и замирает на пыльной земле, оглушенный падением больше, чем ударом. Первая кровь — и это кровь предательства, наказанного правдой. Дунк видел только мрак. Мрак доспехов, мрак плаща, мрак безумной улыбки на изображавшем череп шлеме принца – и такая же скрывалась под забралом. Эйрион, мнивший себя драконом, летел на него, как воплощение огня и высокомерия. Для принца этот великан в потертых латах был всего лишь грязью под ногами дракона. Для Дунка этот принц был тем, кто ударил беззащитную девушку. Копья встретились со щитами. Удар был чудовищной силы — Дункан качнулся в седле, но удержался. Эйрион, не ожидавший такой мощи от простого наемника, пошатнулся, едва не выронив древко. Они разъехались, и в этом коротком столкновении дракон впервые почувствовал, что грязь под ногами может быть тверже камня. Два брата. Наследник Железного трона и его младший, вечно обиженный брат. Безупречная рыцарственность и суровая отцовская ярость. Мейкар скакал на Бейлора не как на врага — он скакал... на предателя семьи? Как посмел он встать против крови? Против племянника? Против брата? В их столкновении не было места хитрости — только грубая, братская мощь. Копья ударили в щиты, древки треснули, но оба удержались в седлах. Глаза Мейкара за решеткой забрала горели гневом. Глаза Бейлора, один фиолетовый, другой карий, смотрели с печальной решимостью. Он шел против семьи, потому что семья была неправа. Смеющийся Вихрь несся навстречу твердокаменному ветерану Королевской гвардии. Лионель улыбался под забралом — для него этот бой был подарком судьбы, легендой, в которой ему выпала честь участвовать. Роланд Крейкхолл, старый воин и потомок Убийцы Вепрей, видавший сотни битв, не улыбался никогда. Для него это был просто приказ — защищать принцев. Их копья столкнулись с таким грохотом, что зрители на трибунах ахнули. Лионель пошатнулся, захохотал в голос и, развернув коня, понесся на новый заход. Крейкхолл, впервые за многие годы, почувствовал, как где-то в глубине души шевельнулось что-то похожее на уважение к этому безумцу. Серый жеребец северянки несся на коня принца-пьяницы. Майра, с суровыми глазами Севера, держала копье твердо, как держали мечи ее предки в бесчисленных битвах со времен Первых Людей. Дейрон, бледный как смерть, сжимал древко трясущимися руками. Он не хотел быть здесь. Он не хотел сражаться против брата и против этой девушки, в чьих глазах читалась та же древняя правда, что и в видениях, мучивших его всю ночь. Их копья встретились — и копье Дейрона разбилось о щит Майры, даже не оставив вмятины. Ее же копье ударило точно в центр его щита, выбив принца из седла. Дейрон рухнул наземь, но не спешил подниматься, будучи оглушенным больше собственным страхом, чем ударом. Безумный рыцарь с пустой глазницей скакал на одного из белых плащей. На губах Робина играла усмешка — та самая, что пугала противников на турнирах больше, чем острие его копья. Виллем Уайлд, гордый рыцарь Королевской гвардии, вдруг понял, что нервничает. Что-то было не так в этом безумном взгляде единственного глаза. Что-то пугающее в том, как этот человек несется навстречу смерти с улыбкой старого друга. Удар — копье Робина нашло цель, выбив Виллема из седла. Белый плащ упал в пыль, а Робин, проскакав мимо, расхохотался так, что мурашки побежали по спинам зрителей. Ветеран Краснотравного поля против лорда-командующего Королевской гвардии. Уолтир Фрей, тринадцать лет назад сражавшийся за Черного Дракона, сегодня шел бок о бок с Красным против других Красных. В его глазах не было страха — только холодная решимость. А Доннел из Сумеречного дола, лучший из лучших, готовился покарать мятежника, так и не сдавшегося даже спустя годы. Их копья встретились с равной силой — оба пошатнулись, оба удержались. В этом коротком столкновении сошлись не просто рыцари, а две правды одной войны. На трибунах, среди знати, сидел лорд Ото Бракен. Ветеран, отказавший Дунку накануне, сжимал подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Он видел, как падают рыцари, как рушатся надежды... как правда, которую он когда-то знал, но забыл, торжествует на его глазах. Ему было не по себе. *** Кони разведены, копья сломаны. Настало время стали. Они сошлись в центре ристалища — шестеро защитников и шестеро истцов. Эйрион, кипящий яростью, бросился на Дунка с мечом, но великан встретил его стеной стали. Роланд Крейкхолл наседал на Лионеля, но Смеющийся Вихрь танцевал вокруг него, изматывая ветерана. Виллем Уайлд, поднявшийся с земли, схватился с Робином — и безумный смех старого рыцаря звучал громче лязга мечей. Доннел из Сумеречного дола рубился с Уолтиром Фреем, и в этом поединке не было победителя — только два воина, познавшие цену стали и чести. Майра Старк, оказавшаяся рядом с растерянным Дейроном — который все же поднялся на ноги — опустила меч. Принц-пьяница смотрел на происходящее затравленным взглядом и даже не думал о том, чтобы поднять оружие. А девушка не стала наносить удар: незачем. Мейкар, обезумев от гнева, молотил палицей по щиту брата. Удар за ударом — тяжелые, страшные, способные сокрушить быка. Бейлор защищался, не нападая. Он не мог поднять меч на брата. Он уходил, закрывался, терпел. — Почему? — ревел Мейкар, обрушивая палицу на щит Бейлора. — ПОЧЕМУ?! — Я защищаю правду, брат, — глухо отвечал Бейлор из-за щита. Дунк снова сошелся с Эйрионом. Тот устал. Его удары стали медленнее, дыхание — тяжелее. Драконья спесь сходила с него вместе с потом. Меч Дункана выбил оружие из рук принца, но и сам вылетел следом из раненой, скользкой от крови ладони. И пускай у Эйриона еще оставался щит, он никак не помешал Дунку свалить противника с ног. А потом Дунк услышал глухой, страшный удар. Звук, от которого кровь стынет в жилах. Звон металла разнесся над ристалищем. Шлем Бейлора — прекрасный, с отделкой из драконьих крыльев, символ его рыцарства — раскололся, как орех. Принц пошатнулся и рухнул на колени. Тишина накрыла поле. Мейкар замер с занесенной палицей, глядя на брата. Бейлор медленно поднял голову. Лицо его было в крови, струившейся из-под разбитого шлема. Он открыл глаза. Правый, фиолетовый, горел по-прежнему ясно. Левый, карий, смотрел словно... в пустоту. Навсегда. — Брат, — выдохнул Бейлор, и в голосе его не было упрека. Только боль. Мейкар выронил палицу. Она почти бесшумно ударилась оземь. Дунк, успевший прижать Эйриона к земле, медленно повернул голову, буквально вырвал из руки врага щит и с силой врезал деревянным углом точно в центр черепа-шлема. Удар. Еще удар. И еще. И ЕЩЕ! Забрало, вмятое внутрь, поднялось, обнажив бледное лицо. — Стой! — крик Эйриона прозвучал пронзительно, по-мальчишески, с нотками страха. — Стой! Я... я отзываю обвинения! Все замерло. Дунк сверлил принца тяжелым взглядом еще несколько секунд. Затем медленно поднялся, доплелся до упавшего на землю меча. И впервые за этот долгий день позволил себе спокойно вздохнуть. ...Потом, когда в шатре принца Бейлора лекари бормотали молитвы и пытались заделать рану на голове, стоявший на коленях у постели брата Мейкар впервые в жизни не находил слов, чтобы попросить прощения. Бейлор молчал. Теперь он смотрел на брата только одним глазом — фиолетовым, как у драконов старой крови. — Ты защищал сына, — сказал он наконец тихо. — Я защищал правду. Боги выбрали меня, брат. Не вини себя. Мейкар закрыл лицо руками. Было слышно, как он тихо плачет. А где-то вдали занималась новая вечерняя заря. И в свете ее семеро рыцарей, никогда не стоявших плечом к плечу прежде, расходились по своим шатрам, чтобы завтра стать легендой. *** Солнце пробивалось сквозь щели в пологе шатра тонкими золотыми лучами, рисуя полосы на смятых простынях. Принц Дейрон Таргариен лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Обычно в этот час его мутило. Голова раскалывалась, во рту был вкус вчерашнего перебродившего вина, а сердце сжимала липкая утренняя тоска. Он протягивал руку к кубку, стоявшему у постели — вода, смешанная с вином, чтобы заглушить дрожь, — и начинал новый день, который ничем не отличался от вчерашнего. Сегодня рука не потянулась к кубку. Дейрон сел на постели и прислушался к себе. Тишина. В голове было ясно, как в горном ручье. Сердце билось ровно, спокойно. И главное — в груди разливалось странное, давно забытое тепло. Он вспомнил сон. Дракон. Огромный, красный, с глазами-угольями, расправил крылья над утренним небом Эшфорда. Дейрон видел его так ясно, как не видел никогда — ни наяву, ни в хмельном забытьи. Дракон поднимался все выше, выше, выше — туда, где небо становилось фиолетовым, как глаза старой крови. И он не падал. Он летел. — Я не умер, — прошептал Дейрон одними губами. — Во сне никто не умер. Мы поднялись. Он вскочил с постели, натянул штаны и рубаху, набросил плащ и выбежал из шатра, даже не обувшись. Холодная утренняя роса обожгла босые ноги, но он не замечал. Он бежал к реке, к тому месту, где вчера они смывали с себя пыль и кровь. У воды он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на свое отражение. Из воды на него смотрел человек, которого он не видел много лет. Глаза были ясные, фиолетовые, без красноты и мутной поволоки. Лицо — бледное, осунувшееся после лет пьянства, но в нем проступило что-то новое. Или старое, забытое. То, каким он был до того, как понял, что никогда не станет драконом. — Будущее можно изменить, — сказал он своему отражению. — И ты тоже сможешь. Он зачерпнул воды горстью, умылся, чувствуя, как капли стекают по шее за воротник. Потом выпрямился, глубоко вздохнул и пошел обратно в лагерь. Когда Дейрон вошел в большой шатер, где его братья, дядя и отец завтракали за долгим столом, наступила тишина. Мейкар поднял голову и уставился на сына так, словно видел привидение. Эйрион, сидевший рядом с отцом, мрачно ковырял ножом в куске мяса, даже не взглянув на вошедшего. Бейлор, с замотанной головой, сидел во главе стола — он настоял, что будет завтракать с семьей, несмотря на рану. Рядом с ним суетился лекарь, но принц мягко, но твердо отстранял его руку. Дейрон подошел к столу и сел на свое обычное место. Слуга тут же шагнул к нему с кувшином — вчерашним вином, подогретым с пряностями. — Не надо, — сказал Дейрон. Слуга замер, не веря своим ушам. — Чего не надо? — переспросил Мейкар, прищурившись. — Вина. — Дейрон взял кувшин с водой и налил себе в кубок. Потом отломил кусок хлеба, макнул в масло и отправил в рот. — И пряностей тоже не надо. Спасибо. Тишина стала такой густой, что ее можно было резать ножом. Бейлор медленно повернул голову — одно живое око, фиолетовое, смотрело на племянника с удивлением и надеждой. — Дейрон? — тихо спросил он. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Лучше, чем за последние десять лет, — ответил Дейрон, прожевав хлеб. Он поднял глаза и улыбнулся — впервые за долгие годы улыбнулся искренне, без горечи и пьяного кривления. — Мне приснился сон. Дракон. Он поднялся в небо, дядя Бейлор. Он не упал. Никогда не упадет. Бейлор смотрел на него, и в здоровом глазу блеснула влага. Он понял. Он единственный из всех, кто всегда понимал, что драконьи крови могут терзать разум. — Я рад, — сказал Бейлор просто. — Я очень рад, Дейрон. Мейкар переводил взгляд с одного сына на другого и, кажется, тоже начинал что-то понимать. Он не был человеком тонких чувств, но сейчас на его суровом лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Что ж, — буркнул он в свою тарелку. — Может, хоть один из моих сыновей перестанет позорить имя Таргариенов. Это было грубо, но для Мейкара это было почти благословение. Дейрон принял это как должное. *** Эйрион молчал. Он сидел, вжав голову в плечи, и смотрел в свою тарелку так, словно хотел прожечь ее взглядом. Нож в его руке с силой вонзился в кусок мяса, разрезая его на мелкие куски с какой-то бессмысленной, механической жестокостью. Никто не обращался к нему. Никто не смотрел в его сторону. Слуги обходили его шатер стороной. Рыцари, еще вчера готовые умереть за него, сегодня отводили глаза при встрече. Даже отец, его отец, который вышел на ристалище защищать его, теперь сидел рядом и делал вид, что сына не существует. Он проиграл. Не просто бой. Он проиграл все. Вчера, когда он лежал на земле, прижатый коленом этого громилы Дункана, и смотрел в его тупое, честное лицо, что-то треснуло внутри. Не кость — нет. Что-то другое. Та самая непоколебимая уверенность, с которой он жил семнадцать лет. Я дракон! Он всегда знал это. Знал, что рожден для величия, что кровь Старой Валирии течет в его жилах огнем, что он выше этих грязных пейзан с их грязными законами и грязной моралью. Он имел право ударить ту девку. Он имел право требовать смерти этого наглого мужика. Он — принц! Он — дракон! Но вчера дракон упал. И сегодня утром дракон лежал в пыли, а люди смотрели на него с презрением и жалостью. Жалостью! Его, Эйриона Яркое Пламя, жалеют как калеку! Хуже всего была жалость в глазах сестры, когда она мельком взглянула на него утром, проходя мимо шатра. Она ничего не сказала. Она просто посмотрела — и отвела глаза. Словно его уже не было. Словно он стал призраком. Дейрон, этот вечный пьяница, этот позор рода, сидел и улыбался, и говорил про какие-то сны, и отец смотрел на него почти с одобрением. А на него, Эйриона, не смотрел никто. Я... дракон? Вопрос повис в воздухе, и Эйрион не находил на него ответа. *** У шатра Старков Майра седлала коня сама, отказавшись от помощи слуг. Северные привычки умирают трудно. Рядом крутился Эгг, который с утра не отходил от нее ни на шаг, засыпая вопросами о Севере, о чардревах, о лютоволках и о том, правда ли, что за Стеной живут великаны. — Ваше Высочество, — наконец не выдержала Майра, затягивая подпругу. — Вы меня утомили. — Простите, леди Майра, — Эгг ничуть не смутился. — Просто я никогда не встречал настоящую северянку. Тем более ту, которая дерется лучше южных рыцарей. — Я не дерусь лучше, — поправила Майра. — Я просто не боюсь. Это разное. — А чего вы не боялись больше всего? — немедленно спросил Эгг. — Вчера, когда вы вышли против моего брата? Майра на миг задумалась. Потом ответила серьезно: — Я боялась, что принц Дейрон поднимет меч и мне придется его убить. Он не заслуживал смерти. Он просто заблудившийся человек. Эгг посмотрел на нее с уважением. Потом оглянулся на шатер Таргариенов, где сейчас, по слухам, происходило что-то странное. — Дейрон сегодня не пил, — сказал он тихо. — Я видел. Он улыбался. Никогда не видел, чтобы он улыбался. — Может, и ему сон приснился, — сказала Майра, вскакивая в седло. — Прощайте, Ваше Высочество. Передайте сиру Дункану, что Север помнит. И чтит. Она тронула коня и поехала прочь, а Эгг смотрел ей вслед и думал о том, что когда-нибудь обязательно поедет на Север. Обязательно. Возле шатра сновали люди. Кто-то принес весть об Эйрионе, запершемся в своем шатре и не желающем никого видеть. Кто-то передал слова Майры Старк, заставившие Бейлора улыбнуться — О чем думаешь? — раздался голос брата. Бейлор повернул к нему голову: Мейкар стоял у входа, мял в руках перчатки и смотрел куда угодно, только не на него. — О том, что правда иногда дорогого стоит. Мейкар дернулся, как от удара. Хотел что-то сказать, но не смог. Отвернулся и вышел. Бейлор моргнул. Снова. Снова попытался убрать ту темноту, что окутала его левый глаз. Тщетно. Он не держал зла. Не мог держать. Мейкар защищал сына — так, как умел. Плохо, неправильно, жестоко — но защищал. Разве можно винить отца за то, что он любит своего ребенка? Другое дело, что ребенок этот — Эйрион. И что любовь Мейкара, слепая и яростная, вырастила то, что вырастила. Чудовище, которое едва не убило невинную девушку и чуть не погубило всех. Может, теперь он поймет, — подумал Бейлор. — Может, теперь все поймут. За пологом снова зашумели. Кто-то звал лекаря, кто-то спорил о лошадях. Жизнь продолжалась. И дракон Дейрона поднимался в небо. *** Мейстеры, летописцы, певцы — все ловили каждое слово, каждое имя, чтобы вписать его в историю. «Принц, Дева, Вихрь, Оруженосец, Безумец, Мятежник и Рыцарь». Бейлор Таргариен, лишившийся глаза, но сохранивший честь. Майра Старк, пришедшая с Севера и доказавшая, что Старки умеют держать слово. Лионель Баратеон, смеявшийся в лицо смерти. Раймун Фоссовей, ставший рыцарем в прямом смысле. Робин Рислинг, чья усмешка стоила дороже иных клятв. Уолтир Фрей, нашедший искупление в бою за правду. И простой межевой рыцарь Дункан Высокий, имя которого отныне будут помнить в Семи Королевствах.