Фотография

Ночи в Йокогаме всегда были наполнены иной жизнью, не той, что мирные гражданские знали днëм. Их тихие лавочки и кафе закрывались, уступая крупным неоновым вывескам, освещающим город тысячами цветных огней. С высоток открывался потрясающий вид, улицы приходили в движение. Те или иные люди могли спокойно выбраться в один из множества баров. Устроиться за стойкой, завести беседу с разговорчивым барменом. Или наоборот, занять столик небольшой компанией, заказать напитки, обсудить насущные проблемы или последний матч. И никто из них не подозревает, что за соседними столиками, где-то под покровительством тени, глушимые шëпотом ветра, совершают сделки призраки Йокогамы, псы Портовой Мафии. Кого ни спроси, каждый хоть раз слышал про орудующих в Порту Якудз. Приходя под покровом ночи, они контролируют каждую сделку, каждую поставку, все приходящие в Порт корабли - всё это отслеживалось и контролировалось японской Камóррой. Но несмотря на все предрассудки и все ходившие легенды - мафия не трогала гражданских, не воровала и не угрожала им - лишь защищала от других враждебных организаций любимый город. Не все это понимали, и потому предпочитали людные места с большими, шумными компаниями. Никто не хотел оставаться один, наедине с давящей тишиной и глазеющими сверху окнами небоскрëбов. Ну, почти никто. Осаму не боялся мафии. Сложно бояться того, с чем рядом жил более трёх лет, чью подноготную изучил как собственные покрытые шрамами руки. Но и встреч он не искал, предпочитая нейтральные места, в которых можно было бы побыть наедине со своими мыслями. Круглый кусок льда вновь под давлением погрузился в янтарную жидкость. Где-то тихо играет музыка. В Люпине в это время совсем никого не было, даже бармен, приняв уже ставшую постоянной сумму, поставил перед ним бокал с бутылью и скрылся. Виски был обжигающим, горьким. Огненная жидкость вьедалась в горло, отдавая привкусом дыма от дубовых досок. Жгучее тепло разливалось в груди, проникало куда-то глубоко. Но не затрагивало голову. Новый приступ кашля накрыл внезапной, удушающей волной. Недавное тепло алкоголя сменилось тяжëлой, давящей болью. Что-то внутри свело удушающим спазмом. Хриплый, свистящий кашель драл горло тысячами шипов. На белый платок упали голубые лепестки риндо, горькие, полностью перебивающие вкус виски. Вместе с ними на ткань опустились красновато-желтые лепестки - шиповник, кислый и терпкий. Раньше они ему нравились, но сейчас, смешанные с кровью из раненого горла, заполняя лëгкие, эти цветы не вызывали ничего, кроме жуткой, острой боли. Это началось уже давно, кажется, с той самой ночи его побега. Уже тогда в груди появилось это щемящее чувство, мешающее вдохнуть полной грудью. Осаму наивно пологал, что это пройдëт. Что это всего лишь психосоматика, отходняк после смерти друга. Что если он просто продолжит скрываться, то всë прекратиться. Время лечит, да? Нет. Два года спустя, после возвращения в Йокогаму, на еë сумеречную, законную сторону, стало словно хуже. Слабый хронический кашель, неприятный, но всë ещё терпимый. Он упрямо игнорировал всë, что напоминало о прошлом, убеждая себя, что вовсе не ищет взглядом силуэт с огненно-рыжей копной и неизменной шляпой на макушке. Да, он скучал по напарнику. По его вечно живой, яркой, взрывной реакции на подколы и шутки, по их посиделкам в квартире до утра. По совместным заданиям, по обработке ран друг другу, по играм на автоматах вместе. По сигаретам на двоих, по ночному ветру на самой крыше здания Порта. И он пытался жить с этим чувством безграничной тоски, каждую секунду чувствуя, как дышать становится всë труднее. Первый раз цветы появились после совместной миссии против Гильдии, ночью. Тëмная аль окрасила подушку. Лепестки сыпались, кажется, больше часа. Тогда колющие шипы ещё выходили вместе с лепестками, не так сильно раня горло. Отрицать очевидный факт стало невозможно - болезнь захватила лëгкие, горькие цветы росли, цвели и распускались. Также, как росла и боль от разлуки. Чуя был необходим ему на каком-то недоступном пониманию уровне. Сильнее воздуха, сильнее еды и сна. Новый приступ удушья вновь накрыл с головой, тяжёлые от капель тëмной крови лепестки падали и падали на платок. Шипов уже не было - каждый оседал в горле, вонзался и застревал. Резь душила, хотелось пить, но под рукой вновь и вновь оказывался лишь полупустой бокал с подтаявшим шариком льда. Дрожащей рукой шатен потянулся к карману, вынимая сложенную фотографию. Потрëпанную, слишком уж часто в последнее время еë доставали, с немного измятыми краями, но от того не менее спасительную. Эта фоторамка уже очень давно стала его спасательным кругом, его опорой в самые тяжëлые приступы. Старая, сделанная шесть лет назад, она всë также приятно окунала в давно минувшие дни, спокойные, наполненные смехом и лёгким соперничеством. В тот день Чуя впервые выиграл в аркадах. Стоило лишь рыжему всполоху волос и яркой, счастливой улыбке броситься в глаза, как Осаму почувствовал, что напряжëнная тяжесть внутри отступила, ненадолго, но почти физически ощутимо. Лепестки осели в горле, перестав капать на барную стойку - ох, Чуя.. Что же ты делаешь со мной?.. Слова отдавали болью, на языке осел металлический привкус крови и горечь цветка риндо. Странное сочетание. Полное боли, тоски и преданности. Сколько раз он отказывал девушкам в сведании? Скольким разбил сердце? Многим, очень многим. Но сердце было предано лишь одному. Тому, кто наверняка его ненавидит. Возможно презирает. И Осаму его понимал. Оглядываясь назад, он каждый раз винил себя за многое. Издевки, насмешки. Шутки, направленные лишь на проверку его реакций, всего лишь эксперимент, не более. А сколько резко отходящих от плана миссий? Сколько сломанных костей? Применений Порчи, будь она неладна? Но почему-то он был уверен, что сильнее всего ударил его молчаливый побег. Сейчас, прочувствовав на себе столько новых эмоций, пройдя через такое количество сюжетных поворотов жизни, он не мог не думать о том дне. Он жалел, жалел об этом сильнее всего на свете. Не об уходе из Мафии, нет, этого решения он бы не изменил никогда. Жалел о своëм молчании. О том, что просто бросил единственного, кто мог бы понять. Возможно не простить, но хотя бы просто понять, разделить его боль. Столько всего могло сложиться иначе, будь он в тот день чуть менее импульсивен и взвинчен. Столько всего.. Глаза застлала пелена, последний раз мелькнули и пропали из виду голубые глаза и улыбка. Падали лепестки, капала кровь, вонзались в горло всë новые и новые шипы. Рука с фотографией меж пальцев медленно опустилась на стойку, рядом с испачканным кровью платком *** Утро встретило оглушающей тишиной, какой-то неестественной, но в то же время спокойной. Голова казалась тяжёлой и пустой. Чëртов виски. Спина от сна за барной стойкой затекла, разгибаясь с отвратительным хрустом позвоночника. Бокал с виски сменился водой, куда-то исчез платок с цветами. Что-то тëплое было накинуто на плечи прямо поверх пальто. Чей-то плащ, тёмный, короткий, но безумно тёплый. Сердце пропустило удар, а может и два. Что-то было не так этим утром, что-то слишком.. Слишком похожее на сон. Фотография всë ещё оставалась в руке, всë такая же, как и вчера. Те же смятые углы, те же детали. И всë же.. На обратной стороне действительно произошли изменения. Всего несколько слов от руки, слишком знакомым наклонным почерком. Несколько слов, от которых что-то внутри сжалось

"Если так нетерпится помереть от потери крови то будь добр это делать в моей чертовой квартире, кретин"

И адрес. Всë тот же, не изменившийся. Больше не было голубых и алых цветов, не было шипов, не было боли. Только приятное, согревающее тепло и фотография, теперь хранившая следы ещё одного счастья