Пару слов о подкидыше…

В последнее время у Глеба вошло в привычку оставаться ночевать в кабинете, а Володю отправлять домой. Сколько тот не сопротивлялся каждый раз, капитан был неумолим. Сам он ложился далеко за полночь, много курил, много работал, много думал. А утром чувствовал на себе пристальный Володин взгляд или его же тёплую руку с длинными пальцами в своих тёмных, жестковатых волосах. Просыпался - и натыкался светлую улыбку и заботливые, почти нежные глаза. Но таким концентрированным комочком доброты Шарапов бывал только в эти короткие минуты, в холодном и хмуром кабинете, наедине с Глебом. Весь остальной день он всё на что-то злился, цеплялся к каждому слову начальника, обижался, ходил нахмурившись и понурив голову. Его товарищи всё понимали и не осуждали - с Вариных похорон прошло всего-то четыре месяца с небольшим. В первые дни Володе было настолько плохо, что Глеб сам назначил ему больничный, отобрал пистолет, удостоверение, пропуск и на правах начальника запретил появляться около Управления. Лейтенанту было как будто всё равно - ничего не сказав, он просто ушёл куда-то в сторону бульваров. Домой вернулся только во втором часу ночи. А наутро друзья яростно сцепились из-за сущей мелочи - не могли решить, кто сегодня будет мыть посуду. Вообще, это всегда было Володиной негласной обязанностью, но в последнее время все домашние дела были на Глебе, старавшемся теперь экономить силы и нервы Шарапова любыми способами, хотя сам лейтенант этого совершенно не замечал. Но в тот день оба проспали, потому что сломался будильник. Жеглову надо было обязательно нанести ранний визит начальству, он ужасно опаздывал, вот и оставил посуду, забыв обо всём. А Володя вдруг как с цепи сорвался, мол, вот я каждый день мою, можешь ты мне хоть раз помочь и так далее. Глеб, не будь дураком, отстоял свои права, наорал в ответ и умчался. Ночевал он в кабинете. Потом уже взял это в привычку. Даже когда у Володи закончился больничный, не отступился. Корил он себя за все случившееся неимоверно, и всё-таки не решался вернуться в комнату на Ордынку. Один раз только зашёл за чистой рубашкой, специально выждав момент, когда Володи не было дома. На работе эти двое были капитаном и лейтенантом, командиром и подчинённым, начальником ОББ и оперуполномоченным, перебрасывались дежурными фразами, Глеб приказывал, Володя отвечал «есть» или «так точно», тем общение и ограничивалось. Так продолжалось несколько месяцев. И вот пару недель назад, часов в шесть утра, когда в Управлении насчиталось бы от силы два десятка служащих, дверь кабинета тихо мазнула своей кожаной поверхностью по деревянному косяку, открылась, пропуская человека, и тут же захлопнулась от сквозняка. Вошедший поморщился, обернувшись, буквально испепелил взглядом несчастную дверь, скрипя сапогами и паркетом, подошёл к чёрному дивану с такой же чёрной, напряжённой фигурой на нём, осторожно присел на корточки и замер. Уже по одной растрёпанной, нечесаной макушке Жеглова было видно, как тот устал и намучился за это время. Он лежал, вытянувшись, уткнув лицо в спинку дивана и еле слышно дыша. Правая рука крепко сжимала кобуру, левую он положил под голову вместе со своей потрёпанной кепкой. В кабинете было холодно, - октябрь брал своё, - Володя поёжился, встал, стараясь ненароком не стукнуть рамой, закрыл окно. Жеглов на диване сразу как-то расслабился и, что-то промычав, перевернулся на другой бок. Из-за соседней крыши показалось солнце, яркие золотистые полосы прочертили пол и воздух в кабинете. В лучах бесцельно, хаотично плавала пыль. Володя вдруг, неожиданно даже для самого себя, заулыбался, снова прошагал к дивану и опустился на самый край. Ещё с минуту он молча наблюдал за спящим Глебом. Попытался вспомнить, когда они в последний раз смотрели друг на друга не по нужде, а просто так, по-человечески, и не вышло. Но в любом случае, вид у капитана с того времени ухудшился до невозможности. Конечно, он никогда не был таким писаным красавцем, как Шарапов, но и тот со своими «десятью классами на лбу», высоким ростом, усами и «кошачьей физиономией» иногда ему завидовал, чего уж говорить про остальных. Завидовал он страшно Жегловской харизме, чувству юмора, обаянию, уму и находчивости. Иногда думал, что, если бы Глеб работал не в МУРе, а где-нибудь в другом месте, даже не то чтобы инженером каким, а, например, просто милиционером, то у него бы отбоя от поклонниц не было. Но в Управлении девушек было немного, а женщины либо замужние, либо совсем уж бабушки-библиотекарши. И эта Глебова красота - внешняя и особенно внутренняя, - которая иногда казалась чрезмерной для муровца, сейчас как-то съёжилась, потеряла всю свою лихую привлекательность и неповторимую искру, которая была только у него, у Глеба, и теперь вместо неё была усталость, страшная, каменно-тяжёлая усталость от бесконечной работы, бессонных ночей, беготни по городу, отделениям, начальству и от неимения дома или хотя бы угла какого-нибудь. Жеглов, несмотря на детство беспризорника, как любой нормальный человек, жаждал тепла. Чувство безопасности, уюта, что-то «своё» - вот чего ему отчаянно недоставало в жизни. Когда жил на Ордынке, пусть и в чужой комнате, это было пристанище, место, где Глеб не просто спал, ел и держал свои скудные пожитки, а где можно было хотя бы диван назвать своим, не то что казённый кабинетный, место, где его ждали, где он жил. Эту комнату, да и, пожалуй, всю квартиру, Жеглов смело мог назвать своим домом. Но он лишил себя даже этого, а из-за чего? Из-за его, Володи, грубости, хмурости и неумению прожить без ссор, сдержать всё плохое, в душе накопившееся. Размышляя таким образом, лейтенант внимательно разглядывал Глеба, будто вспоминая, как он выглядит - четыре месяца почти что в разлуке не прошли даром. Задумчивый взгляд скользил по впалым щекам с сизой щетиной, тёмным кругам под глазами, длинным, кое-где слипшимся ресницам, даже во сне нахмуренным бровям, плотно сжатым бледным губам, исхудавшему и потерявшему свою смугловатую краску лицу. Переворачиваясь, капитан окончательно растрепал свою шевелюру. И Володя со слегка виноватой улыбкой осторожно запустил пятерню в тёмно-каштановые, почти чёрные Жегловские волосы в попытке их хоть как-то пригладить. Глеб слегка пошевелился и пробормотал что-то неразборчивое, но, как ни странно, не проснулся. Володя усмехнулся, глядя на своего начальника. Капитан как будто успокоился, черты лица немного разгладились, казалось даже, что он улыбается. Тогда лейтенант не долго думая ещё раз легонько погладил его по волосам, потом ещё и ещё. Глеб по-настоящему, широко и ярко, как раньше, заулыбался во сне, а Шарапов вдруг понял, почему он до сих пор не проснулся. Враги точно не станут гладить по голове. С тех пор и повелось - Глеб всё так же спал в кабинете, а Володя вставал ни свет ни заря, потому что засыпал рано, бежал со всех ног с Ордынки на Петровку, хлопал дверьми, громыхал сапогами по лестнице, скрипел половицами - в Управлении всё равно почти никого не было, - но у нужного кабинета замирал, прислушивался и дальше действовал очень осторожно и, по возможности, тихо. Приоткрывал дверь, заглядывая в щёлку, потом аккуратно захлопывал, чтобы не дать этого сделать сквозняку, как получилось в первый раз. Проходил в кабинет, закрывал окно, всегда настежь распахнутое - Жеглов любил спать в холоде, говорил, это полезно для здоровья, - и садился на диван. Далее события развивались по-разному. Иногда Глеб подолгу не просыпался, тогда Володя, как и в первый день, начинал поглаживать его по волосам. Иногда тот сразу вскакивал и, посмотрев с секунду на друга пустым, непонимающим взглядом, вдруг ни с того ни с сего смеялся. А иногда ничего не происходило, Шарапов просто сидел и ждал, пока капитан проснётся. Окончательного, словесного примирения так и не произошло, поэтому Жеглов не возвращался на Ордынку, а упорно продолжал спать в кабинете, ожидая извинений. А однажды Володя не выдержал. Извиняться первым он не собирался, будучи в полной уверенности, что виноват Глеб. Но находиться в вечной неопределенности тоже не мог. Поэтому, не тратя даром слов, - говорить красиво он не очень-то умел, - положил решить всё несложным действием. Эта идея зародилась в нём ещё в первый день, положивший начало примирению, но Шарапов даже мысли не допускал её осуществить, хотя и очень хотелось. И вот теперь что-то внутри лопнуло, сорвалось, и он решился. Утром Володя сделал всё как обычно за исключением одного - подойдя к дивану, не сел, а опустился рядом на корточки. Задумчиво глянул на спящего, откинул назад упавшую на глаза чёлку, а затем медленно, растягивая момент, наклонился и приник к Глебовым губам своими. Жеглов мгновенно распахнул глаза и, ошалело глядя на лейтенанта, хрипловато проговорил: — Ты рехнулся что ли, Володь? Кто ж так будит? Володя смущённо опустил глаза. — Да я так… попробовать решил. И вообще, - добавил он, осмелев, - тебя не добудишься, пришлось идти на крайние меры. Это он, конечно, соврал, на свою голову, не стоило так делать, но Глеб вроде не выглядел злым или недовольным. — Ну-ну, будильник, - хмыкнул он и сел. - А теперь давай по чесноку, какого… - материться он умел хорошо, - ты это сделал? И вот тут Володя понял, что влип, и влип крепко. Глеб смотрел на него с какой-то хищной весёлостью и ждал. Ждать он мог долго, при желании, это Шарапов знал хорошо, поэтому лучше было ответить сразу и не трепать никому нервы, что он и сделал. — Глеб, понимаешь, я помириться хотел, только не знал, что сказать, вот и… — Вот и молодец, - перебил его Глеб, обхватил своей сильной мускулистой рукой за шею и сам поцеловал. Целовал он жарко, яростно, заявляя свои права и заставляя подчиниться - но с его характером по-другому и нельзя было. Володя сначала слегка опешил - он ведь и не надеялся на успех своего предприятия, - и от неожиданности чуть не оттолкнул Глеба, но потом одумался и ответил. В кабинете либо вправду стало теплее, либо так казалось, но холодно уже точно не было. Через несколько минут, когда они оторвались наконец друг от друга, Володя снова не знал, что сказать, Глеб, впрочем, тоже, поэтому оба со счастливыми улыбками уселись каждый за свой стол, и весь день прошёл как обычно, если не считать несоответствие в некоторых пунктах, которое, разумеется, сразу было всеми замечено. Шарапов внезапно повеселел, успокоился, больше ни с кем не ругался, разговаривал нормально, а с Глебом так вообще улыбался во все тридцать два. Да и сам начальник не выглядел таким хмурым и уставшим, к тому же всё время незаметно (по крайней мере, ему так казалось) весело переглядывался с уполномоченным. Такие перемены не могли не возбудить интерес ребят, но сколько они не пытались что-либо выяснить, все планы рушились, поэтому за неимением фактов они пришли к простому и, в целом, правильному выводу: Жеглов и Шарапов наконец-то помирились. Единственным человеком, который совсем не удивился такому повороту событий, оказался рассудительный Копырин. Дело в том, что без него никакого примирения не произошло бы. Володя сердился на Глеба больше других, понятное дело, из-за Левченко, и Копырин это очень хорошо понимал, поэтому однажды после смены, перехватив Шарапова на выходе, у дежурного, позвал его к себе переночевать. А потом перед сном провёл с ним, как умел, психологическую беседу, аргументировал со всех сторон поступок Жеглова и настроил Володю в его пользу. И Шарапов сразу вспомнил свой последний, ночной разговор с Левченко, когда тот говорил, что в тюрьму больше не сядет, и на «светлое будущее» совсем не надеялся. Он хотел умереть и побежал, зная, что пристрелят, сам не в состоянии себя убить. И получилось, что исполнил Серёжка свой замысел руками Жеглова. Копырин всё это обстоятельно и неторопливо разъяснил Володе на ночь глядя, и утром тот проснулся уже уверенный в невиновности Глеба, даже с гложущим, горьким чувством вины. Конечно, за последний, решающий спор между ними, из-за посуды, ответственным оставался Жеглов, но в остальном своём поведении Володя раскаялся. А поцелуй… это было не извинение и не провокация, просто выражение чувств. Негласное примирение. И когда по окончании этого поворотного дня Володя позвал Жеглова домой, тот прямо расцвёл в улыбке, так что даже небритые щёки чуть-чуть порозовели, хлопнул лейтенанта по плечу и первым выскочил из жёлтого подъезда Управления навстречу ночной темноте, кое-где разогнанной мутными, рыжими кругами фонарей, и жгуче-холодному московскому воздуху. Кто из них, проходя по Арбату после завершения очередного скучного дела, первым многозначительно посмотрел на роддом имени Грауэрмана, Володя не помнил. Зато отчётливо запечатлелось в его памяти, как потом Глеб торжественно открывал дверь квартиры на Ордынке, как радостно вскрикнула Шурка, в один голос затараторили разом все соседи и как весело и недоуменно вертел головой по сторонам усыновлённый подкидыш, которого лейтенант осторожно держал на руках. Как только первая волна радости и удивления схлынула, Глеб умотал куда-то на пару часов и вернулся уже со всем необходимым для взращивания настоящего мужчины. Принял у Володи мальчишку и шутливо приказал разобрать принесённые вещи, а сам быстро переодел и накормил малыша. Так ловко у него это получилось, будто всю жизнь только и делал, что с детьми возился. Как позже выяснилось, он книжек про это начитался и со разными бабушками наговорился вдоволь, как держать, как и чем кормить, как спать укладывать, даже какие колыбельные петь. Вообще надо сказать, что к усыновлению подкидыша Глеб с Володей готовились давно - примерно с тех пор, как помирились. Жеглов (удивительно, как он успевал, с его-то расписанием) частенько захаживал в роддом на Арбате, навещал «муровского пацана». Такое прозвище он сам дал мальчику, потому что, по его мнению, тот непременно должен был, когда вырастет, пойти работать в угрозыск. Шарапов тоже через день звонил в Грауэрмана и справлялся о подкидыше, но посещал роддом всего раз. С того времени этот человечище подрос, окреп и стал ещё тише, чем был, хотя, казалось, тише уже некуда. Тёмные волосы, как раньше, выбивались из под шапочки, а огромные голубые глаза с умным видом следили за миром. — А глазёнки-то папины, - хохотнул Глеб и ткнул Шарапова локтем в бок. — Скажешь тоже! — Нет, я ж серьёзно, вон, ты посмотри - уже и усы у него скоро будут! Глядишь, ещё и голос унаследует. — Тебе с такой внимательностью только на уголовку рабо… ой чёрт. — Вот-вот, это у тебя от счастья память отшибло, смотри, мозги не растеряй! Так они и жили - в бесконечной череде шуток, подколов и улыбок, пусть тяжело, муторно, но невыразимо счастливо. Уходя на работу, оставляли мальчика Михал Михалычу, который сам попросился в няньки, и Шурке, вырастившей пятерых детей и точно понимавшей кое-что в их воспитании. Ночами они почти всегда высыпались. Сослуживцы, имевшие детей, никак       не могли поверить такой удачливости. На самом деле, удача тут была совсем не при чём, просто младшему Шарапову был уже почти год, спал он крепко и даже успел выработать режим - засыпал в шесть вечера, просыпался в шесть утра, да ещё днём мог вздремнуть пару часиков, - даже по комнате ползал с какой-то важной неспешностью и задумчивостью, в общем, спокойный был не по годам. Почти весь угрозыск давно уже бегал за Володей с просьбами показать сына, но тот всё отнекивался и не решался. Только Коля с Пасюком, Гриша и Копырин, по особому праву «своих», уже давно по несколько раз побывали на Ордынке и вдоволь навозились с малышом. Пацана назвали Арсением. С именем как раз таки было больше всего мороки, потому что новоявленные папа и дядя категорически разошлись во мнениях - Володя хотел назвать мальчика как-нибудь по-простому, по-русски и непременно мягко, например, Андреем, Сашей или Алёшей, а Глеб настаивал на звучном и сильном имени, потому что «мы с твоими мягкими именами из него мужика настоящего не вырастим». По его мнению, мужественности имени почему-то придавала буква «р», вот он однажды приготовился и, зайдя в кабинет, прямо с порога стал накидывать: Аркадий, Роман, Григорий (и сам тут же отринул этот вариант, перехватив довольный взгляд Шесть-на-девять), Пётр, Сергей, Ярослав… (список был достаточно длинным, туда попали даже древнеславянские и современные, чисто советские «аббревиатурные» имена). В крайнем случае он предложил назвать мальчика Владимиром. Делать из парня Владимира Владимировича Шарапов отказался наотрез и весь Глебов список тоже забраковал. Тут, как на счастье, в кабинете появился Тараскин, и с сияющим видом доложил, что встретил сейчас на улице Сеньку Тузика. Тот, по словам Коли, интеллигентно поздоровался, даже чуть кепку не снял, и показал свой партбилет и рабочие карточки. Заметив, что его рассказ слушают так же, как Гришины байки, Коля обиделся и серьёзно заметил, что Сенька и одет был хорошо, и не пьяный, и вообще выглядел как нормальный человек, может, что и образумился наконец. Пару дней назад кто-то из муровцев уже рассказывал всему Управлению нечто подобное, поэтому ребята сразу поверили, посмеялись, конечно, а Глеб, до того почему-то очень задумчивый, вдруг просиял и, резким движением развернув Шарапова к себе, выпалил: — Арсений, Володь! Володя глянул на него как на сумасшедшего. — Какой Арсений? — Да я ж говорю, непонятливый ты человек, Арсением пацана назовём! - и, встретив недоуменное молчание, продолжил: - Ну смотри, оно же по всем критериям подходит, какие мы с тобой назначили. Сенька. И по-мужски, и вроде не грубо, да и… — Тебя не переспоришь, - вздохнув, ядовито перебил Володя и отвернулся. Но тут из своего угла подал голос Пасюк: — А як ты його ещё назвати хочеш? Вон, Глеб Егорычу твои имена не подобаються, а тоби - його. Ну так и назовайте Арсением, гарне имя. — Слышь, Шарапов, Иван дело говорит, - подключился Гриша. - Зачем вам из-за имени снова собачиться, когда есть такой шикарный вариантик? — Подождите, это что же ему, в честь уголовника сына называть?! - возмутился Коля. — Так, ладно, утихомирились, - примирительно сказал Жеглов. - Ты сам, Володя, как думаешь? Может, нам тут голосование устроить? — А я вообще не понимаю, из-за чего весь сыр-бор, - с неожиданным смехом развёл руками лейтенант. - Мне и самому нравится. Будет Арсений Владимирович Шарапов, и хорошо, красиво. Глеб тихо матернулся. — Ну и что ты тут из себя изображал? — Вас хотел послушать, - белозубо улыбнулся Володя. Жеглов хотел что-то добавить, но, взглянув на оперуполномоченного, на его умильно-насмешливые глаза, растрепавшиеся каштановые вихры и обезоруживающую улыбку, замолчал. Ну как его такого можно наругать? Бред один, да и только. К концу месяца сослуживцы так замучили Володю, что, хочешь не хочешь, пришлось пообещать показать им сына. По этому поводу вечером в квартире на Ордынке состоялось нечто вроде совещания, в котором принимали участие, кроме Володи, Глеб, Шурка и Михал Михалыч - его верные помощники. Решали, когда провести операцию под кодовым названием «Муровский пацан». Нужно было выбрать день и время суток, в которые вероятность вызова была бы наименьшей. В итоге остановились на завтрашнем утре. Володя весь вечер хмурился, был до смешного собран и серьёзен. Жеглов, конечно, в своих лучших традициях, подколол его пару раз, но, напоровшись на леденящие душу своей строгостью глаза, опустил голову и виновато затих. — Пойми, Глеб, мне это очень важно, - сказал Володя потом, положив руку на плечо угрюмого капитана, когда всё уже было решено и члены собрания разошлись по комнатам. - Ты ведь не хочешь, чтобы с Сеней что-нибудь случилось? — Конечно не хочу, - пожал плечами Жеглов, - только не понимаю, чего ты так волнуешься. У нас там МУР, а не малина, небось не бандиты, не утащат твоего пацана, - добавил он с ухмылкой. Володя от этих слов немного успокоился, зевнул, прикрывая рот рукой, и, благодарно кивнув Глебу на прощание, отправился спать. Наутро Сеньку знакомили со всем угрозыском. Начав в дежурке, где с семи утра столпилось огромное количество желающих взглянуть на младшего Шарапова, закончили у родного тринадцатого кабинета. Эти два места разделяла всего только лестница и два коридора, но пройти их удалось лишь спустя полчаса. Кто-то не шибко умный разнёс по всему Управлению новость о прибытии старшего лейтенанта Шарапова с маленьким сыном, и потому за Володей образовалась целая процессия. Набилось человек пятьдесят. Ребята из ОББ, как могли, расталкивали народ и освобождали место, Глеб даже раза три прикрикнул на толпу своим раскатистым, хрипловатым баритончиком, в точности как на бандитов в день взятия Чёрной кошки, но особого эффекта это не произвело. В конце концов ребята из жегловской бригады заперлись в кабинете. И только тогда люди начали расходиться. У дверей остались два настырных лейтенанта из бригады Мамыкина и сам Мамыкин, закоренелый холостяк, который в жизни маленьких детей видел от силы раз пять и поэтому хотел взглянуть в шестой. Убедившись, что снаружи всего лишь три человека, а не пятьдесят, как раньше, Жеглов отпер дверь и вышел к мамыкинцам с доверенным ему на пятнадцать минут Сенькой. Тут из-за угла раздался голос Панкова: — Жеглов! - подполковник плавно завернул в коридор и подошёл ближе. - Что у тебя за беспорядки в бригаде? Глеб, ничуть не смутившись перед лицом начальства, бодро выступил вперёд и, шутливо козырнув, доложил: — Товарищ подполковник, беспорядков в бригаде не наблюдается, не понимаю, о чём вы. — А это что? - Панков, вытянув руку, указал на двух лейтенантов, которые, заливисто смеясь, по очереди качали Сеньку на руках и вовсе не замечали подошедшее начальство. — Да это вот у нас Шарапов из детдома пацана усыновил, теперь его с сослуживцами знакомит, - развёл руками Жеглов и ехидно добавил: - Только это ведь ребята не наши, а у меня, товарищ подполковник, как видите, тишина и порядок, - он кивнул на дверь кабинета. И правда, вся жегловская бригада смирно сидела внутри. Коля в очередной раз закопался с каким-то пустяковым документом, и рвал уже третий по счёту лист, исписанный немного корявым почерком, поэтому Гриша теперь сидел на краю стола и, придерживая Тараскина за худое плечо, диктовал ему все заново. Только что вернувшийся с обеда, а потому чрезвычайно довольный Пасюк сидел рядом и хохотал без умолку над обоими, иногда вставляя что-нибудь своим украинским говорком. Володя с улыбкой наблюдал за этой картиной, дописывая отчёт о вчерашней пустяковой краже, и то и дело тревожно выглядывал в коридор - не натворили ли чего эти лейтенанты с его сыном. На одном из таких выглядываний его заметил Панков, неспешно беседовавший с Глебом у дверей. — Ты чего, Шарапов, шпионишь? - спросил он, посмеиваясь. Глеб мысленно поздравил себя с тем, что сумел поднять хмурому начальнику настроение. — Я, товарищ подполковник, за ребятами слежу, чтобы малыша не уронили, - слегка смущённо ответил Володя. — Твой? - кивнул на мальчика Панков. — Мой. Шарапов даже зарделся от гордости. — Как зовут? — Арсений Владимирович. — Неофициально Сенька, - добавил-пояснил Глеб. Панков усмехнулся. — А ты, Шарапов, Арсения своего один растишь или помогает кто? Володя чуть было не брякнул: «Мне Глеб помогает, мы же вместе живём», но вовремя опомнился и ответил: — Ну как… семьи у меня нет, соседи помогают, ну и ребята вон тоже, - он махнул рукой в сторону кабинета. Жеглов мысленно объявил ему благодарность и выдал орден за неразглашение подробностей личной жизни. — Вот как, - Панков раздумчиво покачал головой. - А девушки у тебя нет? — Нет, товарищ подполковник. Володя подумал, сказать подполковнику про Варю или нет, но потом решил не говорить - так будет меньше вопросов… и меньше боли. А Панков тем временем повернулся к Глебу. — Жеглов, а у тебя? — У меня сердце свободно, товарищ подполковник, - лучезарно улыбнулся тот. Шарапов, глядевший куда-то в сторону, тут же настороженно вскинул глаза. Но Глеб не обратил на него ни капли своего драгоценного внимания и продолжал светить белозубой улыбкой, разговаривая с Панковым уже о чём-то совершенно другом. Володя медленно шагал между каменными плитами и надгробиями, тяжело, устало, ища глазами нужное имя. Найдя, подошёл к присыпанной, как сахарной пудрой, первым февральским снегом могилке. Мягко, почти нежно провёл холодной ладонью с застекленевшими пальцами, которые он, как обычно, не прятал в карманы пальто, по округлой верхушке памятника, смахивая с него иней. С фотографии на него грустно смотрела Варя. Его Варя. Всё те же огромные, распахнутые на мир глаза. На чёрно-белой фотографии не видно, но в жизни они были разного цвета. Едва заметные и оттого такие милые веснушки. Удивлённо и немного строго вскинутые вверх тонкие, красивые изогнутые брови. Глубокий, задумчивый взгляд. Несмотря на всю свою внешнюю простоту и весёлость Варя была очень умным, разносторонним и образованным человеком, не чета Володе, у которого за плечами десять классов да военное училище. Она хотела стать врачом, чтобы спасать людей - не приняли на учебу. Потом она готовилась стать педагогом, учить детей, отдавать всю себя, чтобы научить чему-то других. Даже когда её мобилизовали в милицию, эта смелая девушка продолжала защищать людей и порядок. Всю жизнь, забывая о себе, она заботилась о других. А Володе так хотелось заботиться о ней, и чтобы никто никогда не отобрал у него право на эту заботу. «Варенька, милая, как же так могло случиться, что на этой чёртовой операции я должен был погибнуть, но выжил, а погибла в ту ночь ты? Ведь это была твоя последняя ночь в милиции, последнее дежурство, а потом… потом могла быть совсем другая, новая жизнь. В тот день, когда мы пришли в ЗАГС, там регистрировали только смерти…» Будто напророчили им тогда. Конечно, в Бога Володя не верил, а вот в загробную жизнь… Вдруг Варя и правда его слышит, вдруг она сейчас наблюдает за ним оттуда? Наблюдает и тихо, заливисто смеётся, сияя своими разноцветными глазами: «Ты не плачь только, мужчинам не полагается». Володя устало проводит рукой по лицу, пальцы чувствуют влагу. Расклеился совсем. Он раздражённо дёргает головой, напрягает все умственные силы и снова сосредоточивает внимание на реальности. Он на кладбище. Здесь, совсем рядом, Варя, скрытая небольшим бугорком земли и округлым камнем с её именем и годами жизни. С неба падает снег, ветер подхватывает его и играет между молчаливых надгробий - скоро начнётся метель. Перед глазами встаёт промозглый вечер, тогда снег точно так же падал, а рядом шла Варя - живая и весёлая. Пытается улыбнуться - кое-как получается. Варя любила, когда он улыбался. Володя ещё раз на прощание ласково проводит рукой по памятнику, глубоко и горько вздохнув, разворачивается и идёт к выходу с кладбища - в мир живых. Глеб уже несколько раз высказывал Володе свои опасения насчёт воспитания Сеньки Михал Михалычем. Он до сих пор не мог забыть злополучный вечер после предательства Соловьёва, когда сцепился со стариком из-за его теории об Эре милосердия. Боялся, что тот начнёт втолковывать мальчишке что-нибудь подобное. Шарапов сто раз пытался ему объяснить - Сеньке только год, а люди начинают помнить что-то только с четырёх, минимум с трёх лет, так что, даже если Михал Михалыч и будет проповедовать свою теорию, на Сеньке это никак не отразится. Но успокоить Глеба было трудно. И тогда Володя решил свести сына с шуркиными детьми. Пусть они старше Сени, но хоть какая-то компания. Детей у Шурки было пятеро: Саша, Серёжа, Генка, Игорь и Вера. Старшему, третьекласснику Сашке, было одиннадцать лет. Из мальчиков он был самым тихим и уравновешенным - не бегал, не орал, не устраивал драки, поединки на вилках и погони за врагами на табуретках, как братья. Наоборот, он помогал взрослым разнимать расшалившуюся «мелкотню» и наставлять её на путь истинный, то есть, на учёбу. Все хорошо помнили день, когда его самого отправляли в школу - такой счастливой Шурку не видели ни до, ни после того. И её ожидания оправдались. Саша учился хорошо, приходя домой, сам садился за уроки, и никто его не заставлял, брал у одноклассников книжки, с интересом читал - мать не могла на него нарадоваться. «Ну сущий ангел!» - говорила она о сыне. Тот даже и внешне с его пшенично-золотистыми кудрями, светлыми глазами и красивым, вытянутым лицом был похож на ангела. Но идеальных людей не бывает, и у Саши тоже были свои пороки. В последнее время из школы на Баранова часто жаловались за рисование карикатур на учителей и сочинение обидных стишков. Удивительно, откуда у него вообще взялись творческие способности, но выплёскивались они почему-то именно таким образом, как не пытались окружающие направить их в более мирное и безобидное русло. Возможно, Сашка, слишком спокойный и правильный снаружи, в душе был хулиганом, но воспитанным хулиганом, умеющим владеть собой и не позволявшим себе разные дикости вроде тех, что вытворяли его братья. По крайней мере, так это объяснил Шурке Жеглов, когда она рыдала на его плече после очередного замечания красным карандашом в дневнике сына. Насчёт ангела она, конечно, преувеличивала. Сашка, по мере сил старался следить за младшими, и когда они вели себя не слишком плохо (слово «хорошо» было вообще к ним неприменимо), давал свою школьную форму на вечер поносить младшему из братьев. Шестилетний Игорёк, который только недавно научился выговорить букву «р», бывал в эти вечера чрезвычайно доволен и горд, бегал по квартире в синем пиджачке с рукавами, полностью скрывавшими его ладони, заглядывал во все углы и хвастался соседям: «А меня зовут Игорррь. Я теперь школьник, как Сашка». Букву «ш» он произносил очень по-детски, с шипением, и вообще своими разговорами умилял всех, кого встречал. Сам себя он считал уже очень взрослым и обижался на всех, кто называл его малышом. У каждого из Шуркиных детей имелся какой-то пункт, в котором он был «самым». Игорь был самым упрямым. Если он один раз чего-то захотел или наоборот, не захотел, в большинстве случаев приходилось ему уступить. У него было было два способа: он либо ныл, либо камнем стоял за своё. Немного смирить его крутой характер помог всё тот же Жеглов ещё в первый месяц своего пребывания в квартире на Ордынке. Когда Игорь уронил тарелку с кашей и наотрез отказался за собой убирать, Глеб отвёл Шурку в сторону и предложил в качестве наказания не кормить сына какое-то время. А чтобы он не таскал еду с кухни, на широкий подоконник в качестве часового был посажен Сашка. Спланировав операцию, Глеб стал ждать. В МУРе был выходной, Володя пошёл встречаться с каким-то приятелем из школьных времён, который, вернувшись больным из эвакуации, лежал в госпитале и только сейчас выписался (Сеньку Шарапов в ту пору ещё не усыновил, поэтому свободного времени в выходные у него было навалом), и Жеглов, за неимением других дел, сел читать что-то из художественной литературы, позаимствованной всё у того же Сашки. Так прошёл вечер. Книга оказалось на удивление интересной и Глеб чуть ли не впервые в жизни как бы немного выскользнул из реальности в мир, запечатлённый на тонких страницах под тёмно-красной шершавой обложкой. В районе половины девятого вернулся со встречи весёлый, будто совсем не уставший за день Володя, а полчаса спустя после робкого стука, заскрипев, открылась побеленная дверь и на пороге комнаты показалась маленькая фигурка Игоря. Глеб вскинул голову. — Глеб Георгич, можно я поем что-нибудь? Меня Сашка на кухню не впускает, говорит, вы просили. Мальчик смотрел на Жеглова просительно и одновременно недовольно, даже гневно, но в серых глазах Глеб не увидел ни капли вины или раскаяния. Тогда он снова опустил взгляд в книгу и равнодушно произнёс: — Вот как уберёшь кашу, будешь есть. Игорь вспыхнул и вылетел из комнаты, хлопнув дверью. А на диване хохотал Жеглов. Володе, спросившему о причинах его безудержного веселья, он объяснил ситуацию и свой план, добавив уверенно: «Ничего-ничего, уберётся, не таких видали». Отложив книгу, он повалился спать, несмотря на ранний для него час. Утром в кухне было чисто. В отсутствие отца и дяди потихоньку осваивался среди Шуркиных детей годовалый Сенька. Но получалось у него не очень. Средних, Серёжу и Генку, он не интересовал. Эти двое, самые шумные, всегда были виноваты во всех происходивших в квартире погромах. Дел у них и без Сеньки хватало. Трёхлетняя Вера, очень маленькая и тихая для своих лет, почти не выходила из комнаты Барановых, поэтому подружиться с ней было невозможно. Самолюбивый Игорь считал малолетнего «милицейского сынка» недостойным своего благосклонного внимания из-за каких-то пяти лет разницы. Но Саша заменял Сеньке любых друзей. Одиннадцатилетний, он, в отличие от брата, не чурался общения с малышом. В свободное время пытался «окультурить» мальчика, читал ему книги и тот, хотя и не понимал ничего, очень выразительно смотрел на многочисленные буквы своими большими умными глазами. Сашины старания не прошли даром. Впоследствии обнаружилось, что Сеня пристрастился к хорошей литературе и открыл у себя замечательную память по большей части именно благодаря непрекращающимся «занятиям» с Сашей. Вот людям урок: воспитывайте детей на классике! Любимым Сенькиным занятием было сидеть с Сашей на белом кухонном подоконнике и смотреть, как тот выводит в тетради какие-то непонятные закорючки. Но это только пока непонятные. Когда Саша закачивал с уроками или просто делал небольшую паузу, они с Сенькой наблюдали за тем, что происходит на улице. Вот и сейчас они сидели так же - тихо, мирно. И хотелось взрослым, чтобы всегда они так сидели. А они и сидели, пока спать не погнали - вдвоем, в полной мальчишеской дружбы темноте.