По тропам Вязров-Великанов

Глава 3

 

Если трудно – значит в этом есть Смысл глубокий и предназначение! Значит нужно мужество и честь Пронести сквозь страх и искушение!

 

А. Альмендингер

 

– На плечи королевы взвалилась тяжёлая ноша: её возлюбленный супруг, наш дражайший повелитель, покинул этот мир; их детей одолевает недуг, что с каждым днём подтачивает их силы. Наша владычица, единственная опора всего королевства, безутешна в своём горе; она не находит себе места, сердце её страдает; она боится, что злое проклятие совсем скоро поглотит и её детей, и её саму.  Размеренный, почти гипнотический голос высоко господина в дорогих тёмных одеждах, расшитых причудливыми узорами из золотой и красной нити, разливался по шершавой поверхности каменных стен длинной залы с низким потолком. В этой комнате не было окон – вместо них она была унизана крупными круглыми чашами из чугуна, в которых всегда пылал огонь, освещая гобелены с потускневшими рисунками, и полотна эти (хранившие уже забытые истории прошедших времён) висели между каждым из таких факелов.  Танцующее пламя освещало не только величавую тень, но и бледные лица двух молодых мужчин, что не отрывая глаз внимали каждому её слову.  Здесь, под землёй, в бесконечных, сырых каменных катакомбах проходила вся их жизнь. Из их памяти почти исчезли воспоминания о том, как они попали сюда, где и как жили до этого; почти не помнили ни отца, ни матери, и всё, что у них оставалось друг у друга на протяжении многих лет – это они сами, они были братьями. Теперь эти двое были такими же как валуны лабиринтов, в которых умерло их детство, затерялось отрочество, прошла юность: такие же непрекословные, тихие, холодные, обтёсанные – такие как было надо.  – Мы сделаем всё, господин, – произнёс старший из них, в почтении и послушании склонив голову, – только прикажите. Таинственный лорд развернулся и направился к столу, что стоял позади него; тот, заваленный картами и старинными книгами, был освещён не одним десятком свечей разной высоты и размера.  – К нам приходят донесения. И новости отнюдь не утешительные. Видели водопады, что текут не вниз, а вверх; в одну осеннюю ночь небеса были сплошь испещрены молниями, а морозная зима горела алым цветом... той весной озеро на юге страны покрылось коркой и на нём распускались ледяные цветы, – его руки сжались в кулаки, голова задумчиво наклонилась; он весь был натянут как струна, старался держать под контролем своё негодование, однако, в голосе всё же можно было уловить напряжение и бушующую досаду, – Наши худшие опасения продолжают подтверждаться. Боюсь, что грядёт пришествие человека с далёкого неба. – Но такое невозможно, лорд Собар! Всех диких звёзд истребили наши предшественники десятки, сотни лет назад! Всех четырёх. Проклятие уже не может сбыться, – на этот раз, дерзко возразив, подал голос младший. – Закрой рот! – оскалившись шикнул на него брат и бросил тревожный взгляд на человека напротив них. – Как ты смеешь пререкаться с хозяином?! Горделивый силуэт вновь развернулся и пронизывающие насквозь глаза впились в тут же потупивших взгляд подневольников. В руке, обтянутой кожаной перчаткой, холодно блеснула пара предметов, что ранее покоились на столе. Вновь раздался внушающий трепет голос. – И мы так думали, – тяжёлые шаги становились всё ближе и ближе, – И всё же, как бы нам не хотелось это отрицать – так оно и есть. Да, мы нашли и, как думали, избавились от всех четырёх. Однако! Что-то всё равно не так: мы либо допустили ошибку и убрали не одну из них, либо что-то упустили, чего-то не растолковали на древних письменах. Так или иначе, нельзя сидеть сложа руки. Нужно действовать, искать это неземное отродье! Найти, приволочить сюда, вырвать глаза, вырезать сердце! – с каждым словом голос всё зверел и зверел, и казалось, что даже огонь, опасаясь навлечь на себя гнев большого человека, почти перестал потрескивать; но вдруг неистовство сменилось леденящей, размеренной тягучестью, – Поэтому на вас и возлагается такое ответственное поручение; только вам можно поручить такое задание. Вы – искусные мастера своего дела, вы – верные сыны наши, вы – избранные, вы – особенные!  Разумеется, на поиски отправятся и другие наши бравые воины: как юные, так и закалённые в многочисленных схватках. И всё же, высшая коммуна считает, что вряд ли кто-то сможет справиться лучше вас, – он протянул им два удивительно изящных изогнутых кинжала в серебряных ножнах, украшенных тончайшими чёрными линиями гравировки, – Это священная миссия и вам не обойтись без особого оружия. Я вручаю вам кинжалы из апрарской стали; этой страны давно не существует ни в мире, ни на картах, но с помощью этих орудий наш первый король сокрушил Старшего дракона – Реахрáра Свирепого. Именно этими двумя клинками он вырвал Ярый Огонь из груди драконьего царя и освободил эту землю, спас народ – свою большую семью; и в вашем дальнем походе они сослужат службу получше любого меча: их невозможно сломать никаким другим оружием: они были закалены в Яром Огне, и раны от них не заживут, – господин Собар передал смертоносные предметы, – Выступаете сейчас же. Учёный муж Альсах будет ждать вас снаружи. Молодые люди встали на колени в покорном поклоне и поочерёдно целовали они руку их господина, который после опустил тяжёлые ладони на головы двух своих верных псов, а тем казалось, что железные когти стискиваются на их затылках, как бы безмолвно напоминая: «Вы в моей власти: тела ваши –мои, думы ваши – мои. И души ваши тоже МОИ»; так он благословил их, бросив напоследок: «Не подведите меня». После этого, не обмолвившись ни словом, браться покинули залу, а вместе с ней и запутанные коридоры подземелья. Они отворили каменную дверь, а затем, миновав пару пролётов, открыли единственный выход из мрачных туннелей катакомб на свободу – хлипкую дверцу, снаружи почти полностью поросшую мхом, паутинками пушистого лишайника и одиноко проросшими полупрозрачными длинными грибочками.  Яркий свет, пусть и пробивался сквозь густой туман, скрытого от посторонних глаз, одинокого островка, неприятно резал глаза. Мимолётный порыв холодного и влажного воздуха заставил поёжиться и мгновенно вызвал табун мурашек на загривке. Выйдя на поверхность, братья оказались в окружении руин, что когда-то были замком; теперь же от него остались только груды развалин, давно объятые зелёным одеялом минувших времён и окутанные белоснежной дымкой. Гладь огромного озера, омывающая берега прячущегося острова, лишь дрожала под лёгким дуновением ветерка. Из-за одной из полуразрушенных стен вышла ещё одна пара людей, ведущих под уздцы двух запряжённых тёмно-гнедых коней с подседельными сумками; чуть позади с ними также шёл, часто кашляя и плотно кутаясь в тёплый плащ, уже совсем не молодой сутуловатый мужчина среднего роста; это и был человек науки – господин Альсах. – А-а, вот и вы! – губы его тронула дрожащая, но ласковая улыбка, – Соизволили наконец явиться! Старик, понимаешь, всё организовывает: велит их коней седлать; стоит здесь, мёрзнет, а их битый час всё нет и нет. Ах вы, разбойники!  – Оставь своё жеманство при себе, Альсах, – огрызнулся старший брат и, понуро опустив голову, торопливым шагом направился к лошадям. – Братец, какая же ты глазомерзкая брюзга... И ты мне, подонок, ещё смеешь затыкать рот?.. – Ну-ну, будет вам! – а затем заговорчески прошептал он меньшему, что не договорил возмущённой тирады из-за внезапного, сдавившего горло, спазма, заставившего откашляться, – Наш каменный господин как всегда нелюдим и задумчив. Ничего не отвечает; считает, что это выше его достоинства. Да и пёс с ним! Пускай вон те двое развлекают его своим обществом, коли того пожелает; я с тобой перемолвиться хотел. – А, да, конечно! О чём ты хочешь сказать? –Великий лорд Собар посылает вас на очень ответственное дело. Собственно, именно о нём я их хотел поговорить, –холодное дуновение ветра вызвало новый приступ режущего горло кашля и заставило ещё сильней поёжиться. – Альх, может, всё-таки, не стоит? Ты и без того плох в последнее время, тебе нужно спрятаться от ветра; расскажешь когда вернусь, – молодой человек обеспокоенно обнял за плечо собеседника, прикрывая его спину своим плащом. – Брось, ещё пара-тройка минут ничего со мной не сделает, а сказать я должен сейчас, – Альсах по-отечески похлопал по тёплой ладони подопечного, – Отыскать человека чужого неба непросто; они, почитай, и не отличаются от нас: облик их не назовёшь чистым совершенством, те же голоса, те же боязни и слабости; внешне их почти не распознаешь. Но ощущения... вот, что уж правда особенно рядом с такими существами: какой-то необъяснимый трепет, интерес, может даже тяга. Их непредсказуемость, их эмоциональность будоражит интерес. Их сердце... Если бы ты знал как неумолимо бьётся это сердце! А глаза... В тот момент, когда впервые доведётся поглядеть в очи этого создания, есть опасность позабыть всё на свете: издалека они вроде самые обыкновенные, но вблизи – какого бы цвета они не были! – ими невозможно налюбоваться и забываешь обо всём на свете. – Старик, я ведь знаю. Нас всю жизнь подготавливали и учили всему, что мы должны знать. – И всё-таки я считаю нужным тебе напомнить. Самое очевидное всегда изловчится уйти прямо из-под носа. – Почему только мне ты это говоришь? – Потому что только ты и прислушаешься. Всадники сели верхом и уже были готовы пуститься в путь, но Альсах придержал за уздцы лошадь преданного собеседника, что выдернуло того из вереницы мыслей и бегло проговорил прощальное напутствие: «Будьте очень осторожны, не дайте себя обмануть. Большая уязвимость человека в его глазах: они охотно поддаются очарованию и падки на прекрасное, а взор людей-звёзд всегда был этим переполнен. Помните: глаза, глаза –опаснейший дурман!» Две огромные фигуры сорвались с места, разрезая воздух тяжёлым стуком копыт; а вскоре они и вовсе скрылись из виду, поглощённые густым туманом. И теперь как неутешные, гонимые ветром призраки, стремительно скакали они в сторону большой земли, словно движимые желанием поскорее исполнить то, что могло бы дать им успокоение и исполнить несбыточную мечту о свободе.     «Ну неужели люди; даже и вечереть не начало! Уж подумала, что никогда до вас не дотащусь!» – грязные от пыли пятки побаливали, а желудок уже начал изнывать от подступившего голода; только и оставалось уповать на то, что поселение на горизонте не разочарует незадачливую путницу в проявлении пусть даже малой доли гостеприимства и удастся хоть немного подкрепиться. Нахлынувшее оживление придало уставшим ножкам девушки сил и та стремительно зашагала вниз по холму в сторону обитания размытых живых силуэтов, чья жизнь шла полным ходом: кто-то стирал в деревянных корытах бельё и потом его развешивал; двое мальчишек, размахивая свистящими невидимыми прутиками гнали гусей щипать траву, и весь этот белоснежный, размахивающий крыльями гогочущий поток, пронёсся мимо, заставив отскочить в сторону. Из каких-то окон деревянных изб разносились дразнящие ароматы жареной рыбы, овощей, картофеля и испечённого хлеба, а из каких-то –неразборчивый бубнёж. Деревня гудела как улей: людские голоса – мужские и женские, детские и взрослые – доносились практически ото всюду; они обменивались новостями и любезностями, колкостями и комплиментами, шутили, спорили, смеялись, ругались, сплетничали и... зазывали: «Подходите, люди! Не отказывайте себе в удовольствии, не упрямьтесь; поглядите на наш расчудесный товар!», «Только гляньте какие кружки, какие тарелки, какая посуда! Такую захочешь – не разобьёшь!», «Девушки, таких бус вы никогда не видели; в городе знатные госпожи по таким с ума сходят! Еле урвал их, чтобы вас порадовать!», «Яблоки, яблоки наливные! Как мёд сладкие!» «О, яблоки! – сразу же пронеслось в голове. – Если есть яблоки, то, возможно, есть и ещё что-нибудь съестное». Чтобы добраться до прилавков пришлось идти на звук, протискиваясь между неторопливыми людьми и вот, минув несколько домов с плетёнными заборчиками, кое-где увенчанными глиняными кувшинами и горшочками, показались они, расположенные пёстрой линией вдоль размеренно протекающей речушки. Торговцы расхваливали свои товары, стоя под самодельными навесами: одни из старых, выгоревших на солнце ковров, что когда-то были ярких красных, оранжевых цветов, с квадратными или кругообразными узорами; другие –из старых одеял, платков и шалей; словом, из всего давно ненужного тряпья, и под каждым из них – прилавки, битком набитые каждые своим товаром. – Любезный, задорого яблоки продаёшь?  – Нет, дочка, никогда и не брал много, – ответил дородный мужчина среднего возраста с пышными усами, что почти не растеряли угольной черноты, – Ишь ты! Какие забавные у тебя ручки, – протянул он, поправляя видавшую лучшие времена жилетку, что накинул поверх довольно новой рубахи. – А что интересного? – небрежный взгляд на пальцы пролил свет на неожиданную заинтересованность в них – причиной тому был маникюр. Осознание того, что есть такая мелочь, оказавшаяся настолько заметной и отличающей от остальных людей, заставило напрячься, – А, это?.. Ерунда. Надо мной неудачно пошутили. Скоро слезет. А ну-ка, какой у Вас здесь товарчик? Ароматные яблочки, красивые... – Э-эх, голубушка... такая молоденькая, а видишь так плохо, что почти к самому носу приходится подносить. – Но что поделать, отец? Уж как есть, – она усмехнулась, –Сколько продашь за этот медяк? Взгляд огромных блестящих чёрных глаз мужика мазнул по сторонам, осматривая прохожих, и тут он воскликнул, нахмурив густые брови: – Давай сюда свою несчастную монету! На пару хватит. – он выхватил медный из тоненьких девичьих пальцев своей шершавой грубой рукой, от чего покупательница, с которой только что разговаривали почти что по-отечески, оторопела.  Между тем, к тому же прилавку стали подтягиваться женщины в длинных накрахмаленных сарафанах и передниках. Одни из них закупались съестным и потому стояли с покрытыми белой тканью плетёными корзинами, а другие подходили вместе с детьми – то на руках, то за руку, а то и всё вместе – и всех объединяло то, что лица их выражали крайнюю степень усталости или раздражительности. Даже не нужно было обладать прекрасным зрением, чтобы это понять – их изнеможённые вздохи и нетерпеливые шиканья в сторону хныкающих капризных отпрысков говорили сами за себя. Торговец завязал парочку плодов в тканевый узелок и сунул его в руки девушки, приговаривая, чтоб та посторонилась и не заставляла ждать других. Сделав несколько шагов  в сторону, расстроенная таким отношением к себе, девица неторопливыми движениями развернула холщовый кулёчек и внезапно всё тело её дрогнуло от того, как кое-что начало соскальзывать по светлой ткани. Как только пойманный плоский кружочек был поднесён поближе к глазам, стало понятно, что это была та самая медная монетка, которую раздражённо выхватили, а теперь она снова прыгнула в ладонь.  «Вот оно что... Ну дядька, ну и лис! Что ж, большое тебе спасибо», – обида тут же улетучилась и девушка жадно надкусила сочный плод. Она принялась неспешно проходить мимо остальных прилавков, пытаясь рассматривать разнообразные продаваемые вещички, даже и не подозревая, что человек с грубыми руками, но очень ласковым сердцем, провожал понемногу отдаляющуюся, похрустывающую фигурку блестящими добротой тёмными глазами. Скудный ни то обед ни то ужин был обглодан до самого хвостика в считанные минуты, утихомирив на какое-то время стонущий голод. И вот была настигнута последняя торговая точка. Безвкусно-вычурная, как цыганский шатёр, халабуда, что хотела выглядеть дорого-богато, но на деле – несуразная гора цветастых, сомнительно пахнущих тряпок. И чтобы рассмотреть продаваемые безделушки, нужно было зайти вглубь этого аутентичного шалаша.  Было слышно каждое слово рыночника, прилагавшего все усилия, чтобы убедить потенциальных покупателей в особенности и беспредельной нужности товара: речь крайне тороплива, но не лишённая пышной эмоциональности и создавала впечатление, что её обладатель активно жестикулирует, а иной раз даже закатывает глаза, явно увлечённый своим товаром в сто крат больше, нежели пришедшие люди. Это было любопытно. Так от чего же не взглянуть? Полог распахнулся, взвив ввысь золотистые пылинки, и из полутёмной глубины шатра вышла негодующая компания приятелей. Они жадно принялись вдыхать свежий дневной воздух, попутно о чем-то (весьма разгорячённо) перешёптываясь. Из обрывков фраз быстро стало понятно одно: их негодование было вызвано острой нехваткой средств на одно «чудо». Один из друзей, что был самым низким – и, видимо, самым старшим – из всех, назвал торгаша всеми лестными словами, какие только мог припомнить, и, раздражённо сплюнув, предложил товарищам отправится в трактир, на что те без лишних раздумий согласились.  «Что же там такое есть, раз они такие злобные как черти? И неужели там что-то настолько желанное и дорогое, что нужно им всем и на что не хватает тех общих денег, что у них есть?..» Разгорячённое любопытство подтолкнуло ступить по ту сторону шатра, и первый же шаг вовнутрь заставил пожалеть. Сладкий спёртый запах ударил в нос, заставив мгновенно поднести локоть к лицу и спрятать его в складках плотной ткани. Однако, это мало помогало: одного вздоха было достаточно, чтобы едкий смрад обволок горло и лёгкие, которые, казалось, уже навсегда были пропитаны им. Глазам было не лучше. Они будто покрылись тоненькой плёночкой, что вызывала слезотечение; но, проморгавшись, стало легче.  – А-а, никак сама луна ко мне спустилась! Поди поближе, не теснись у входа. Как я рад увидеть здесь новое лицо! Для тебя, краса небесная, я найду всё что угодно и даже больше», – подзывал приторный голос. То, что его издавало не хотелось даже называть человеком – настолько всё было неприятно в этом создании. Самым примечательным в нём был широченный рот, что без конца туго и зубасто улыбался. То, что смотрело на гостью, тоже нельзя было назвать приятным: два акульих глаза с интересом и выжиданием уставились перед собой и чудилось, что они сейчас выпадут из орбит. С жиденькими, редкими тёмными волосёнками, почти безбровое страшилище чуть ссутулилось, жадно ожидая первого вопроса, и томно, шуршаще потирало руки. Эта разодетая образина с виду не была сильна, не была высока ростом, но хотелось сорваться с места и убежать без оглядки! Но ты не можешь – только замираешь на месте и всё смотришь, смотришь, смотришь на неё. Всей душой желаешь иметь в такой миг ружьё в руках; особенно когда это человекоподобное существо дёргано наклоняет голову вбок, спрашивая без слов: «Ну же. Чего тебе угодно? Я жду». Это был единственный раз, когда радуешься тому, что ты слобовидящ. – Что у Вас... есть, господин? – Ну что Вы! Никаких «господинов»! Игза – имя Вашего скромного слуги. Игза из рода младших Иномитов. И у меня есть всё, о чём только не попросят! Альбиридские носатые лампадки, – он обвёл непропорционально длинными руками в сторону изрисованных цветами и птицами горящих масляных ламп, подвешенных к потолку и свисавших до уровня плеч, –резвитские лампады с мозаикой из разноцветного стекла! А уж сколько у меня скоудорских благовоний!.. – «Ни убавить, ни прибавить: уж чего-чего, а вони здесь безбожное количество! А вот насчёт их благостности я бы ой как поспорила» – Вот у меня целебные травяные мешочки: снимает и телесные муки и душевные тяготы: одна щепотка и все проблемы как рукой снимает, и дух в радости к небесам возвышается, – «По тебе видно, что это за «лечебные» мешочки... с травкой!» – А тут талисманчики, – он достал из-под стола деревянную коробку с разной, чудаковатой формы, камнями (причём, в самом прямом смысле этого слова), презентабельно разложенными в ряды; а те тех, что были с дырочками, смастерили подвески (которые выглядели не менее несуразно и смешно, чем их расколотые сородичи). Огромный рот не закрывался ни на секунду, всё рассказывал и рассказывал о всём том хламе, что заполнял тяжёлое пространство.  И то ли безделушек было и впрямь так много, то ли всему виной были зажжённые все и сразу благовония, создавшие такой головокружительный эффект, но разглагольствования смутного объекта напротив казались бесконечными. Больше не было ни сил, ни резона оставаться в этой отравляющей духоте; поэтому, поблагодарив за показ всех распрекрасных вещичек (и проклянув десять раз своё любопытство), девушка уже было развернулась уходить. – Стой, стой, красавица; я же не показал тебе последнего, настоящего чуда! Оно даст тебе вечную красу, навсегда оставит тебе юность, и счастье бросится тебе на шею! Вот оно. В скляночке сидит, стучится. Слышишь? Кривые пальцы взяли стеклянную ёмкость, накрытую плотным чёрным платком, слегка встряхнул её и послышались слабые постукивания, напоминавшие первые капли дождя, что ударяются об оконное стекло. Человечишка протянул ношу вперёд, чтобы дать рассмотреть загадочную баночку.  «Что там такое? Что может так отчаянно стучать? Как же я боюсь... Он как будто держит своё самое величайшее сокровище. Потому мне и страшно... Но я не могу не посмотреть. Ладони вспотели. Пальцы дрожат. Но я всё равно протягиваю руки. Сердце колотится. Я не хочу смотреть... Но как же я хочу посмотреть! Прикосновение к ледяному стеклу обжигает кожу. Не могу смотреть ни на что другое. Кровь стучит в ушах. И вдруг костлявые пальцы срывают платок и я зажмуриваю глаза. Медленно разлепив веки, я всё же посмотрела на то, что держу: мягкий и нежный, как первые лучи утреннего солнца, свет разливается по моим рукам. Но что это двигается там внутри?» Неужели это и было то чудо, о котором так яро говорили те приятели? Так вот какое оно, единственное настоящие чудо в этой смрадной обители; источник абсолютной чистоты: побледневшие пальцы держали склянку с самой что ни на есть настоящей, живой феей внутри! – Ну, как? – по-плутовски, вполголоса спросил чудик, – Не ожидала увидеть такое? – с его уст это прозвучало скорее утвердительно, нежели вопросительно, – Поди Вы, прелесть моя, только в сказках о таком слыхали. Он был более чем прав. Тонкий слой стекла отделял от соприкосновения с фигуркой походящей на фарфоровую куколку: такую же тоненькую и с виду такую хрупкую, словно хватило бы одного лишь касания, чтобы переломить её цепкую ручку. Малышка обессиленно сидела, поджав под себя ножку; пятки и пальчики были немного длиннее привычных человеческому глазу пропорций, и, видимо, конечности прекрасно могли хвататься за поверхности; а длинный хвостик подрагивал, временами сгибаясь в кольцо или отбивая о дно отчаянные постукивания. Неволя и безысходность согнуло спинку и заставило поникнуть хилые плечики, на которых даже накинутый стебелёк дихондры, чьи снежно-зелёные листики сливались с нездоровой бледностью изнемождённого тельца, совершенно зачах. И одна только невероятная, почти отчаянная мольба выглядывала из под длинных, сверкающих из-за бесконечных слёз, ресниц. – Это невозможно... – Более чем возможно. Но такое диво не каждый день увидишь – это верно, – торговец легонько вынул фею из рук поражённой девушки и страдальчески вздохнул, закатив глаза, – Как же печально, что цена высока! Эти мерзопакостницы больно хорошо прячутся в лесу. Ах, а если бы их было легко ловить!..  Обладатель шатра легко и резво забрал свою вещицу обратно, а у путницы слова так и застряли в горле. Ноги машинально направились к выходу наружу, а взгляд измученных тёмно-малахитовых глаз, унизанных россыпью ярко-янтарных крапинок, занимал все мысли. Подрагивающая ладонь накрыла веки, чтобы хоть немного отогнать печальный образ; провела по щеке и спустилась вниз по шее, как вдруг пальцы нащупали тонкую полоску. Судорожно, как будто не веря, руки вынули из под одежды золотой кулон на цепочке, подаренный родителями.  «Видимо в который раз забыла снять перед сном. А что если?..» – Сколько Вы просите за неё? – Да уж меньше золота не возьму, любезная нунлан. А что, неужто хочешь договориться о цене? – Да, хочу. – Уж извини, но с тебя нечего взять, – липкий взгляд прошёлся по голым ступням, а снисходительная улыбочка искривила противное лицо. Он словно говорил с ребёнком, лепечущим какую-то умилительную околесицу. – Много ли золота насобираешь, если будешь продавать эту диковинку в такой глуши? Очень сомневаюсь. Удивлюсь, если у кого-то здесь найдётся серебро.  – Видимо и впрямь придётся седлать коней и ехать в город; там красавицы порешительней здешних будут... и посостоятельней. Ах, ну таков уж я есть; как я мог не предложить здешним красавицам такую нáходку, что на их же земле и водится! Да вот уже который день день убеждаюсь, что не судьба. Эх!.. – Можешь отменять сборы, – оборвала она его досады, – Я дам тебе золото, которого ты так хочешь. – Да какое у тебя может быть!.. – торгаш прерывается на полуслове, когда ему чуть ли не в нос ткнули дорогое украшение, – О, боги, какая... какая красота... Какое плетение, а блестит-то как! Блестит как солнце... Давай сюда! – вся напускная спесь слетела с его лица, а ладонь разъярённой змеёй кинулась схватить драгоценность, но она быстро исчезла за спиной хозяйки, которая поняла, что может сыграть на жадности торговца. Растерянность вдруг уступила место уверенности, и теперь, судя по всему, ситуацию можно держать под контролем. – Притормози, притормози! Ты сказал, что я смогу сохранить молодость и приумножить красоту. Рассказывай, что с ней нужно делать? – Сначала золото! – Эх, не-е-т, сначала ты мне всё расскажешь! Ни то ищи другую идиотку, которой не жаль золота. Однако, думаю, такая тебе здесь во второй раз не попадётся. Даже с божьей помощью! – Желание покупателя – закон для меня, – немного погодя и взяв себя в руки ответил он, – Вся магия, моя милейшая из милейших, таится в этих дивных крылышках, – длинный надколотый ноготь принялся мерно постукивал по стеклу, – Только вот дело крайне кропотливое, знаешь ли. Феи – создания самой богини Сестры, они дети ветра и утренней прохлады. Но кровь в их теле – яд, а в крыльях кровь та – великий божий дар, и этот дар нужно удержать. Тут-то и нужен человек ведущий в алхимии. Судьба благоволит тебе – есть здесь такой: старик-ворожей, что живёт на отшибе в косой чёрной избёнке... – Он не будет ничего делать по доброте душевной, так ведь? – Так, так, – оскалился он в ухмылке, – да только не монетой он берёт, знаешь ли. Чудак тот ещё – за труд свой волосы просит. Уж не знаю почему и зачем они ему, но, почитай, задаром работает. Правильно говорю? – Это совсем не цена. За такую-то услугу... – Вот-вот! За бесценок сделает то, за что в городе сдерут втридорога, а он делает получше многих, уж поверь мне, золотко, я знаю! Вот помню в ту весну... – Простите, перебью Вас, господин... Игза, но мы немного отвлеклись. – Ах, и правда! О чём это я?.. Ну так вот, ты, как за порог его переступишь, говоришь с чем пришла; малявочку он перво-наперво прибьёт за ладошки да за пяточки тонкими-претонкими гвоздиками, серебряными. Тут вот ведь штука какая: ни железом, ни медью, ни чем-либо ещё нельзя – никакого толка не будет, кровь просто грязью станет! Прежде чем к главному подойти он перчатки наденет, чтобы отрава на руки не попала, и потом-то он начнёт медленно надрезать крылья. Фейка-то с боли трепещется, вырывается и кровь меж тем и приливает к крылам, что так и начнут паутинкой из всех цветов переливаться. Старик как поймёт, что пора – он просто вытягивает их из спины и щипцами зажмёт, чтобы чудесный эффект сохранить, а всё остальное или на яды выжмет или сожжёт (тлен у них – у знахарей-то этих – тоже какими чудо-свойствами обладает). Что вырезал он оставит на четыре ночи (простоять под лунным светом), а после растолкает в ступке. Он и тебе пальчик уколет – твоя кровь нужна, иначе нужного действия не будет. Старик ещё слова какие-то волшебные знает, наговоры, заговоры... пёс знает какие у него ещё будут причуды! Преодолевая презрение к циничности и отвращение к торговцу из благородного рода младших Иномитов, цена была уплачена, а девичьи ручки теперь крепко сжимали под длинными полами плаща стеклянный цилиндр. – Поздравляю с приобретением! Вас неизбежно настигнет счастье! – пожелал он, а затем сквозь зубы злостно пробормотал, – Химера...  – Чего?  – Хорошего немерено тебе, нунлан! Между тем уж вечерело... «Идти к чёрной избе на отшибе, говоришь?..»