layers of honey / Слои меда

Воспоминание теперь немного расплывчатое, как старая видеокассета, которую слишком много раз прокручивали. Оно выглядит примерно так: Илья завтракает. Его мать сидит рядом с ним и читает. Или, может быть, она просматривает одно из его домашних заданий. Она что-то тихо бормочет себе под нос — значит, всё же домашнее задание, — обводя карандашом каждую строчку. В любом случае, в этот момент они вдвоём. Она рассеянно протягивает руку, чтобы погладить его по кудрям. Он отправляет в рот ещё одну ложку овсянки. Затем всё меняется, и он оказывается в метро. Они столкнулись с одной из маминых подруг, и впервые за долгое время её улыбка достигает глаз. Он наблюдает за тем, как она оживлённо рассказывает о каком-то из их старых общих друзей. Затем речь заходит о том, что у него рано начался скачок роста и теперь ему уже нужно покупать новые коньки. Это должна была быть жалоба, но в ней нет ни злости, ни разочарования — только гордость, присущая русским матерям, хотя они никогда этого не говорят. Мой сын. Его тренер был приверженцем старой школы, советской, и его отец это одобрял. Он рявкал на Илью: «Быстрее, Илья, ну же!» — и Илья послушно подчинялся. Тот день ничем не отличался от других, и Илья, двигаясь всё быстрее, выкладывался по полной, стуча клюшкой по льду. Мама сидела на трибунах с открытой, но не прочитанной книгой в руках. Она всегда внимательно наблюдала за ним, чтобы потом дать ему обратную связь. «Отсюда мне лучше видно, я всегда слежу за тобой, мой милый». Илья никак не мог запомнить дорогу домой; она всегда казалась ему дорогой к катку. Три остановки туда и обратно. Затем она достаёт из холодильника медовик на тарелке, которую держала в глубине буфета специально для особых случаев. Торт слишком сладкий, он отбивает аппетит перед ужином, но это неважно. Сегодня у неё день рождения, и они здесь только вдвоём. Кусок, который она ему отрезала, слишком большой, но он всё равно съел его целиком. Мама наблюдала за каждым его движением, и в её глазах появился редкий огонёк. Он помнит, как ему было стыдно, что он не подарил ей подарок, забыв найти на это время, но она покачала головой и сказала: «Ты — самый лучший подарок, мой милый». Её рука была тёплой в его волосах, она смеялась, вытаскивая несколько запутавшихся прядей. Это был её день рождения, последний на его памяти, и он даже не может вспомнить, ела ли она торт в тот день. Только то, что это был её любимый торт, и она дала ему ещё один кусочек после ужина. Она позволила Илье спеть ей «С днём рождения» после того, как они вернулись с тренировки; после ужина они больше не пели. У неё больше не будет дней рождения.

***

Илья просыпается в одиночестве. Само по себе это не удивительно и не удручает. Судя по слабому освещению, проникающему через панорамные окна, Шейн встал по меньшей мере полчаса назад, если не больше. Илья не тянется за телефоном, чтобы проверить время, и не поворачивает голову, чтобы посмотреть на будильник. Шейн всё равно всегда выключает его, когда встаёт, а ты спишь как убитый, Розанов. Он прикрывает глаза, чтобы догнать ускользающий сон. Но вместо этого чувствует, что полностью проснулся. Их физиотерапевт, вероятно, сказал бы, что у него будет болеть шея, что-то вроде ишиаса, но, по крайней мере, ему удобно лежать на животе, повернув голову вправо. Та часть его мозга, которая обычно безмолвствует, заглушаемая мыслями о Шейне, хоккее, Ане и остальной жизни, которую он для себя построил, сегодня неожиданно оживает. Он снова и снова прокручивает в памяти воспоминание о медовике, пытаясь понять, чувствует ли до сих пор вкус крема, ощущает ли, как слои торта тают во рту. Это было так давно, десятки лет назад. Однажды, обманутый представлением о городе, кишащем другими русскими, он целый день ходил по пекарням Нью-Йорка, пытаясь найти торт, который хотя бы отдалённо напоминал ему о родине. Была середина зимы, и он списывал свои слёзы на то, что ветер хлестал его по лицу. Он игнорировал сообщения от всех, кроме Шейна. К концу дня он потратил, наверное, несколько сотен долларов, его трясло от переизбытка сахара, и ему хотелось что-нибудь ударить. Кого-нибудь. Слишком много крема в слоях. Недостаточно мёда. Крем слишком жидкий, слишком густой. Бисквит слишком рыхлый, слишком плотный, слишком воздушный. Даже то, что он взял с собой книгу рецептов, когда переехал в Канаду, не имело значения: он находился в отеле в Нью-Йорке и всё равно не умел печь. Почему единственный человек, который знал, как правильно испечь этот чёртов торт, умер? В тот вечер, после матча «Вояжеров», он позвонил Шейну из своего отеля. Шейн почувствовал его настроение, и они несколько часов тихо говорили ни о чём, пока он не уснул. Он заснул, сам того не заметив, и проснулся, испытывая благодарность за то, что Шейн уговорил его поставить телефон на зарядку. (Я уйду, потому что ты говоришь, что я пожалею, если не заряжу его на ночь. Как хочешь, Розанов. Видишь, сейчас не весело, потому что ты не споришь. Я подключил, Холландер). Звонок длился пять часов и прервался около двух ночи, когда у Шейна разрядился телефон. Теперь он рад, что не помнит точный вкус каждой подделки, того, чем каждая из них отличалась от оригинала, — просто в целом они были не такими. По крайней мере, он мог сделать заказ на русском, и ни одной бабушке за прилавками не было дела до того, кто он такой. Илья поворачивается на бок, подкладывая руку под голову, и смотрит в другую сторону. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву; от этого зрелища должно захватывать дух, и Илья должен бы радоваться, что Шейн настоял на том, чтобы в доме было столько окон. Но вместо этого его охватывает ужас. Этот день наступил, хочет он того или нет. Он слышит, как открывается входная дверь, как ногти Ани скребут по полу. Ей нужно их подстричь, рассеянно думает он, Шейна раздражает, когда они становятся слишком длинными. Он так и не двигается с места. К тому времени, как Шейн поднимается по лестнице, Илья снова закрывает глаза. Может быть, если он сделает вид, что спит, у него получится притворяться спящим следующие восемнадцать часов или около того. Он слышит, как Шейн тихонько раздевается, как шуршат его беговые шорты и трусы, когда он их стягивает. Илья не может сдержать лёгкой улыбки, когда слышит, как одежда плюхается в корзину для белья. Возможно, ему не удалось заставить Шейна просто бросать одежду на пол, как это обычно делает сам Илья, но сегодня она полетела в корзину в беспорядке, и это победа, слаще которой не бывает. Особенно в такой день, как сегодня. Аня вбегает в комнату, как только Шейн закрывает дверь ванной и включается душ. Она запрыгивает на кровать, теперь, когда Шейна нет в комнате, перебирается через Илью и ложится рядом с ним на живот. Её нос, мокрый и холодный, настойчиво тычется ему в лицо. Он удивляется, что она там учуяла, раз лизнула его щёку всего один раз. Илья потакает ей, ненадолго открывая глаза и поднимая руку, чтобы погладить её. Её шерсть нежная, немного жестковатая, но прямая. На мгновение он задумывается о том, чтобы погладить себя по голове, чтобы понять, что чувствовала мама, когда делала это, но… Его рука тяжело опускается обратно на матрас, и Аня скулит. Она пытается протиснуться под неё, и Илья позволяет ей, но больше не двигается. На заднем плане слышен ровный гул душа, время от времени прерываемый стуком Аниного хвоста о матрас. Наверное, вся простыня в её шерсти — Шейн будет очень зол. Когда дверь в ванную открывается, запах мыла и шампуня Шейна, смешиваясь с лёгким паром, наполняет комнату. Илья прислушивается к шагам мужа, приглушённым ковром. Затем матрас справа от него прогибается. — Илья. — Голос Шейна невыносимо нежен, когда он проводит рукой по его волосам, и той части Ильи, которой всегда семнадцать, хочется огрызнуться в ответ. Но он молчит. — Я знаю, что ты не спишь. — Если бы я не спал, я бы не позволил Ане разбросать шерсть по твоим простыням. — Половина его лица прижата к подушке, поэтому слова звучат приглушённо. — Но я этого не сделал, так что… — Я потом постираю. Рука, зарывшаяся в его волосы, нежно тянет за пряди, царапая кожу головы. У Шейна, наверное, тоже слишком длинные ногти (что в любой другой день показалось бы Илье забавным, но…). Дело не в том, что Илья отметил дату в календаре — «Каждый год в этот день в июне у меня будет депрессия!» — но он точно помнит, что однажды сказал Шейну, когда у неё день рождения. Илья знает Шейна слишком давно, чтобы даже подумать, что тот мог забыть. Последние несколько дней он тоже был вялым и хандрил. — Давай, любовь моя, вставай. Давай, любовь моя, вставай. Илья наконец поворачивает голову к Шейну, меняя положение тела. Аня не слишком расстроена тем, что Илья обнимает Шейна за талию, переползая через матрас, чтобы положить голову на колени мужа. Спрыгнув с кровати, она устраивается на ковре, на ногах Шейна в носках, и вздыхает, устраиваясь поудобнее. На мгновение Илья зарывается лицом в ноги Шейна, наслаждаясь тем, как тот перебирает его кудри и царапает ногтями обнаженную спину. Он вдыхает запах их стирального порошка — гипоаллергенного и экологичного, на котором настаивает Шейн, потому что, по его словам, у Ильи возникает раздражение кожи от других марок. Чувствует лосьон, который ему нравится, — Шейн закатывает глаза, глядя на цену, но всё равно им пользуется. И, наконец, тот самый запах, который принадлежит только Шейну, скрытый подо всем остальным. Он понимает, что плачет, уткнувшись в штаны Шейна, когда ему приходится судорожно всхлипывать, чтобы слёзы, текущие из носа, не сделали мокрое пятно под лицом ещё больше. Руки, которые его гладят, не сбиваются с ритма, словно ничего не замечают. Голос Шейна звучит мягко, но без жалости: — Тебе станет легче, если ты выведешь Аню на прогулку. Та, услышав своё имя, бьет хвостом по полу. Илья пытается дышать нормально, но это происходит рывками, как бывает, когда не можешь отдышаться. Он впивается пальцами в талию Шейна. — Ты… — Ему приходится дважды прочистить горло, голос хриплый от слёз, лицо всё ещё прижато к ногам Шейна. — Ты переутомишь нашего ребёнка, Холландер. Шейн тихонько напевает над ним: — Она прошла только последнюю милю. Подумал, что ты, возможно, захочешь взять её с собой. Наконец Илья поднимает голову, чтобы увидеть выражение лица мужа: страдальческое, но больше от того, что ему не нравится, когда Илья такой, и он хочет это исправить. Илья знает, как он выглядит: нос и глаза красные, всё лицо в пятнах. Он чувствует, где у него влажная кожа. Шейн просто держит его за лицо, поглаживая большими пальцами щёки, не вытирая слёзы, а просто ради того, чтобы прикоснуться к Илье. — Ты слишком мягок со мной, Холландер. — Его голос срывается на середине фамилии Шейна. — Таблоиды скажут, что я тебе нравлюсь. — Никогда. Шейн притягивает его к себе, заставляя Илью наконец подняться с матраса и прижаться к нему губами. Это целомудренный, нежный поцелуй. Затем Илья сворачивается калачиком, чтобы уткнуться лбом Шейну в плечо. Он хочет съязвить по поводу того, что серая рубашка Шейна теперь тоже испачкана его слезами, хочет пошутить по поводу мокрых пятен на штанах Шейна, но лишь прерывисто выдыхает. Руки, которые держали его лицо, возвращаются к тому, чтобы гладить его волосы, проводить по спине вверх и вниз. — Завтрак, потом пробежка. Голос звучит властно, и Илья просто кивает, размазывая слёзы по рубашке Шейна. А потом — потому что он может, потому что он обещал любить и беречь, потому что ему можно, — он кусает Шейна за плечо.

***

Каждый год Илью мучает ещё одно воспоминание. Это не всегда был медовик. Иногда она готовила бесконечную череду разных пробных тортов. Отец всегда находил уважительную причину, чтобы не появляться дома в её день рождения, — странно своевременная передышка от напряжения и бесконечной критики. Илья проводил несколько дней только с хоккеем, мамой и тортами. Алексей обычно уезжал с отцом, и Илью это устраивало. Красная книга рецептов, исписанная её аккуратным почерком, должна была выйти в свет, и Илье нужно было сосредоточиться на этом. Когда ему было семь, она испекла «Наполеон». Он был слоёный и очень вкусный, как тот, что, по её словам, она попробовала в пекарне в Санкт-Петербурге, когда была беременна Ильёй. Когда ему было девять, она выбрала «Муравейник». Сахар прилипал к губам Ильи, шоколад и печенье — к зубам. В тот год он впервые не видел, чтобы она пекла другие торты. Возможно, дело в том, что он ничего не помнит до её дня рождения, — его психотерапевт говорит, что травма странно влияет на память, но Илья уверен, что она испекла только медовик и больше ничего. Он бы поставил на это один из своих трофеев. Каждый год он пытается разгадать эту загадку. Шейн однажды довольно мягко сказал ему, что он сам себя мучает, и Илья знал, что тот прав, но всё равно продолжал. Он пытается вспомнить, как ходил с ней в магазин за продуктами, что она покупала в предыдущие годы, чтобы представить, как всё это было разложено на кухне. В восемь лет он уронил яичную скорлупу в тесто, и мама пять минут пыталась вытащить её из миски. Когда ему было пять, они сожгли «Павлову», слишком увлекшись обсуждением того, что сказал его тренер на прошлой неделе, но всё равно съели торт, пока готовили остальные коржи. Но медовик она в тот год испекла полностью сама. Илья лишь мельком увидел процесс, когда ему что-то понадобилось на кухне во время перерыва в учёбе. Когда он пытался помочь, она сказала ему, что он может сесть за кухонный стол и работать там, вот тебе и помощь. К тому времени, как он заметил, что торт готов, тот уже был отправлен на ночь в холодильник, чтобы пропитаться.

***

Илья понимает, что Шейн старается изо всех сил, когда в его смузи оказывается лишь половина обычной порции шпината, а рядом лежит белый бумажный пакет из любимой пекарни. Он послушно выпивает смузи, а затем устраивает жуткий беспорядок, разламывая пончик над столешницей без тарелки и беззаботно запихивая четвертинки в рот. — Фу, Илья! — Шейн морщит нос, но лишь откидывается на раковину, скрестив руки. — Почему за последние тридцать лет ты так и не научился есть аккуратно? Илья пожимает плечами и разводит руками, словно говоря: «Ну что тут поделаешь?» Но он всё же собирает крошки и выбрасывает их в мусорное ведро, потому что у него плохое настроение и он не хочет получить документы о разводе. Шейн наблюдает, как он жуёт, его взгляд пугающе неподвижен. — Мне нужно быстро съездить к родителям, хорошо? Я вернусь до того, как ты закончишь. Илья хмурится: — Я думал, мы будем ужинать позже вместе, всей семьёй. Это способ выманить Илью из дома в этот день. Юна начинает хлопотать над ним, и никто из них не говорит о том, что у Ильи опухшие и красные глаза, или о том, как она обнимает его каждый раз, когда они пересекаются между кухней, столовой и гостиной. Она готовит все любимые японские блюда Ильи, а затем отправляет их домой с контейнерами карри и куриного кацу. Шейн не приемлет замороженный рис, но она всегда незаметно подкладывает несколько упаковок. Шейн быстро отступает: — Извини, мы… я просто… — Он вздыхает, слегка отводя взгляд, с задумчивым выражением лица. — Мне нужно было кое-что забрать, но я забыл. Извини, обещаю, вернусь раньше тебя. Илье действительно хочется возразить. Что-то внутри него хочет на пробежку, зная, что Шейн дома, ждёт его возвращения. Он хмурится: — Надо идти? Тебе нужно идти? Они годами скрывали друг от друга свои истинные чувства, притворяясь, но Шейн не лжёт ему по-русски. — Да, и вернусь раньше тебя. Да, и я вернусь раньше тебя. В глазах мужа нет ничего скрытого, только постоянное выражение чего-то среднего между любовью, беспокойством и иногда раздражением. Илью это вполне устраивает. Он кивает: — Я выберу более длинный маршрут, дам тебе больше времени на случай, если Юна захочет поговорить о голе, который ты не забил в конце сезона. Неконкретно, без изюминки, но лучше, чем ничего. Шейн закатывает глаза, но на его лице играет улыбка. — Как скажешь, Розанов. Илья уходит переодеваться для пробежки и кричит ему через плечо: — Если не хочешь слушать меня, может, послушаешь женщину, которая тоже никогда не ошибалась!

***

К сожалению, пробежка помогает, но только потому, что это означает признание правоты Холландера. Он включил какой-то плейлист с американским рэпом и сосредоточился на тексте, пытаясь уловить все скрытые смыслы. Когда он заворачивает за угол, возвращаясь к дому, на подъездной дорожке стоит машина Шейна, как тот и обещал. У Ильи что-то сжимается в груди от того, что Шейн не заехал в гараж и даже не припарковался там, оставив дверь открытой. Это как бы означает: «Видишь? Я же говорил». Илья заходит в дом и кричит Шейну, что он дома. Он слышит, как тот отвечает откуда-то с первого этажа, вероятно, из кабинета. Он спускает Аню с поводка, чтобы она могла попить воды, а затем идет приставать к Шейну, требуя внимания. На столешнице стоит букет белых лилий, уже аккуратно обрезанных. Это те же самые лилии, которые Юна и Дэвид присылают каждый год, — единственное открытое выражение благодарности, потому что он почти уверен, что Шейн рассказал им о драке с его братом в тот год. Не то чтобы это должно было повлиять на их поведение, но всё же повлияло, потому что это Юна и Дэвид. Он стоит, потный и отвратительный, и смотрит на цветы. Технически он всё ещё в коридоре из прачечной, на неприкосновенной территории для уличной обуви и тапочек. Илья внезапно чувствует непреодолимое желание войти в кухню в обуви и разбить вазу, чтобы осколки стекла, вода и лилии разлетелись по красивому деревянному полу. Вероятно, он бы сильно порезал руки, пытаясь всё убрать, а Шейн слишком переживал бы за него, чтобы злиться на беспорядок. Ему будет жаль разрушать символ заботы Юны и Дэвида. Поэтому он впивается ногтями в ладони, пока это чувство не проходит. Илья выныривает из своих мыслей, когда на кухне раздаются шаги Шейна. Тот выглядит расслабленным: волосы растрёпаны, на нем одна из толстовок Ильи и очки. — Я займусь обедом, а ты иди в душ. У меня есть несколько отличных моментов из последних игр, которые можно посмотреть, когда закончим. Всё это так обыденно, и это одновременно и успокаивает, и раздражает. «В такие дни, как этот, для тебя важна нормальность, Илья, — эхом звучит в его голове голос психотерапевта, когда он поднимается по лестнице. — Это помогает тебе вспомнить, что ты уже не там, где был в двенадцать лет. Сейчас у тебя есть жизнь с Шейном, Аней и родителями Шейна. Рутина — это доказательство того, что у тебя появились новые привычки». Он это знает, и всё равно казалось несправедливым, что мир продолжал жить своей жизнью. Закончив, он не останавливается, чтобы посмотреть на своё отражение в зеркале в ванной, а просто спускается вниз, где слышит, как Шейн суетится на кухне. В прошлом году он стоял и смотрел на своё лицо, пытаясь найти её черты, пока Шейн не пришёл за ним. Они решили, что это не самая лучшая стратегия — застревать перед зеркалами, ища в своём лице лицо матери. Когда Илья заходит в кухню, Шейн отрывается от плиты и говорит: — Еда скоро будет готова. Илья садится на один из барных стульев, мыча в знак согласия, и смотрит на затылок Шейна. Ему нужно подстричься. — Да, и у меня есть кое-что для тебя. Илья ничего не отвечает, только моргает, глядя на Шейна, который убавляет огонь и идёт к холодильнику. Когда Шейн оборачивается с тарелкой, на которой возвышается медовик, у Ильи слабеют колени, словно земля ушла из-под ног. Слова слетают с губ Шейна разом, одно за другим, будто он репетировал их и теперь у него есть единственный шанс произнести их правильно. — Ты как-то сказал, что это был её любимый торт, — я использовал рецепт из красной книги, которую ты хранишь в кабинете, — и что ты не ел хорошего торта с тех пор, как приехал сюда. Я подумал, ты, возможно, захочешь вспомнить её, съев кусочек. Затем, поскольку Илья всё ещё молча смотрит на него, добавляет: — Я нашёл одну женщину через ту группу в Фейсбуке, о которой тебе рассказывал, она помогла с переводом, потому что мне было трудно читать курсив. Мама помогала с выпечкой, поэтому мне пришлось поехать к ним. Он осторожно ставит тарелку на стол, звон фарфоровой посуды эхом разносится по кухне в унисон с потрескиванием газовой плиты. Он всматривается в лицо Ильи, выискивая хоть какие-то признаки реакции. Илья просто отворачивает лицо в сторону, прикрывая рукой рот, который начинает кривиться от рыданий. Шейн обходит кухонный остров, приближаясь к Илье, чтобы прижать его голову к своей груди и погладить по спине. Но Илья пытается отстраниться, его взгляд затуманен и полон слёз. — Холландер, Холландер, всё в порядке, давай съедим торт, который ты испёк. Он не может перестать плакать и, несмотря на все свои усилия, наваливается на Шейна, закрыв лицо ладонями. — Наверное, он ужасно невкусный, — бормочет Шейн, прижимая губы к макушке Ильи. — Юна, — прерывает себя Илья влажным, всхлипывающим смехом, — печёт лучше тебя. Не оскорбляй её. Они так и стоят, пока Илья не успокаивается и его дыхание не выравнивается. Когда он отстраняется, на рубашке Шейна остаётся мокрое пятно. Наверное, это ужасное ощущение, когда мокрый хлопок прилипает к коже, но Илья видит, что Шейн даже не моргает. Илья садится, протягивая руку к Шейну, чтобы коротко поцеловать его. — Торт? Выдохнув, Шейн кивает: — Торт. Он идёт на другой конец острова, чтобы взять нож и полностью выключить плиту. Илья понимает, что за всё это время он так и не рассказал Шейну, что мама разрешала ему есть торт до ужина, пока тот отрезает ему до неприличия огромный кусок. Шейн просто делает это ради Ильи. Их обед, в котором, вероятно, есть все необходимые макро- и микроэлементы, стоит нетронутым и остывает до такой степени, что его, скорее всего, уже нельзя будет есть. — Холландер, ты даёшь мне большой кусок, мой желудок будет на сто процентов занят мёдом, и тогда я не смогу есть карри. Ты сделаешь из меня плохого зятя. Шейн очень сосредоточенно пытается отрезать аккуратный кусок, поэтому не смотрит на Илью. — Я как-то видел, как ты съел три целых комбо «Чизбургер» и тут же отправился в ресторан с безлимитным питанием, где тебя пришлось остановить. Илья не может ничего толком ответить, потому что тут Шейн подвигает ему тарелку с куском медовика и ложкой. Он держится уверенно, отложив нож, и смотрит, как Илья начинает есть. Слёзы снова наворачиваются на глаза, когда кусочек торта крошится; слои явно идеально пропитаны благодаря той странной структурной целостности, которая бывает только у торта, скреплённого мёдом, жирными сливками и сметаной. Илья игнорирует слёзы, текущие по лицу, и откусывает первый кусочек. Потому что это были Шейн и Юна. Потому что Шейн нашёл время, чтобы найти кого-то, кто помог бы ему с переводом в той группе в Фейсбуке «Для изучающих русский язык в Оттаве», над которой Илья любит подшучивать. Потому что, хотя прошло уже много лет с тех пор, как мама пекла медовик, на вкус он такой, будто она только что достала его из холодильника. — Как будто она сделала. Как будто она сделала это сама. — Илья тихо говорит, глядя на мужа, который, затаив дыхание, смотрит на него с грустной улыбкой. — Попробуй. Попробуй. Шейн слишком нерешительно пытается отломить кусочек, и в итоге весь кусок падает. Он в ужасе смотрит на Илью, который пожимает плечами и ложкой поддевает пару слоев, чтобы протянуть их Шейну. — Вот. Шейн послушно открывает рот и позволяет Илье накормить его тортом. — Вилками проще, я помню. Не задумываясь, Илья достает телефон и снимает Шейна, пока тот жует. Это видео в реальном времени, поэтому там видно, как расширяются глаза Шейна и в кадре оказываются и торт, и его кусок. — Чёрт возьми, как вкусно, — говорит он с набитым ртом, так что его едва можно разобрать. Илья пожимает плечами и откусывает ещё кусочек. — Видишь, Юна — потрясающий пекарь. Жаль, что ты в ней усомнился. Когда они доедают первый кусок, Шейн отрезает ещё один, и они съедают его вместе. Они так и не едят то, что он готовил.

***

Илья стоит по локоть в мыльной воде, тепло которой успокаивает его, когда он озвучивает то, что крутилось у него в голове с тех пор, как он откусил первый кусочек торта. — Это бутылка вина, Юна, я догадался. — Хм? — Она склоняет голову набок, прислонившись спиной к кухонному островку, и читает в телефоне статью о нём, которую он прислал ей с серией раздражённых смайликов. Шейн и Дэвид в гостиной обсуждают очередной ремонт в коттедже, который присматривает Шейн. Снова. Мистер недвижимость. — Моя бабушка раскатывала коржи для торта винной бутылкой, и мама так и написала в рецепте. Ты точно следовала рецепту, поэтому и вкус получился таким же. Юна краснеет, и Илья чувствует себя невероятно довольным. — Это всё Шейн, я просто наблюдала. Обычно Илья возразил бы, настаивая, что она слишком скромничает, но что-то в выражении её лица подсказывает ему, что это не наигранное притворство. — Он сказал, что ты помогала. — Илья моргает, забыв о раковине, полной посуды. — Он испек три торта, прежде чем я вмешалась, и то только для того, чтобы помочь с раскаткой теста. Он просто воспользовался нашей кухней, чтобы ты не видел. Её голос звучит так нежно, когда она говорит это, видя, что Илья снова вот-вот расплачется. — О, милый. Илья прошел достаточно большой путь, чтобы не отрицать этого, и позволяет ей обнять себя, хотя он намного выше. От неё пахнет домом, тем самым стиральным порошком, который они с Дэвидом стали использовать после того, как Шейн сказал им, что они переходят на другой. Но больше всего от неё пахнет мамой. Она бормочет что-то по-японски, покачивая их из стороны в сторону, но Илья не понимает, что именно. — Мам, у папы была хорошая идея, я… Ох, Илья, ты в порядке? — Шейн заходит на кухню, и его голос тут же наполняется тревогой, когда он видит, что мама обнимает Илью. — Что случилось? Дэвид следует за ним по пятам. — Юна? — Просто отдохнули минутку, вот и всё, милый. — Юна поглаживает Илью по спине, её рука делает ровные круги, пока он не отходит, вытирает глаза о плечи. — Давайте я соберу вам остатки еды, прежде чем вы пойдёте домой, как вам такая идея? Шейн всё ещё смотрит на Илью, Дэвид рядом с ним, оба с одинаковым выражением на лицах: нахмуренные брови, уголки рта слегка опущены. Илья замечает, что отец Шейна положил руку ему на плечо, и думает, что снова может заплакать.

***

— Юна сказала кое-что интересное, — начинает Илья, перекидывая через плечо вторую сумку с остатками еды. Когда он закрывает дверцу машины, из сумки доносится слабый звон, говорящий о том, что ей удалось положить туда несколько упаковок риса, несмотря на бдительность Шейна. Тот уже на полпути к дому, скидывает кроссовки и несёт на остров первый пакет с едой. — О, да? — Она сказала, что ты приготовил медовик. Она просто смотрела. Илья говорит это Шейну в спину, когда тот начинает разгружать контейнеры с карри, гарнирами и кто знает, с чем ещё Юна отправила их домой. На щеках Шейна вспыхивает румянец, который распространяется на уши и шею. Илья знает, что его грудь тоже розовеет. — Она помогла. — Ты испёк три торта, прежде чем она «помогла». Илья изображает пальцами кавычки, и в его груди разливается что-то лёгкое и воздушное, когда он видит, как Шейн краснеет ещё сильнее и пытается занять себя, запихивая продукты в морозилку. — Я хотел сделать всё как надо, — бормочет он, втягивая голову в плечи. — Подай на меня в суд. Илья бросает сумку на пол, обходит Шейна, чтобы закрыть морозилку, и толкает его к ближайшей столешнице. — Продукты растают, — выдыхает Шейн, лишь для вида возражая, пока Илья прижимается к нему. — Шейн, — начинает Илья, — посмотри на меня. Я тебя люблю каждой частичкой своего сердца. Спасибо. Посмотри на меня. Я люблю тебя каждой частичкой своего сердца. Спасибо. Он уверен, что его глаза такие же красные, как и у Шейна, который слегка всхлипывает, но продолжает смотреть в глаза Ильи, пока тот не наклоняется вперёд, чтобы прижаться губами ко лбу Шейна. Они стоят так, застыв во времени, и Илья уверен, что по крайней мере часть риса начала таять. Ничего страшного, завтра они будут есть медовик на завтрак, обед и ужин.