Индюк из 318-той

Стадо заёбаных ублюдков толпилось в 318-той маршрутке, как шпроты в банке. Просроченные шпроты в банке. Люди тоже просроченные. А банка ржавая. Банку выуживают из недр холодильника. Банку выкидывают. Акт закончен, все молодцы, всем похлопали, все свободны. Пре-лест-но. Именно на последних фразах Олежа слетал со сцены, впопыхах накидывал на себя куртку и оказывался утянутым куда более быстрым Димой в сторону метро. Твою мать, как он это делает? А потом он трясся тридцать минут в неказистом вагоне, печатая Диме бессмысленное «тут воняет туалетом». В ответ получал «а тут пацан метро снимает. Эдит метро.» Тупая шутка, но Олежа заржал тогда. Вообще, Диме, считал Олежа, повезло чуть больше — ему ж проехаться на метро немножко да на синюю линию перейти, ещё пару станций, и он свободен как сопля в полёте. А Олеже приходилось пересаживаться в 318-тую маршрутку и ещё минут 40 пидорить до своей усранной провинции, потому-что нормальный актёрский он нашёл только в столице (ожидаемо) а в общаге жизнь стала-бы ещё в двадцать раз хуже(ожидаемо #2). В родной квартирке-родной-провинции хоть поорать в зеркало можно было, репетируя роль, пока батя дела свои решал на работах. В общаге не поорешь. Точнее, может быть, и поорешь, но тогда приказано не удивляться, что под дверью твоей комнаты нассано. Или вообще — твою дверь подожгли, клемя пидором. Почему-то, когда в общаге намечалась вписка, на оры-крики никто не жаловался. И под двери не ссали — было принято блевать. Причём самим себе же. Короче. Общага не варик если не хочешь быть несчастным и не пооравшим. Не то, чтобы 318 труповозка была обителью счастья, радости и спокойствия — но ей можно было воспользоваться, чтоб доплыть до места самого блаженного из выше перечисленных. До квартиры. Маршрутка. Опять он думает о маршрутке. Всякий раз, стоило увести тему в другое русло ради поднятия своего настроения, студент приходил в исходную точку, оставаясь головой в пространстве, в котором сейчас, к сожалению, находился. Например, в данный момент Олежу пихала в бок какая-то кудрявая тётка, пытаясь нашарить телефон в кармане. Олежа прикидывал, сколько таких путешествий надо, чтоб окончательно отбить ему все органы. Невнимательные (переводить—похуистичные) пассажиры уже к середине года устроили ему ахуенную тонкую талию. А, нет. Это Олежа просто дрыщ. Дрыщ, знающий, что мышцы живота не так устроены, но веселить себя какими-то, твою мать, мыслями, надо было. Душнов перевёл взгляд с полулысой дедовской макушки на окно. Происходящее там странно напоминало весну, хотя догорали только 20-тые числа февраля. В их-то регионе, скорее, стоило ожидать морозов похлеще январских ещё до начала апреля, и Олежа был практически уверен, что погодные условия это лишь шутка от природы, а завтра ка-а-а-к ебанёт. Только: 1. Этого не обещали синоптики. 2. Такая погода длилась уже неделю с хуем. Ну и ладно. Синоптики, между прочим, дохуя врут. Да и погода переобувается часто. В автобусе снова стало жарко. Солнце было навязчивее любого студента на пересдаче — ярко слепило в глаза и заливало собой всё коробкоподобное пространство. Видно всё, и одновременно ничего — порой было СЛИШКОМ ярко, что студент ощущал себя героем, на котором тестируют прибор для стирания памяти. «Ну и пусть» — подумал бы Олежа, да только после того, как они заезжали в тень, он всё ещё помнил, кто он, где находится, и что до среды ему нужно выучить все свои реплики так, чтоб от зубов скакало и обратно в зубы доскакивало. Испустил уставший выдох, когда табличка за окном с названием его города появилась в видимом горизонте. Отлично. Шоссе проехали, осталось еще полпути. Всего-то. Внутренне Олежа взвыл. Марша забитой быть не перестала — она вообще никогда не переставала быть таковой. Как люди выходили, так и заходили целой кучей обратно, только это было уже скопище новых. Таких же заёбанных. Они вообще всегда все заёбанные. Олежа ездил тут и в 9 утра, и в 2 часа дня, и в 6 часов вечера, ничё не менялось. Но Олежа их понимал. Олежа был не лучше. Прямо сейчас на лице Душнова читаются все страдания мира. Он злой, голодный, но уже хоть не холодный. Пока что. Прогноза с синоптиками-пиздунами и погодой-приколисткой никто пока не отменял. Стервозным выражением лица среднестатистического пользователя общественным транспортом не напугаешь — в вероятности 99,9% он будет на одном с тобой настрое. Никто на это по настоящему не злится, вы просто оба буравите друг-друга убийственными взглядами из под полуопущенных век и потом ваши пути расходятся, не оставляя воспоминаний. Вот и сейчас Олежа слал нахуй взглядом какую-то рандомную женщину. Женщина слала его туда-же, в степени немножко похлеще. Гордый конь зелёного цвета брутально тормозит на остановке «Развилка», и женщина выходит. Олежа чувствует себя брошенным. И, пожалуй, это были лучшие моменты в его жизни. По сравнению с тем, что будет дальше — так точно. А сейчас он ещё до этого не догадался. Только вот от вида ещё одной огромной группы людей в сердце закололо и захотелось подать сигнал "сос" куда-нибудь в космос. Но старина, конечно же, Олежу не услышит, и придётся мальчишке смириться со своей судьбой тяжёлой и неказистой. Тут его взгляд привлёк выбивающийся из общей толпы силуэт. Юноша, с виду чуть старше самого Олежи, казался ему одновременно самым мудрым и самым растерянным созданием на планете Земля. Тот заторможенно заглянул на табличку в маршрутке, затупил на полсекунды и только потом быстро одолел путь к слякотным ступеням в два шага. Дорогое с виду пальто едва поспевало обвить хозяина своими полами. Надо-же, такой статный, а так растерялся, стоило ему столкнуться с толпенью людей у входа. В первый раз тут, что-ли? Хотя, оно и видно — у парня наверняка было что-то типа дорогущего порше подаренного батей как альтернатива к общественному транспорту. Почему же он сегодня спустился до изделий плебейских? "Посадка" (мест всё ещё не было) длилась минуты так три точно. За это время Олежа успел перебрать размытым чертам лица незнакомца 6 видов разреза глаз и формы бровей. За то время, пока он пытался расплатиться и стоял к нему спиной за толпой людей, Душнов совсем забыл, как оно выглядело, оно в сознании как-бы исказилось, но всё равно запомнилось: какую ту черту сто пудов запечатлел точно. Именно этим краем парень и зацепился за крючок памяти. Видеть только часть происходящего было даже весело — всегда можно додумать. С фантазией у Олежи никогда проблем не было, он легко представлял, что за толпой ищет себе место на сидении котёнок, например. Или Спанч Боб. «Пора прекратить смотреть мультики на ночь. Такая хуйня потом в голове творится целый день»—мысленно подметил Олежа. Парень в пальто тем временем успел всё таки разобраться с деньгами, положил их, съёжился и как то поджал руки к телу, совсем немного сжимая их в кулаки. Движение это было неловкое, но по-своему изящное. Надо будет запомнить его себе для постановок на будущее. У водителя, видимо, рожала вся родословная, ибо Олежа не мог никак объяснить его спешку. Тот не дожидался пока заплатят последних три-четыре зашедших, просто резко нажимал на газ и начинал от души хуярить. Мама Люба давай. Деньги считал толи на ходу, толи в целом очень верил в добросовестность пасажиров — Душнов не мог ответить на этот вопрос. Сейчас ему этот ответ был вообще на последнем месте важности, потому что когда водитель резко погнал, не ожидавший того "новичок" подался вперёд, буквально летя куда-то в сторону Олежи. Блять. Вообще, ничего-бы и страшного — Душнов матёрый путешественник:сразу отскочил к стенке, больно башкой о неё-же ударившись. И, вот, было-бы счастье — да жизнь, блядота, подсунула ему свинью в колоду. Такого расстояния не хватило, чтобы должным способом дистанцироваться, и этот, как оказалось, шкафище, впечатал Олега в стенку, примяв листочки с сценарием. Пакет из «пятёрочки», в кой были облачены эти листки, помог несильно. Не помог нихуя, точнее. Вырвалось болезненное шипение. Плюсом к урону шли также прижатые чужими ходулями ботинки — парень наступил ему на ноги до того сильно, что носик не выдержал, временно под него прогнувшись. Глаза чуть заслезились. Олежа поток нецензурной брани сдержал. Не потому, что боялся шокировать толпу и своего зажмурившегося оппонента. Он растерялся почти точно также, посылая сигнал в свободную руку — сжать рукав чужого пиджака. —Маркс твою Энгельс..,—прошипел актёр, прищуренно взглянув на парня. Уж приготовился одарить его фирменным автобусным взором — стервозным. Да что уж там, одарил, можно сказать, но долго не продержался — перед глазами встала другая картина. И послышался другой голос. Приятнее, чем мог бы себе представить Олегсей. —Ох..Ради Бога, извините,— янтарные очи краснобайски блеснули. Парень смотрел на него с виной и отголоском надежды. Олежа всё ещё подыхал от боли в ногах. Невольно подумал: «раскачаюсь до бодибилдерских кондиций, может авторитета в маршртуке понаберусь» —Уберите ногу.. пожалуйста,— Всё, что выдал Душнов в ответ в итоге. Какими-бы злыми не были мысли, он никогда не решался выражать их в полной мере, вот прям чтоб навылет, да не меняя слов, с экспрессией. Вот и сейчас выдохнуть парню в лицо своё недовольство Олежа толи не осмелился, толи попросту не захотел:пассажира стало жалко. Извиняется же. Парень напротив ещё раз охнул и неуклюже отшатнулся. Общая забитость не позволяла отойти до, хотя-бы, достаточно комфортного расстояния, но тем не менее давала возможность подвинуться и не дать конечностям кудрявого окончательно отрафироваться. —Ещё раз извините,— маршрутовский Индюк (так Олежа решил для себя вопрос с незнанием имени несчастного) обеспокоенно на него стал пялить, будто бы его внимание помогло как-то исправить эту ситуацию. Потом Индюк опустил немного голову и манерно потёр переносицу, немного хмурясь,—какая-же нелепица, так стыдно. Как-то Олеже казалось, что не из искренне невозможной вины всё мандел и мандел над ним этот парень, что это тоже манеры такие. Он был другой коленкор — обычно в маршрутках незнакомцы даже извинение через раз выдавливали в полголоса. Точно тут впервые. —Всё нормально.—Отрезал Олежа, более не желая выслушивать чужих реплик. Сразу осёкся — мол, слишком резко и грубо было сказано, и вообще, с чего ведёт себя как хабал какой-нибудь? Но было уже поздно. Парень рядом кивнул и отвёл взгляд куда-нибудь в пол, потом перевел вверх — попытался заглянуть в окно и понять, где они вообще щас едут. Олежа перекатил жвачку на языке. Резко вспомнил, что она вообще у него была. И как только он её не проглотил, пока они трепались? Мятная подруга была нужна чтобы перебить уж до того сильное чувство голода, когда желудок режуще сводило. Плюс мята всегда приятно отзывалась в носу, немного отвлекая от всего остального. Только в полную силу её теперь не пожуешь, отчего-то становилось всегла неловко, что звук слишком громкий. Душнов не был уверен, что его мысли правдивы, но теперь жвачка ходила по рту очень-очень медленно. Чаще просто каталась в объятиях полости, спасая от безделья. Индючара оставил всякие попытки смотреть в окно, посему, крепко вцепившись в поручень наверху, перевел свое внимание на Олежу вновь. Похлопал длинными ресницами. Начал объект растерянно изучать. Душнов не был уверен, стоит-ли за этим взглядом внутренняя дилемма «чего б такого пиздануть чтоб ещё более неловко стало», или тот просто хаотично бегает по чертам лица, стараясь занять себя хоть чем-то, но на взгляд выбрал упорно не отвечать, смотрел в левый-правый край, куда то в пол, на штаны какого-то модника или плюшевого зайку в подарочном пакете женщины неподалёку, но только не в чужое лицо. И без того градус неловкости превышал все допустимые нормы. Олежа впринципе человек стыдливый: Не любил внимания лишнего, считал какое то случайное движение на публике моментально замеченным, боялся показать себя людям растяпой, и от этих же мыслей ронял сумку на пол и случайно стукался головой о крыши попуток. Взгляд чувствовался, будто материальный. Как если бы его по лицу пиздили мокрой тряпкой для доски. А Олежа знал, каково это — общение с Димой порой дарило удивительный опыт. Людей занимающих собой всё пространство Олежа не любил. Вот бывает такое — придёт какой-то мандюк, заполонит собой, значит, всё пространство, и сиди рядом, игнорируй то, как крепко шею сжимает это абсолютно повсеместное чужое присутствие. Бывало, люди так притирались, что аж неудобно и неприлично становилось — на таком уровне близости то находиться. Притом происходит не по взаимному согласию — такие, на глаз приятные, очень-очень милые товарищи начинали издалека, а потом резко и без предупреждения нападали. Всегда стрёмно было, когда, вроде-бы, обычный знакомый резко подбегал к тебе и обнимал так, как Олежа и маму свою не обнимал. Или говорил вот-так-вот-дыша-в-лицо-в положении-впритык. Олежа быстро смирился с тем, что для них это просто нормально, мол вот все люди, даже самые чужие, между собой так могут. Олежа не мог. Тяжело было слушать бесконечный рядом трындеж или делать вид, что он обосраться как рад прижаться к близстоящему. Впрочем, к чему это всё он — этот индюк был тупо квинтэссенция всего ранее перечисленного дерьма. Он, вцепившись точно коршун в поручень, навис над ним, перекрывая источники света, ранее устремлённые на Олежу. Он же, что в моральном, что в физическом плане занимал дохуище места. Ну, как. Для Олежи — дохуище. Налево пойдёшь — Одно плечо оппонента увидишь. Направо пойдёшь — другое. А вверх голову поднимешь — еблет любопытный сыщешь. Так и живём. Возможно, если бы к Олеже сейчас пришёл Дед Мороз (Хотя, какой нахуй дед мороз в последних числах Февраля?), посадил бы к себе на колени.. Нет, на колени по-пидорски. Просто встал бы рядом, поставил на стол бутылку коньяка и.. Ладно — коньяк дорого. Водки. И банку огурцов маринованных. Не корнишонов, потому что их тоже дорого. В желудке заурчало. Смиренно проглотив жвачку (Олеже подумалось так — пляшем на всю. Лучше уже запор, рак желудка, ещё любые выдуманные последствия которых Олежа всё ещё боялся, но зато он обманет свой организм на эти жалкие 20 минут) Олежа всё таки довёл свою сраную мысль до конца: Если бы после такой пьянки от Деда Мороза к нему прилетело предложение исполнить любое его желание, то когда-то давно (часа 3 назад) он попросил бы каникул месяца на четыре, блины со сгущенкой и три миллиона долларов на карту впридачу. А спроси Дед его сейчас (Олежа сомневался, что старлей залезет в такую забитую коробку) он без размышлений попросил бы его избавить от этого положения, из-за которого студент уже жертвует своим желудком, нервничает, краснеет, бледнеет и далее по списку. Представил свои похороны — отчего-то его любимую тему для размышлений. Не то, чтобы Олежа был депреснячим сопливым 1000-7 выродком что анонирует на тему смерти и стабильно угрожает ею впечатлительным друзьям. Это просто было интересно — это не укладывалось в голову. На надгробии мысленно написал: Сдох от непереваренной жвачки в желудке. Все внутри застряло так, как застревало в 318 маршрутке в час пик. Мы его не любили, не скорбим, и роли он отыгрывал херово. Хороший был человек, слава Богу умер. Олежа хихикнул. Тут же в ужасе поднял голову — парень рядом смотрел озадаченно. Олежа прикинул, сможет-ли он, подпрыгнув, ударить его лбом о лоб достаточно сильно, чтобы тот вырубился или хотя бы понял, что так нагло сверлить взглядом студента не стоит. Спустя добрых пятнадцать минут зелёный катафалк без креста наконец-то начал пустеть. Люди выползали едва-ли не на коленях и летели со своих остановок прочь, хотя-бы на несколько часов подальше от этого проклятого места. Антропоморфный комод 300 кг наконец двинул плечами, Олеже тоже едва-ли в морду не двинул этими же плечами — и отступил. Воздух зашёл в лёгкие, будто его туда внесли на носилках с криками «живи, сука!». Олежа почти что снова поверил, что жизнь — сказка. Сразу поскакал к переднему поручню. Уже приебавшиеся виды сейчас ощущались так, будто он Христофор Колумб, а родные панельки — земли Индии, которые вообще-то Америка, но сейчас ему хоть Азия, хоть Австралия— всё сойдёт. Подскочив к водителю, серебристым тенором почти пропел «на остановке»! И довольно уставился в дверные стёкла. Когда ворота гробовозные торжественно раскрылись, Олежа почти вывалился на улицу. Свежий воздух вмазал по морде так, что аж трезвенько стало, живенько очень. Тут же на его плечо упала чужая рука — Олежа представил, как его режут в подворотне. Даже запеть испуганно не успел — его перебили. Никакой, сука, драмы. —Извините. Не подскажете, где здесь «Городок». Знаете такой? А Олежа знает такой. Он там живёт. Любимый микрорайончик, к которому Олежа и путей хитрых срезанных за 20 лет жизни понаходил, видимо, стал популярным, ведь дорогу к нему за неделю уже спросили с пятсот раз, и всё это разные люди. Повернулся, всё ещё не глядя, открыл рот. Привычно начал. —По тротуару и направо на тропинку. Впринципе нам по... Сзади стоял тот самый маршруточный индючара. Ебало закрылось. «Нет, нам не по пути!» злостно зарычал внутренний Олежа, да вот только парень рядом аж просиял. —Чудеса какие! А то я ни слухом ни духом вообще, приехал сюда к сестре и никак не разберусь. Едва ли осознал, на какой остановке стоит выйти. — Манерно запахнул развивающийся плащ. Протянул широкую ладонь. Олежа её пожал, насколько только мог обхватить. Ладонь была тёплая. —Антон. Приятно познакомиться. Огромное везение, что мне попались Вы, так, знаете, и дойти шансы возрастают, да и одинешенькому будет нескучно,—улыбнулся лучезарно. —Олегсей. Можно просто Олежа.—Только и выдавил из себя студент. Антон считал, что это везение. Олежа считал, что это пиздец. *** Олежа всегда почему-то то думал, что подняться ему светит только по лестнице на чердак, и то, пару раз оттуда он уже падал. Но сейчас он сидел на красиво обжитой кухне и потягивал рассыпной чай, стоимостью-он-не-хочет-представлять-стоимость. Поднялся. Антон приглашал его к себе стабильно — пару раз в неделю Олегсей мог заснуть в столице, а с утра быть подвезённым прям под двери шараги. Почему-то думалось, что если бы Олежа попросил, то Антон бы его и на руках донес эти жалкие три шага от машины до двери, аки настоящий джентльмен. Олежа не знает, Олежа не спрашивал. Между ними зависло чёто странное — Антон до приятной щекотки раздражал и Олежиной компании был в любую секунду не против. Даже если этот Олежа грозился отыграть с ним сцену кульминации не из романтической сценки, а срежесированной на основе «муму». Короче, обсуждению их отношения не подлежали — они были такие друзья, что хоть стой, хоть падай. Стабильно несколько раз на дню, отвечая на сообщения магистра, как оказалось, юридического факультета, Олежа задумывался, как тот только его неразговорчивый и разозлённый нрав терпит. Возможно, это потому-что Олежа злился тихо — просто закипал как чайник и сидел глаза закатывал. Корчил стервозные рожи, словно-бы выпил банку лимонного сока. Быть может, Антон этого и искал, может, Антон в исступленьи от мысли о том, как Олежа будет его топить. —Олег, не подскажешь «То, что легче почувствовать, чем объяснить», одно слово, восемь букв. Вот и всех его дум причина напротив сидящая голос подала, да очки дедовские прямоугольные поправила. Лежащий на столе кроссворд смотрел на Олежу почти издевательски. —Душой ответ почувствуй, раз тупой—сьязвил Олежа. У Олегов всяких такие вопросы спрашивай. Олежа опять злился молча и намекая. Антон остался невозмутим, а через секунду и вовсе хмыкнул благодарно. —Точно, интуиция. Спасибо, Олег. Антону точно стоило заехать в лоб еще в маршрутке.