Одним солнечным днём

      Гермиона всегда гордилась своим умом: умением анализировать, понимать и, самое главное, запоминать.       Факт того, что в её разуме оказались заперты жизненно важные сведения, уже сам по себе бил по самолюбию. Но перспектива того, что вытягивать эти сведения из неё будет Драко — чёртов Малфой — стала ударом куда более тяжёлым.       Окружающие считали его хорошим парнем, по крайней мере, большинство из них было настроено благосклонно. И хотя общественность приняла его, Грейнджер думала иначе. Она не видела в нём и проблеска хорошего: ни в его хитрых серых глазах, ни во всезнающей ухмылке, и уж тем более ни в том, как он демонстративно носил на груди выданную авроратом кобуру для палочки, хотя, по её собственным наблюдениям, саму палочку тайно прятал в рукаве.       Он по-прежнему оставался змеей, а она всегда с подозрением относилась к рептилиям.       Однако Драко был лучшим — по-настоящему прирождённым легилиментом. Ей ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы до звона в ушах и молча кивнуть, в то время как проклятый Министр магии утвердил запрос Робардса, её начальника, на применение легилименции к одному из своих подчинённых. Им действительно нужны были сведения, полученные ею когда-то, но позже кем-то из её памяти стертые.              Гермиона успокаивала себя тем, что хорошо изучила устройство человеческой психики. Она знала, как мозг подавляет воспоминания — и с помощью магии, и без неё. Ей были ведомы скрытые глубины сознания и та запутанная паутина, что сплетает мысли.       Она должна быть готова.

***

      Они выбирают пятницу, чтобы у неё были целые выходные для полноценного восстановления перед возвращением в офис в понедельник. Кроме того, саму процедуру решают проводить у неё дома. Поначалу Гермиона сопротивляется выбору места, но после нескольких циклов дыхания по методу «четырёх квадратов» неохотно признаёт: в этом есть смысл. Дома она чувствует себя в безопасности: это её личное убежище, наполненное знакомыми звуками и запахами, которые успокаивают её лучше всего и, как она надеется, делают разум наиболее податливым для вторжения.       Податливым останется лишь это — в своём решении она непреклонна, — но адрес Малфою всё же сообщает, а затем, вернувшись домой, вдоволь кричит в подушку.       В пятницу днём она уходит с работы пораньше (после настойчивого напоминания Робардса) и десять минут тихо сидит на кровати в своей спальне, пытаясь очистить разум от всего лишнего, кроме того самого утра, которое стёрлось из памяти. Она надеется, что воспоминание всплывёт само собой, и тогда необходимость позволять Малфою копаться в её голове отпадёт. Но, как и всякий раз при похожих попытках, единственным результатом становится лёгкая головная боль.       Раздосадованная и снова разочарованная, она сползает с кровати и натягивает удобные домашние брюки и мягкую футболку. В конце концов, ей предстоит принять незваного гостя у себя дома, так что одеваться официально при таких обстоятельствах не имеет смысла, да и неловкости она не чувствует.       Она как раз заваривает крепкий чай, чтобы взбодриться, когда в дверь стучат. Смотреть на часы в этот момент излишне — Грейнджер и так знает, кто это. Малфой, к её раздражению, всегда был пунктуальным. Собрав волю в кулак, она идёт открывать дверь.       Он стоит, засунув руки в карманы, и уже смотрит на неё свысока. Не то чтобы у него есть выбор: босая, она достаёт ему лишь до плеча, так что он скорее неизбежно над ней возвышается. Гермиона замечает, как его взгляд скользит вниз, к её ногам, и тут же возвращается к лицу.       — Грейнджер, — произносит он.       Ей приходится сделать глубокий вдох: его голос мгновенно ударяет по нервам.       Когда она не отвечает, уголки его губ дёргаются в усмешке.       — Тебе всё равно придётся меня впустить. Не хочу работать на пороге.       Гермиона выдыхает так медленно, как только может, шагает назад, оставляя дверь открытой, и уходит по коридору на кухню. Услышав, как он переступает порог, она лихорадочно старается занять себя хоть каким-то делом: нарочито громко щёлкает зажигалкой, включая плиту, и с лязгом ставит на стол вторую кружку. Ей вовсе не хочется видеть его здесь, но всё же она не настолько негостеприимна — но пусть хотя бы этот шум заглушит звук его шагов в её доме.       Она чувствует его присутствие на кухне, но старается не обращать внимания, отмеряя заварку и мобилизуя всё своё терпение, которого, по правде говоря, у неё никогда не хватало. Наконец, собравшись с духом, она поворачивается к Малфою.       — Полагаю, ты пьёшь чай с молоком, раз уж… — Грейнджер осекается, зацепившись взглядом за его носки. Синие, с изображением маленьких шотландских терьеров в красно-клетчатых накидках: псы виляют хвостами и смешно шевелят ушами.       Мысли на мгновение застывают. Её поражает не столько игривость рисунка, так не вяжущегося со строгим (и безупречно сшитым) серым костюмом, сколько сам факт того, что Малфой разулся. Гермиона терпеть не может уличную обувь в доме, но она никак не ожидала, что он без просьб сам снимет ботинки, пожертвовав своим безупречным видом.       Она моргает и вновь поднимает на него взгляд. Драко кажется с трудом сохраняет невозмутимое выражение лица, но всё же кивает.       — Молоко отлично подойдёт. Спасибо.       — …Хорошо.       Чёрт возьми, он сбил её с толку. Гермиона достаёт молоко из холодильника и старается взять себя в руки, пока разливает чай по двум одинаковым кружкам.       — Давай поговорим в гостиной.       Она вносит напитки в комнату, мысленно поблагодарив судьбу за то, что ей не приходится проходить мимо него. Демонстративно поставив кружку, предназначающуюся Малфою, на столик рядом со своим креслом, сама Грейнджер садится в самый дальний угол дивана.       Драко стоит у журнального столика, между отведёнными им местами, и внимательно её изучает.       — Ты никогда не обучалась легилименции, — говорит он, — но, полагаю, теорию знаешь?       Гермиона хмурится.       — Разумеется, знаю.       Он указывает на кресло.       — Тогда ты должна понимать: это — слишком далеко.       Она понимает. Но, несмотря на весь свой горький опыт, надеяться так и не разучилась.       — А я думала, ты лучший, — произносит Грейнджер, стараясь вложить в голос как можно меньше сарказма. — Разве ты не сможешь сделать это оттуда?       Малфой качает головой, проигнорировав её тон.       — Даже мастерство бессильно против законов магии. Я лучший именно потому, что соблюдаю условия, необходимые для успеха.       В ушах снова начинает звенеть от напряжения. Она заставляет себя разжать челюсть и ответить:       — Хорошо.       Драко не спешит присоединяться к ней; пристально глядя на Гермиону, он сжимает губы в тонкую линию.       — Если ты думаешь, что я рвусь выполнять эту задачу, позволь прояснить: мне это тоже не по душе. — Он выдерживает паузу. — Но у меня приказ. Как и у тебя. Так что давай покончим с этим как можно скорее?       — Ты всегда делаешь то, что тебе велят, а, Малфой? — язвит она.       Он приподнимает бровь.       — Да, почти всегда. Вопрос в том, делаешь ли ты?       Что ж. Ей не удастся его спровоцировать, если он сам этого не захочет.       Гермиона тяжело вздыхает и жестом указывает на другой конец дивана. Драко снимает пиджак, перекидывает его через спинку кресла, затем наклоняется за чашкой чая и занимает место рядом с ней — между ними едва ли остаётся пространство размером с подушку — делает глоток и ставит кружку на журнальный столик. С неохотным признанием Гермиона отмечает, что он воспользовался подставкой. Чего она так и не смогла добиться ни от Гарри, ни от Рона, несмотря на все уговоры.       — Тебе нужно расслабиться, — говорит Малфой, полностью к ней развернувшись. — Будет гораздо сложнее закончить, если ты начнешь сопротивляться, когда я попытаюсь в тебя войти.       Она не сдерживается. Прямо сейчас Грейнджер и так на взводе, нервничает из-за предстоящего и кипит от сдерживаемого раздражения, так что вовсе не удивительно, что она фыркает, подавив смешок. Возможно, Гермиона слишком долго общалась с подростками, а в последнее время находилась под ещё худшим влиянием — авроров.       Драко сначала хмурится в недоумении, но затем поднимает в удивлении брови, уловив двойной смысл своих слов.       — Грейнджер, — упрекает он, растягивая губы в усмешке. — Кто бы мог подумать, что у тебя есть чувство юмора?       — Просто… — Она машет рукой, пытаясь скрыть неуместную улыбку. — Просто начинай. Пока я снова не занервничала.       Драко хмыкает, но достаёт палочку из потайной кобуры на предплечье. Гермиона старается не обращать на это внимания. Он подаётся вперёд, уперев колено в диван, и разворачивается всем корпусом в её сторону.       Шотландские терьеры мелькают на периферии её зрения, и Грейнджер опускает взгляд вниз. Какие всё-таки странные носки.       — Если скажешь «стоп», я остановлюсь. Сразу же, — произносит он вдруг очень серьёзно, и она снова поднимает на него глаза. — Я постараюсь не причинять тебе боли, но если будешь сопротивляться, может стать неприятно.       Малфой пристально смотрит на неё, и в его взгляде читается такая искренность, какой она прежде у него никогда не видела.       — Прошу тебя. Постарайся не сопротивляться мне.       — У меня же было столько практики, — бормочет она себе под нос; ответ вырывается автоматически.       Уголок его рта дёргается в намёке на улыбку, но тут же он снова становится серьёзным.       — Я начну медленно. Буду проникать неглубоко, чтобы ты привыкла.       По непонятной причине её бросает в жар. Что за чёрт, Гермиона? Ей явно стоит чаще уделять себе время, если даже такое невинное замечание уводит её мысли в пошлость. Хотя, справедливости ради, сказано это было таким низким, вкрадчивым тоном, да и предыдущие его формулировки уже подтолкнули её воображение в том же направлении.       Грейнджер продолжает мысленно корить себя, когда Малфой тихо проговаривает: «Легилименс», поэтому не успевает собраться с мыслями, как уже ощущает его вторжение в сознание. Он отступает так же стремительно, как и ворвался внутрь.       — Боже, — вырывается у него. — Что за…?       — Прости, прости, — перебивает она, зажмурив глаза и прижав ладонь ко лбу. — Я просто… извини, дай мне секунду, чтобы прояснить голову.       Она наотрез отказывается объяснять, почему первым, что он узрел, войдя в её разум, стало до неприличия яркое воспоминание о её последней мастурбации. Какой позор. Гермиона лихорадочно вызывает в памяти прогулку по лесу — самую несексуальную вещь, какую только может придумать в этот момент, — а затем удваивает усилия, представив себя на трибунах для квиддича в Хогвартсе. Под проливным дождем. В январе.       — Ладно. — Она выдыхает и снова встречается с ним взглядом. — Ладно, теперь можно. Продолжай.       Драко смотрит на неё с сомнением, однако поднимает палочку и вновь произносит заклинание. Второе проникновение в её сознание оказывается менее неожиданным, благодаря чему девушка может ощутить ту деликатность, с которой он действует. Кажется, будто кто-то слегка коснулся ладонью её макушки или просто задержался в дверном проёме комнаты, в которой она находится, глядя на неё.       — Хорошо, — произносит он тихим, мягким голосом. Успокаивающим. Профессиональным. — Начнём с поиска доступных воспоминаний об этом дне, чтобы я мог сориентироваться. Ты что-нибудь помнишь о том утре? Или о предыдущем вечере?       Гермиона откидывается на подлокотник дивана, подтянув колено так же, как он, и оказывается с Драко лицом к лицу. Её не покидает странность ощущения, что они оба находятся одновременно и в её гостиной, и в её сознании; мысль о том, что они вместе с ним пребывают в двух самых сокровенных для неё местах сразу, вызывает тревогу. Сбивает с толку. Она старается сосредоточиться на его просьбе.       — Я помню, что в то утро было солнечно… Помню, как мне хотелось задержаться на улице ещё немного, вместо того чтобы идти к месту встречи.       Он тихонько вздыхает, проявив живой интерес.       — Встреча происходила в помещении?       Она склоняет голову набок. Должно быть, так и было, раз встреча не позволила ей насладиться солнцем. Гермиона пытается вспомнить, лихорадочно отыскивая в памяти ощущение тёплой кожи… чувство желания задержаться где-то подольше…       Малфой прочищает горло, и Грейнджер понимает, куда именно завели её размышления. Снова.       — Прости, — лепечет она, — я не хотела… извини, я сейчас сосредоточусь.       — Ничего страшного. Пусть мысли блуждают свободно. Возможно, это выведет нас на скрытые участки памяти. — Его голос по-прежнему звучит успокаивающе, однако в мягкости всё явственнее проступает суровость.       Гермионе становится неловко от того, что она показала ему образы собственного удовлетворения после оргазма, но, если честно, при его мягко-повелительном тоне, чего ещё можно было ожидать? Она утешает себя мыслью, что Драко довольно часто копается в чужих умах. Наверняка ему доводилось видеть вещи и похуже, и пооткровеннее.       Она пытается мысленно вернуться к тому дню, но его очертания никак не желают проясняться. Грейнджер напрягается, стараясь вспомнить всё с тем же усердием, что и до прихода Малфоя, однако процесс напоминает поиски выключателя в кромешной темноте, когда ты даже не уверен, существует ли он вообще. Это невероятно раздражает. Она издаёт неопределённый звук.       — Можешь… ещё раз направить меня? — просит она, с досадой осознавая необходимость посторонней помощи. — Мне трудно сосредоточиться.       — Конечно. — Он выдерживает паузу. — Итак, был солнечный день. Помнишь, что ты ела на завтрак?       Грейнджер мгновенно представляет это перед внутренним взором: два ломтика цельнозернового тоста и яичницу-болтунью. Он тихо мычит что-то в ответ.       — Хорошо, отлично. А как насчёт одежды? Помнишь, во что ты была одета в тот день?       Как всегда, она начинает с самого начала, воссоздавая в памяти свой наряд в том же порядке, в котором его надевала. У неё имеется несколько пар одинаковых трусиков — кружевных, дерзких, практически невидимых под деловыми костюмами и юбками, — так что, безусловно, это были они. Но что она надела сверху? Если она собиралась на тайную встречу, то наверняка выбрала джинсы. Возможно, тёмно-синие…?       Челюсть Драко слегка сжимается, и Гермиона мельком думает, не утомляет ли его поддержание легилиментической связи такое количество времени.       — Не в том смысле, о котором ты думаешь, — отзывается Малфой и усмехается, заметив, как она прищуривается, воззрившись на него.       — Ты слышишь мои мысли? Разве это возможно?.. Обычная легилименция позволяет заклинателю видеть лишь воспоминания или общие обрывки мыслей.       — Я не слышу твоих мыслей, — объясняет он терпеливым тоном. — По крайней мере, не так, словно ты проговариваешь их вслух. Но я прекрасно разбираюсь в языке мысли. В чувствах и образах. Они удивительно универсальны для всех людей… — Он осекается, приподняв брови. — Опять?       Драко выскальзывает из её сознания, опускает палочку на колени и трёт глаза обеими ладонями.       Гермиона и не думает смущаться.       — Ты же в моей голове. Наверняка к этому моменту уже понял, что нравоучения ведут к одним и тем же последствиям.       — Боже, Грейнджер, — бормочет он. — Как ты вообще умудрилась пережить школу, аспирантуру и… эти семинары по повышению квалификации?       Она хмыкает.       — Тебе ли говорить об этом.       Он убирает руки от лица и сухо замечает.       — Меня то не заводят нотации. Боюсь, с таким фетишем тебе придётся разбираться самой.       — Я имела в виду, что ты мужчина, — парирует она. — Разве ваш пол не славится одержимостью, ну… сексом?       — Мы отвлеклись от темы. — Он тянется за чашкой чая, оставляя вопрос без ответа, делает быстрый глоток, затем вновь берёт палочку. — Готова продолжить?       Грейнджер кивает.       — Легилименс.       Она ощущает едва заметное прикосновение к макушке, а затем — тяжесть за глазами, словно он откинулся спиной на внутреннюю поверхность её черепа, скрестив руки и лодыжки в той самой позе, в какой обычно стоит, прислонившись к стене конференц-зала. На этот раз он проник чуть глубже.       — Был солнечный день, — начинает он, направляя её без просьбы. — На завтрак ты съела два тоста и яичницу-болтунью. Надела кружевные трусики и тёмные джинсы. — Он выдерживает паузу, позволяя своему тихому пересказу вновь наполнить её сознание. — Ты аппарировала прямо к месту встречи?       Гермиона чувствует сдавленность в груди — эхо того самого ощущения.       — Да.       — Было солнечно, когда ты прибыла?       Тепло уже исчезло.       — Нет. Я так не думаю.       — Шёл дождь, — задумчиво произносит Драко, и призрачное, холодное покалывание на коже вдруг обретает смысл.       Она кивает.       — Стало холоднее. К северу.       Шум моря стоит оглушительный. Она чувствует солёный привкус в воздухе и ощущает, как ветер швыряет ей в лицо волосы, застилая обзор. Гермиона отмахивается от них, волнуясь, что не сможет разглядеть момент появления своего контакта.       Где-то вдали она слышит низкий голос Малфоя, но он тонет во внезапном потоке быстрой английской речи с сильным акцентом. Шотландский?.. Нет, интонация звучит напевно, а «р» — твёрдо. Ирландский?       Собеседник переходит на отрывистый, жёсткий тон. Она резко втягивает воздух от столь яркого, почти осязаемого воспоминания о боли, однако так и не может вспомнить, что именно её вызвало.       Гермиона чувствует, как воспоминание ускользает, оставляя её в состоянии головокружительной дезориентации — словно она слишком долго сидела на подогнутых ногах, а затем резко поднялась и теперь гадает, потеряет ли сознание от прилива крови к голове или нет.       Она судорожно пытается нащупать хоть какую-то опору — стену, пол, — чтобы зацепиться и вернуться в реальность, но вокруг ничего нет. Лишь чёрная пустота. Паника захлестывает её с такой силой, что вдруг не остаётся даже дыхания, которое могло бы составить ей компанию в этом одиночестве.       Голос Малфоя прорезает тишину — твёрдый и знакомый.       — Грейнджер. Ты в безопасности. Ты дома. Я здесь.       Она бросается к этому единственному устойчивому ощущению и, сама того не замечая, уже переползает через диван, чтобы оказаться у него на коленях. Драко на мгновение застывает от неожиданности, но затем одна его ладонь ложится ей на грудь, а другая — на спину, чуть ниже лопаток.       — Дыши, — приказывает он. — Глубоко. Чтобы мои руки двигались в такт твоему дыханию.       Гермиона цепляется за эту инструкцию, наполняя грудь коротким дрожащим вдохом. За первым следует ещё один, более глубокий, с которым она, выдыхая воздух, ощутимее раздвигает его ладони, обхватывающие её рёбра с обеих сторон.       — Хорошо. — Его голос звучит низко и чисто. — Молодец, Грейнджер. Ещё раз.       На третий раз это наконец даётся ей легко.       У неё кружится голова, но теперь, когда она вышла из транса, ей снова хочется погрузиться в него — ведь она была так близко… Гермиона по-прежнему ощущает давление за глазами от присутствия Малфоя и с облегчением выдыхает.       — Ты всё ещё во мне, — шепчет она.       — Боже, — упрекает её он. — Выражайся корректнее, Грейнджер.       Но ей совершенно наплевать на то, на сколько двусмысленно она звучит. Не сейчас, когда они так близки к разгадке тайны.       — Я имею в виду… ты же был там. Со мной. — Гермиона пристально смотрит ему в глаза. — Ты что-нибудь видел? Слышал?       — Отдохни минутку, — предлагает Драко, но она качает головой.       И только когда он моргает, Гермиона осознаёт, насколько близко она к нему находится: в его почти белых ресницах вспыхивает мягкий розово-золотой отблеск солнца и она это замечает.       Красиво.       Он моргает вновь, нахмурив брови.       — Со мной всё в порядке, — заверяет Грейнджер, не отводя от него взгляда. — Кстати, спасибо. За… просто спасибо. Но теперь я в норме. Давай пока не будем останавливаться. Скажи: ты что-нибудь почувствовал?       — Ты была в Ирландии, — проговаривает он. — Кто-то кричал на тебя. Кто-то причинил тебе боль.       Она соглашается, прикусив нижнюю губу.       — Да. Я не очень хорошо помню, что именно они сделали, но… кажется, я помню боль.       Челюсть Драко сжимается, мышцы сковывает так сильно, что Гермиона даже начинает сомневаться: не зазвенело ли и у него в ушах от этого напряжения?       — Это уже позади, — произносит она, удивляясь, почему вдруг именно ей приходится его успокаивать. — Физически я в порядке, а значит, ничего настолько серьёзного, чтобы оставить след, не произошло.       — По крайней мере, не на твоём теле, — бросает он, благодаря чему его челюсть наконец чуть разжимается.       Она наклоняет голову. Туше. Похоже, именно этот невидимый шрам в её сознании они сейчас и пытаются вскрыть.       Гермиона осознаёт, что его руки всё ещё лежат на ней. Стоит этой мысли мелькнуть в голове, как взгляд Драко опускается на ладонь, прижатую к её груди. Он мгновенно убирает обе руки — и ту, что была сверху, и ту, что покоилась на спине, — разведя их в стороны. Откинувшись на спинку дивана, он освобождает пространство, давая ей возможность слезть с его колен.       Но Грейнджер обнаруживает, что вовсе не хочет этого делать. Не сейчас, когда впереди маячит возвращение в ту ужасную, пустую бездну — туда, где придётся пытаться пережить момент, когда кто-то причинил ей такую боль, что разум сам стёр эти воспоминания.       — Я готова, если ты готов, — решительно произносит она, продолжая тяжело опираться на его бёдра.       Малфой смотрит на неё с непроницаемым выражением лица, затем медленно кладёт руки на подушки по обе стороны от её согнутых ног. Он не касается её, но она ощущает жар, исходящий от его ладоней. Это странным образом успокаивает.       Его взгляд устремляется на неё: серый цвет радужки поразительно ярко контрастирует с темнотой расширенных зрачков.       — Был солнечный день, — начинает он тихим голосом, учитывая, что между ними теперь меньше тридцати сантиметров. — Ты съела два тоста и яичницу-болтунью. Надела кружевные трусики и тёмные джинсы. Аппарировала в Ирландию, куда-то к морю. Шёл дождь. К тебе подошёл мужчина. — Он выдерживает паузу, как и прежде, а затем спрашивает: — Что он тебе сказал?       Она позволяет сознанию скользнуть по тому пути, который проложил его голос, поэтому, когда в памяти всплывают слова, Гермиона уже готова их принять. Она ощущает, как внимание Малфоя сосредотачивается на этом воспоминании вместе с ней: он видит, как их общение начинается в шутливом тоне, прежде чем контакт становится подозрительным и всё оборачивается неприятностями.       Мужчина хватает её за руку и встряхивает. Она вырывается, пытаясь освободиться, но он слишком силён. Грейнджер снова начинает метаться, и вдруг Малфой выходит из её сознания, оставив её задыхающейся от внезапного исчезновения давления.       — Прости, — произносит он сдавленным голосом. — Мне нужна минутка.       Воспоминание блекнет, но она всё ещё ощущает, как чьи-то руки крепко обхватывают её. Проходит секунда, прежде чем она осознает: это руки Малфоя, сжимающие её талию и удерживающие её на месте.       — Ой. — Грейнджер чувствует, как жаром заливаются её щёки. Она, видимо, вертелась у него на коленях так неистово, что ему пришлось её остановить.       Она замирает под его ладонями, безмолвно извиняясь. Драко уже нет в её разуме, но она уверена: он всё равно всё понял — по тому, как он кратко кивает и едва заметно улыбается уголком губ. Его руки расслабляются, и он опускает их вдоль тела. Она осторожно переносит вес обратно на него.       На этот раз Малфой не достаёт палочку: они сидят достаточно близко, чтобы он мог просто посмотреть ей в глаза и произнести заклинание.       — Был солнечный день, — начинает он, как только снова оказывается внутри её сознания. Слова звучат приглушённо, и если бы она не видела движения его губ, то решила бы, что он произносит их прямо у неё в голове.       В них есть какая-то тянущая сила; она позволяет сознанию зацепиться за неё, погружаясь всё глубже, пока не ощущает это: тепло солнца на коже. То самое чувство, от которого всегда хотелось растянуться в саду с книгой или лечь на пляже, подставив обнажённое тело прямым лучам.       Драко прочищает горло.       — Ты съела тосты с яйцами. Надела кружевные трусики и…       Гермиона вдруг вспоминает, что трусики были розового цвета. А сегодня она надела синие. Тёмно-синие, как его носки. А красный цвет её лифчика идеально сочетается с маленькими клетчатыми платками, с которыми резвятся собаки.       — Ты это специально делаешь? — спрашивает он, прерывая её праздные размышления.       Она моргает, переведя взгляд с его глаз на что-то неопределённое перед собой, и пытается выбросить из головы мысли о том, как могло бы сочетаться их нижнее бельё.       — Хм?       — Мерлин, — ворчит он. — Ничего, Грейнджер. — Малфой собирается с мыслями, сделав быстрый вдох. — Ты аппарировала в Ирландию, куда-то к морю. К тебе подошёл мужчина. Схватил тебя. — Он замолкает, и она медленно выдыхает, погружаясь в воспоминание. — А что было потом?       Гермиона ощущает, как мужчина сжимает её руку. Как его пальцы болезненно впиваются в мышцы, когда он трясёт её, шипя что-то ей в лицо. Она отстраняется — и в своих мыслях, и физически, в гостиной. Ощущает, как руки Драко нервно дёргаются на её бёдрах, но он всё ещё не пытается её удержать — похоже, метод привязки воспоминания к телу через физический контакт действительно работает. Она без труда нащупывает нужную нить, хотя то, куда она ведёт, всё ещё остаётся для неё смутной тайной.       Мужчина тащит её внутрь. Швыряет на пол, выбив воздух из лёгких, а затем придавливает своим весом, не давая толком даже вдохнуть.       В объятиях Малфоя же её грудь наоборот разжимается. Его пальцы распрямляются, коснувшись её ног — давая успокаивающее присутствие. Дыхание выравнивается.       Она вспоминает вспышку боли от удара о жёсткий пол — внезапную и ошеломляющую. Вспоминает грубые слоги Непростительного заклинания, которые ей прорычали в лицо: само проклятие и его эффект настолько слабы по сравнению с тем, когда она впервые познала его силу на себе, что ей едва не хочется рассмеяться. Но даже наложенное неумело, оно всё равно причиняет боль. Как и палочка, впившаяся ей в шею. Это наполняет её нечестивой яростью, и она лишь чудом удерживается, чтобы не закричать мужчине прямо в лицо. Ей нужно выжать из этого грязного ирландского дома нечто большее, чем просто возможность поорать на неумеху; она не позволит ему помешать добыче разведданных, ради которых её сюда послали.       Поэтому Грейнджер загоняет свою ярость вглубь, обратив её в топливо, и стоит ирландцу прервать заклятие, как она мертвой хваткой обвивает его шею, скрещивает ноги на его бедре, резко выталкивает таз вверх и опрокидывает этого ублюдка на спину.       Она чувствует, как под её ладонью бешено колотится сердце мужчины, но в воспоминании она уже нависает над ним, зажимая предплечьем горло.       Картина проясняется в тот миг, когда она понимает: её рука так плотно обвила плечо Драко, что бицепс прижался к его шее. Пульс под её пальцами гремит, словно гром. Их взгляды встречаются.       — Всё в порядке, — произносит он напряжённым голосом, хотя она не перекрывает ему дыхание. — Продолжай. Со мной всё нормально.       Мужчина из воспоминаний отчаянно борется, но она не уступает ни пяди. Гермиона удерживает его, намертво зафиксировав ноги своими коленями, а носки ботинок беспощадно впиваются во внутреннюю поверхность его бёдер. Мужчина ругается, плюёт ей в лицо, но она держит его крепко. Её не сломить. Больше никогда.       Она сильнее прижимает предплечье к его горлу, изменив угол давления, пока лицо не синеет от недостатка кислорода. Его веки начинают трепетать, а тело под ней дёргается — сначала резко, затем почти незаметно. Она выжидает ещё секунду, а затем отпускает его, быстро приложив два пальца к шее, чтобы обнаружить: пульс слабый, но есть.       С одним покончено.       — Чёрт побери… — Голос Малфоя обрывается на полуслове.       Она проверяет, не задушила ли Драко случайно в ходе борьбы, но на этот раз её рука оставалась неподвижной. Зато в том воспоминании, которое она сейчас проживала, её бёдра подались вперёд — и теперь они плотно прижимаются к его. Щёки Малфоя пылают румянцем, и в том узком пространстве, которое осталось между их телами, невозможно не заметить его возбуждение.       Зрачки Драко расширены, но он моргает, встретившись с ней взглядом. Нервно отклоняет голову, словно в ответ на её невысказанную тревогу.       — Прости. Всё в порядке. Не останавливайся.       И она не останавливается.       Она всё ещё сидит верхом на лежащем без сознания ирландце, когда из соседней комнаты доносятся голоса. Гермиона замирает, внимательно прислушиваясь к тому, как преступники обсуждают предстоящий план атаки. Голоса начинают затихать. В последний раз проверив состояние мужчины под собой, она поднимается на ноги и бесшумной поступью прокрадывается через комнату к соседней двери. Прижав ухо к полотну, она прислушивается, затем тихим шёпотом накладывает на себя заклинание невидимости и осторожно приоткрывает дверь.       Зрение тут же затягивает белой пеленой; она ахает, не понимая, произошло ли это внутри воспоминания или стало его следствием — возможно, мозг снова начал сопротивляться. Гермиона крепко жмурится, пытаясь спастись от ослепительного света и нарастающей пульсирующей боли. Эта белая пустота оказывается почему-то хуже той чёрной: боль точно становится невыносимее, в этом сомнений нет.       — Грейнджер. — Голос Малфоя звучит совсем рядом.       Она подаётся к нему, пока не касается носом чего-то невероятно мягкого — шёлка или, может быть, перьев. Того, что пахнет свежестью, мужским теплом и едва уловимым ароматом сандала. Болезненные ощущения мгновенно отходят на второй план.       — Грейнджер.       Свет отпускает её, и она осознаёт, что вжимается в него всем телом, уткнувшись носом в волосы чуть выше виска.       — Малфой. — Она пытается отдышаться после этого неожиданного удара. — Боги…       Гермиона чувствует его горячее, тяжелое дыхание на обнажённой коже прямо над вырезом футболки. Сидя у него на коленях, она возвышается над ним, и, прижавшись так плотно — грудь к груди, — задаётся вопросом: чувствует ли он, как бешено колотится её сердце?       — Тебе почти удалось, — его слова обжигают её щёку. — Ты сможешь. Я тебя держу.       Она не уверена, что справится.       — Будет больно. — Грейнджер ненавидит предательскую дрожь в собственном голосе, но тот ослепительный свет причинил ей куда больше страданий, чем предшествующий ему Круциатус. Такую боль она не хотела бы испытывать вновь.       Малфой тихо выражает несогласие.       — Не будет.       — Будет, — шепчет она. И тогда, раз уж он итак в её мыслях и всё знает, признаётся в главном: — Я боюсь вспомнить.       — Ты не почувствуешь боли. — Его голос звучит также твёрдо, как и ощущаются его руки, которые осторожно обхватывают её бёдра. — Тебе будет приятно.       Он притягивает её к себе; тонкая ткань домашней одежды не спасает от жесткой выпуклости в его брюках. Её организм уже перегружен, настроен на повышенную бдительность против воспоминания о враге, и поэтому трение его тела между ее ног кажется предельно интенсивным. Она заглушает стон за плотно сомкнутыми губами, пока по всему телу пробегают мурашки.       — Видишь? — говорит Драко едва слышным шепотом. — Доведи воспоминание до конца и ты получишь еще.       Будь она в более здравом уме, то наверняка возмутилась бы мыслью, что Драко Малфой пытается подкупить её и склонить к исполнению служебных обязанностей обещанием потереться о его член.       Но в её нынешнем состоянии она лишь кивает, уткнувшись носом в его волосы, и жадно вдыхает этот необъяснимо успокаивающий аромат, прежде чем отстраниться ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Нить разговора потерялась, но Драко был у неё в голове, поэтому просить не требуется.       — День выдался солнечный, — начинает он, и её словно растапливает от звука его голоса. Белый свет режет глаза.       Но вместо боли её накрывает удовольствие. Острое, исходящее от всего тела. Она ощущает давление его рук на своих бедрах, член между ног, мужчину, тяжело дышащего прямо у неё в голове.       Она наслаждается этим. Отдаётся ему. Стремится к нему.       Яркий свет гаснет, и в наступившей темноте она видит в комнате три фигуры. Мощный Круциатус рассеивает её иллюзии, но в помещении не действуют чары, блокирующие аппарацию. Это означает одно: как только она увидит их лица, то сможет аппарировать.       Боль тянется к ней. Гермиона же тянется к удовольствию.       Резкое дыхание Драко у неё на шее кажется лёгким ветерком, проникающим сквозь открытую дверь в дальнем конце комнаты. Ей нужно оказаться там — чтобы свет остался за её спиной и озарил их обоих.       Но нападения не прекращаются. Жгучие проклятия, режущие заклинания и заклятия Круциатус лишь чудом не достигают цели.       Она покачивает бёдрами в такт своим быстрым шагам, пересекая комнату; каждый шаг отзывается вспышкой ощущений. Прошлое и настоящее сливаются воедино, напрочь сбивая с толку: что из этого реально? На мгновение её охватывает страх: не приобретёт ли она психологическую травму от такого беспорядочного смешения боли и удовольствия? Но через секунду удовольствие берёт верх, и ей становится всё равно.       Ещё один Круциатус проносится мимо, едва не задев её; это фантомное прикосновение напоминает удар током от оголённого провода. Гермиона спотыкается, но удерживает равновесие.       — Быстрее, — выдыхает Драко. — Беги быстрее!       Она вскакивает на ноги и бросается вперёд.       Малфой отрывисто дышит, подстраиваясь под её ритм, но вот она уже достигает окна, и три лица внезапно становятся отчётливее. Он кратко подтверждает увиденное глухим звуком, и в следующее мгновение её подхватывают: физически — его руки, ментально — стремительная аппарация.       Он выскальзывает из её сознания, а воспоминание возвращается на своё место, теперь уже полностью сформировавшись. Гермиона крепко зажмуривается, а когда реальность окончательно встаёт на своё место, широко распахивает глаза.       — Не могу поверить, что это сработало! — задыхаясь, говорит она. — Мерлин, это было невероятно!       — Это ты невероятна, — говорит он. — Чёрт возьми, Грейнджер.       Драко откидывает голову на спинку дивана; его щёки залил румянец, грудь тяжело вздымается, он смотрит на неё полузакрытыми глазами. Её грудь тоже ходит ходуном: кровь бешено пульсирует и от пережитых воспоминаний, и от осознания того, что им действительно удалось добыть информацию, необходимую для раскрытия всего дела.       К тому же, в момент аппарации, она была уже на трёх четвертях пути к оргазму, который сулил стать таким сильным, что дрожь охватит бёдра.       Сейчас он держит её в нескольких дюймах от себя; мышцы на его руках напрягаются так сильно, что проступают сквозь ткань белой оксфордской рубашки. Она не знает: то ли он больше не нуждается в продолжении, потому что добился своего, то ли…       Она обхватывает его запястья и мягко сжимает. Румянец на его щеках слегка бледнеет, но Драко позволяет ей снова прижаться к явно заметной выпуклости в его брюках.       Ей становится почти больно от осознания: он возбудился, наблюдая за её борьбой. За её успехом. Понемногу до неё также доходит, что он использовал своё тело, чтобы вернуть её в реальность и поддержать в этом вторичном триумфе.       Гермиону зачислили в Гриффиндор не только за храбрость и верность — и даже не за самоуверенность и вспыльчивость.       Ко всему прочему она была дерзкой. И безрассудной.       Она целует его, ни секунды не колеблясь.       Малфой издаёт прерывистый звук, припадая к её губам, словно в мольбе, а затем его руки обвиваются вокруг неё: одна пробирается к затылку, запутываясь в волосах, другая сжимает бедро, притягивая её к себе.       Грейнджер скользит языком в его рот, и он стонет. Этот звук ещё больше разжигает её страсть.       — Войди в меня, — задыхаясь, шепчет она. — Я хочу, чтобы ты снова был в моей голове.       Он смеётся, тяжело дыша.       — Твою мать, ведьма, ты представляешь, сколько концентрации…       — Ты лучший или нет? — перебивает она его и снова прижимается бёдрами, пытаясь соблазнить. Он невнятно ругается, прижимаясь в ответ. Она позволяет ему и наклоняется, чтобы прикоснуться губами к его шее.       — Пожалуйста? — сбивчиво просит она. — На этот раз я хочу показать тебе кое-что хорошее.       Она делится с ним этой мыслью, приоткрыв завесу над своей сокровенной фантазией.       — Боже правый.       Он резко дёргает её за затылок, и Гермиона не может сдержать стона, вырвавшегося от такой грубости. Их лбы крепко соприкосаются, когда он шипит: «Легилименс», — и тут же вновь проникает глубоко в её сознание.       Не раздумывая, она отправляет ему целый поток ощущений — большей частью намеренно, но отчасти и потому, что постепенно поддаётся своим низменным порывам; а когда это случается, она всегда немного теряет голову.       В узкой щели между их губами раздается его стон. Тихий, мучительный звук, от которого внутри неё всё вспыхивает огнём.       Она торопливо расстёгивает его ремень, а затем с силой тянет ширинку. Его боксеры мягкие и влажные в том месте, где находится твёрдая головка его члена. Она обхватывает его рукой и сжимает.       — Грейнджер, — хрипит он. — Чёрт возьми, Мерлин… пожалуйста.       Она соскальзывает с его колен и, несмотря на дрожь в ногах, умудряется удержать равновесие, чтобы стянуть свои брюки. Его взгляд не отрывается от её рук, поэтому, когда футболка задирается, а штаны она отбрасывает в сторону, он сразу замечает: вместе с ними она сняла и нижнее бельё.       Малфой опускает ладони себе на колени и раздвигает бёдра. После этого в её голове не остаётся ни единой приличной мысли.       Она отбрасывает и футболку, а затем наклоняется, чтобы стянуть с него брюки до конца. Драко приподнимается, помогая ей снять их, и сдвигается к краю дивана, чтобы, когда она снова устроится у него на коленях, Гермиона оказалась прямо на нём.       — Могу я… — начинает она, но он уже стягивает резинку своих трусов.       — Да, — ругается он. — Чтоб тебя, я знаю, чего ты хочешь. Я ведь в твоей гребаной голове.       «Мы обязательно сделаем так снова», — проносится у неё в мыслях. — «Обязательно».       Он нервно смеётся, но когда его член высвобождается, а она мгновенно обхватывает его кулаком, смех обрывается.       — Проклятье.       Гермиона дрожит от возбуждения и трепетного предвкушения того, что им предстоит сделать. Член в её руке горячий, толстый и настолько твёрдый, что кожа ощущается туго натянутой. Она скользит рукой от самой головки вниз по всей длине. Драко приподнимает бёдра навстречу её ладони, но она крепко удерживает его у основания, вставая на колени над ним.       — Готов?       Его взгляд, глубокий и бездонный, словно магнитом притягивается к её глазам, следя за каждым движением. Она растрепала его уложенные волосы, прижимаясь к нему; смяла воротник, пока удерживала его; и всем своим существом вызвала густой румянец на его щеках. Он был великолепен в этом беспорядке.       — Ты тоже, — шепчет он, а затем кивает. — Я готов. Я чертовски этого хочу.       Она прикусывает нижнюю губу и медленно опускается; её веки трепещут от этого ощущения — самого лучшего, что она испытывала за весь день. За весь год.       Опуститься было легко — ей самой этого очень хотелось, — но стоит ей окончательно на нём устроиться, как она начинает задыхаться, растянутая до предела.       Грейнджер приподнимается в его объятиях так высоко, как только позволяет поза, а затем снова опускается, слегка пошевелившись у основания, пока не убеждается, что он вошел в неё на всю длину.       Давление за глазами становится невыносимым, словно Малфой сам, всей своей тяжестью, привалился к стене у неё в голове.       — Такой большой, — выдыхает она, и его ноздри раздуваются.       Гермиона скользит коротким движением до упора вперёд, а затем застывает не шевелясь.       — Ладно, — говорит она, чувствуя, как дрожь пробегает по её позвоночнику. — Постарайся не кончать.       Драко впивается зубами в нижнюю губу, но кивает. И тогда она даёт волю своим фантазиям.       Сначала она с мучительной, восхитительной подробностью показывает, как он ощущается внутри неё. Осознание собственной силы приносит неимоверное удовольствие; теперь, после сумбурной борьбы последнего получаса, она может ясно увидеть именно то, чего желала. Она чувствует его толстую головку глубоко внутри, и восхитительная щемящая боль подсказывает ей, что если он кончит в таком положении, то наполнит её лоно.       Малфой тихо скулит, крепче обхватив её руками, но не шевелится под ней.       Грейнджер чувствует, как он пульсирует, — толстая вена с нижней стороны плотно прижимается к нежным стенкам её входа. Она представляет, как прыгает на нём, как его пульс ускоряется, и в конце концов он теряет над собой контроль. Она не остановится, даже если он будет умолять.       Его голова откидывается на спинку дивана, давление ослабевает, словно он рухнул без сил, но в её воображении он всё ещё остаётся на месте.       — Ты в порядке? — бормочет она, её внутренние стенки сжимаются вокруг него. Она рисует образ в своей голове, как он стоит на коленях, обессиленный из-за неё.       — Не останавливайся, — стонет Драко. — О, чёрт, не останавливайся.       В своём воображении Гермиона перебирает различные сценарии того, каким хочет его видеть — слабым или сильным. Она тянет время, смакуя ощущения и звуки, пока её собственное тело не начинает дрожать, умоляя о прикосновении; однако ведьма твёрдо решила, что инициировать ласки должен он, а не она.       Малфой сопротивляется дольше, чем она ожидала, но стоит ей представить, как он кончает — сзади, глубоко изливаясь в неё до последней капли, и какое безумное удовольствие это доставляет им обоим — он ломается.       — Мне нужно кончить, — рычит Драко. — Я не могу… о боже, пожалуйста, трахни меня. Пожалуйста.       К этому моменту её клитор уже был опухшим и пульсирующим, стенки влагалища неровно сокращались. Его бёдра покрылись влагой, стекавшей по всей длине члена от её возбуждения.       — Ты что, совсем не слушал? — шепчет Гермиона. И когда его взгляд встречается с её, она успевает заметить, как в его глазах вспыхивает понимание.       Через мгновение она уже лежит на спине, а мягкий ковёр приятно контрастирует с твёрдым телом, которое придавливает её сверху, и с ещё более твёрдым членом, который снова проник внутрь и начал двигаться.       — Проклятый развратный мозг, — вырываются из него слова, такие же грубые и глубокие, как его толчки. — Проклятая развратная девчонка. Тебе нравится?       Она согласно стонет, цепляясь за его плечи.       — Но ты хочешь большего.       Он отстраняется, и её стенки сжимаются, ища его член, хотя Гермиона видит, как он покачивается перед ней, дразня.       — Малфой… — начинает она раздражённым тоном, но он, цыкнув языком, переворачивает её. Едва она успевает привыкнуть к новому положению, как он снова опускается на неё, а его член — горячий, липкий — прижимается к её ягодицам.       — Боже, — стонет он. — Твоя задница… Чёрт, Грейнджер.       Его большие пальцы находятся всего в нескольких сантиметрах от её половых губ, и когда он снова поглаживает её ягодицы и тихо всхлипывает, она уверена: стоит ему лишь слегка коснуться её клитора, как она кончит.       — Я бы хотел это увидеть, — бормочет он, и она чувствует, как член упирается именно туда, где ей этого хочется. — Но ещё больше мне нужно почувствовать вот это.       Ей удаётся сдержать оргазм до его второго толчка, но после этого становится уже слишком: напряжение во всем теле настолько сильное, что у неё перехватывает дыхание.       — Умница, — хвалит её Малфой. И стоит только услышать его голос, как её отпускает. Она судорожно выдыхает, позволяя удовольствию наконец захлестнуть её; оно разливается по телу вместе с каждым вдохом, наполняя до самых глубин.       — Чёрт возьми, Грейнджер, молодец. Боже мой, это же… — Он замирает и тяжело дышит, переживая ментальный женский оргазм.       Она тихо стонет от удовольствия, плавно покачивая бёдрами — ей так хорошо.       Он великолепен.       — Никогда бы не подумал, что твой разум может быть настолько пуст, — задыхаясь, шепчет Драко. — Ты не способна думать ни о чём, кроме собственного наслаждения, да?       Ей даже не хочется сопротивляться; Гермиона тихо мурлычет от удовольствия, находясь рядом с Драко, позволяя телу расслабиться под ним и гибко подстроиться под него так, как никогда прежде не могла даже вообразить с кем-то ещё. Он наклоняется над ней, упираясь предплечьями по обе стороны от её рук и постепенно ускоряет темп. Он двигается плавно, непрерывно входя в неё и отступая. Её тело отзывается в такт каждому движению: бёдра сами подаются навстречу, словно приветствуя его.       — Можно мне кончить? — хрипит он. — Пожалуйста?       Она сама отчаянно этого хочет.       — Да.       — Вот так? В тебя?       Она снова посылает ему образ: ощущение, будто она до краёв наполнена его семенем, и он тихо рычит.       — Скажи мне. Словами. — Его лоб прижимается к её затылку. — Прошу. Мне нужно это услышать.       — Кончи в меня, Драко, — выдыхает она. — Кончи глубоко в меня.       Он вонзается в неё, забыв о всякой деликатности, будто его первобытные инстинкты берут верх. Входит так глубоко, что она чувствует, как он касается чего-то, прикосновений к чему она не ощущала никогда и ни с кем. У Грейнджер начинают ныть мышцы плеч, она чувствует покалывание при каждом ударе члена о шейку матки, его горячее дыхание опаляет её затылок. Он случайно касается её зубами, затем глухо стонет и уже по-настоящему впивается в её кожу, от чего по спине пробегают мурашки.       Она вздрагивает в унисон с ним, испытывая глубокое удовлетворение. Тепло разливается по всему её телу, и хотя сейчас она лежит лицом вниз на ковре в собственной гостиной, ей хочется остаться в этом мгновении подольше.       На миг он словно отключается, прижавшись лбом к её спине, но затем Гермиона чувствует, как его нос скользит по коже, когда он поднимает голову.       — Я знал, что ты умеешь морочить голову, но, Боже мой, Грейнджер. Только ты могла сделать это буквально!       В его голосе слышится недоумение, однако она улавливает в нём ещё и нотку нежности. Гермиона тихо хихикает и позволяет ему перевернуть себя на спину. Он с трудом усаживается рядом с ней на корточки: брюки и трусы сбились чуть выше щиколоток, рубашка почти не сдвинулась с места, но половина пуговиц расстёгнута, и она свободно висит, придавая ему озорной вид. Она обнажена полностью, за исключением кружевного красного лифчика.       Грейнджер только что испытала просто потрясающий оргазм, но мелькнувшее осознание того, как они трахались — полуголыми и в спешке, — снова приводит её в возбуждение. Вероятно, ещё во время его оргазма, он выскользнул из её сознания, а она даже не заметила — но Драко и без легилименции легко читает все её мысли по выражению её лица.       — Мерлин, — вздыхает он с нарочитым ужасом, но от веселья его глаза блестят, словно олово. — Ты что, всегда возбуждена?       Она задумчиво хмыкает.       — Не знаю, Малфой. А ты как думаешь? Может стоит проверить и убедиться.       Он пренебрежительно фыркает, изображая возмущение.       — Это было бы совершенно неприлично.       — М-м-м. Мне нравится. — Она прищуривается, игриво нахмурив брови, и он усмехается в ответ. Мгновение он не моргая смотрит на неё сверху вниз, и выражение его лица сменяется с удивлённого на нежное.       — В любом случае, я могу придумать куда более увлекательный способ это выяснить, — бормочет он.       — О? — Она приподнимается, обвив руками его шею так, что их лица оказываются в считанных сантиметрах друг от друга. — Это подразумевает полное обнажение?       Драко задумчиво приподнимает брови.       — Вполне возможно.       — М-м-м… — Она целует его, медленно и нежно. Он отвечает на поцелуй, и их языки сплетаются. Сначала она лишь слегка касается его языка своим, а затем углубляет поцелуй.       — Хорошо, что сегодня пятница. У нас впереди целые выходные, чтобы всё выяснить.       Когда он в ответ улыбается, прижавшись губами к её, Гермионе кажется, будто она лежит под тёплым солнцем.