Методическое пособие для императора

Император Николай Павлович уже месяц как состоял в отношениях с поэтом Василием Андреевичем Жуковским, и это был, без сомнения, самый интеллигентный и поэтический роман в его жизни. Они говорили о высоком, обменивались томиками стихов, и Василий Андреевич, с его мягкой иронией и тёмными локонами волос, был само очарование. Но в спальне… В спальне за закрытыми дверьми царила та же возвышенная, и, как всё чаще казалось Николаю, пресная элегантность. Поцелуи Жуковского были нежны, как лепестки роз, а ласки — исполнены какой-то академической плавности. Николай же, высокий, сильный мужчина, с целой империей во власти, военной выправкой и жаждой действия, хотел страсти. Настоящей, горячей, может, даже с оттенком опасности. Ему снилось, как Жуковский, этот утонченный поэт, вдруг становится властным, как сжимает его плечи до синяков и оставляет собственнические отметины на шее. Но как сказать об этом человеку, который рифмует «кровь» с «любовью» так, что кровь кажется просто метафорой? Целая неделя ушла на поиск ответов. Николай мялся в дверях, начинал разговор о «Шильонском узнике», намекая на оковы страстей, но Жуковский лишь мягко кивал и говорил о свободе духа. В отчаянии Николай решился на крайнюю меру. Он отправился к Александру Христофоровичу Бенкендорфу. Шеф жандармов, при всей своей грозной должности, имел репутацию опытного сердцееда и, как говорили, знатока не только тайных обществ, но и тайных страстей. Кто, как не он, мог дать дельный совет, как разбудить зверя в поэте-романтике? Бенкендорф принял императора в своем кабинете в Третьем отделении, среди кип бумаг и докладов. Выслушав сбивчивые объяснения императора, он понимающе, но несколько хищно улыбнулся. — Страсти, значит, не хватает? Жесткости? — Бенкендорф задумчиво постучал длинным пальцем по столу. — Деликатная задача. Поэты — народ тонкий. Тут нужна постепенность. Начните с малого. Например, с лёгкого доминирования в быту. Сожмите руку чуть сильнее, поцелуйте чуть крепче. Николай, затаив дыхание, слушал, кивая. Бенкендорф увлёкся, встал из-за стола, прошёлся по кабинету, жестикулируя. — А в интимной обстановке можно использовать, например, шейный платок. Завязать глаза или, скажем, связать кисти рук, но нежно, с намеком на игру… В этот самый момент, когда Александр Христофорович, войдя в раж, демонстрировал, как именно следует завязывать этот самый платок на запястье завороженного монарха, дверь кабинета с шумом распахнулась. На пороге стоял Александр Сергеевич Пушкин. В руках он держал какую-то потрёпанную рукопись и сиял улыбкой, которая на мгновенно померкла, сменившись выражением неподдельного интереса к происходящему. В кабинете повисла звенящая тишина. Бенкендорф замер с платком в руке. Николай покраснел так, что, казалось, сейчас воспламенится. — Александр Христофорыч, я к вам по делу… о моём… — начал было Пушкин, но осекся, переводя взгляд с одного на другого, а затем расхохотался. Звонко, заразительно, на всю комнату. — Ах, вот оно что! — воскликнул он, входя и с грохотом бросая рукопись на стол. — Николай Павлович, вам уже стало мало одного Василия Андреевича, решили взять в плен и своего начальника тайной полиции. Практично! — Пушкин! — рявкнул Бенкендорф, багровея. — Вы забываетесь! Это частная беседа! — Да бросьте, Александр Христофорович! — Александр Сергеевич не сдерживал веселья. — Я всё понял! Грубость, страсть, трепет? Да с Жуковским этот номер не пройдёт, он слишком возвышен! Потому и нужно действовать стремительно! Николай Павлович, смотрите, как надо! И прежде чем кто-либо успел опомниться, поэтический вихрь подлетел к остолбеневшему Бенкендорфу и с хулиганским задором, звонко шлёпнул его ладонью по туго обтянутой мундирными брюками ягодице, да ещё и с чувством сжал её после. — Вот! — объявил поэт, сияя. — Понимаете, Николай Павлович? Сразу видно, кто здесь главный! Никаких вам сантиментов и аллегорий! Взял и сделал! Бенкендорф ойкнул и дернулся, как ужаленный. Лицо его из поьагровело. — Пушкин!! — взревел он голосом, от которого в Сибири, наверняка, вздрогнули каторжники. — Да я вас в Петропавловск крепость закатаю! В Соловки! Клопов кормить! Это что за вольности?! Пушкин лишь отступил на шаг, поправляя сбившийся сюртук, и с самым довольным видом поклонился императору: — Учитесь, Ваше Величество. Берите пример, а вы, Александр Христофорович, не рычите. Подумаешь, вдохновили поэта на подвиги. Это вас только красит, ей-богу! Николай, всё это время стоявший с каменным лицом, но и с заинтересованным взглядом, вышел из ступора. Он демонстративно повернулся к выходу и произнёс абсолютно ровным, ничего не выражающим голосом: — Я ничего не видел. После чего, чётко чеканя шаг, вышел из кабинета, оставив разъяренного Бенкендорфа и самодовольного Пушкина выяснять отношения наедине.

***

Вечером того же дня, в гостиной Жуковского, горели свечи. Поэт что-то тихо читал вслух, но Николай его не слушал. Он смотрел на тонкий профиль, на изящные руки, держащие книгу, и думал совсем о другом. Мысль о произосшедшем сегодня в кабинете шефа жандармов, странным образом придало ему смелости. Настал конец намёкам. Николай поднялся, подошёл к Василию сзади, положив руки ему на плечи и чуть сильнее обычного сжал их. Поэт вздрогнул и замер, почувствовав в этом жесте что-то новое, властное, от чего по спине пробежал неожиданный, но приятный трепет. — Василий Андреевич, — тихо, но твёрдо сказал Николай прямо над его ухом, — оставьте книгу. У меня есть для вас кое-что поинтереснее. Жуковский медленно закрыл томик Байрона, ещё не зная, что его тихий, интеллигентный роман только что вышел на совершенно новую, неизведанную орбиту. Николай действовал решительно, как и задумал. Он поднял Василия из кресла, прижал спиной к книжному шкафу и страстно впился в губы. Поцелуй более грубым, чем обычно. Язык настойчиво искал отклика, руки скользнули под сюртук, сжимая талию через тонкую ткань рубашки и жилета. — Ни... колай, — выдохнул Жуковский между поцелуями, пытаясь поймать его руки. — Не торопись, мой друг. Куда же так… стремительно? — Устал ждать, — глухо выдохнул Николай, перехватывая запястья Василия и прижимая их к шкафу над его головой. — Хватит церемоний. Жуковский удивленно дёрнулся, но не попытался опустить руки. Это было непривычно. Николай всегда был так сдержан, почти робок в ласках, а теперь в его движениях чувствовалась какая-то отчаянная, плохо скрываемая жажда. — Ты… — начал было Жуковский, но не закончил. Николай опустился поцелуями ему на шею — не нежно, как прежде, а жадно, покусывая кожу, проводя языком по яремной впадинке, спускаясь ниже, к ключицам. Одной рукой он продолжал держать оба запястья Жуковского над головой, а второй разорвал ворот его рубашки, обнажая грудь. Губы нашли сосок. Николай обвёл его языком, затем прикусил, чуть сильнее, чем следовало бы. Василий выгнулся, застонал, и вместо того чтобы начать вырываться, лишь сильнее прижался затылком к книжным корешкам. — Пусти… — выдохнул он, но голос прозвучал глухо, без прежней уверенности. Николай не слушал. Рука, оставившая наконец запястья, скользнула вниз по животу, нащупала пуговицу панталон и, расстегнув, проникла внутрь, сжимая уже твёрдый член. Василий вскрикнул, попытался оттолкнуть его свободной рукой, но ладонь лишь беспомощно уперлась в широкое плечо Николая. — Прекрати, — уже громче сказал он, голос дрожал. — Я прошу тебя, остановись. Ноги его, однако, разошлись шире, поддавшись настойчивой ласке. Он закусил губу, когда Николай сжал его сильнее, и из горла вырвался короткий, сдавленный стон. — Остановись, — жалобно повторил Жуковский вновь. Николай остановился. Отшатнулся, словно его ударили. Лицо его, только что искаженное страстью, побледнело. Император сделал шаг назад, устанавливая дистанцию между ними, и провёл рукой по лицу, тяжело дыша. — Боже… Прости, Василий, — голос звучал глухо. — Я… не знаю, что на меня нашло. Прости ради бога. Я не хотел… Я же обещал… Он отвернулся, упершись ладонями в стену, плечи его ходили ходуном от прерывистого дыхания. Он почувствовал себя тираном, насильников, Калигулой.... На него будто вылили ведро холодной воды, когда он это осознал. Что же он делал? С Жуковским, с этим мягким, ироничным поэтом, который и мухи не обидит? — Я не сделаю тебе больно, — выдавил Николай, не оборачиваясь. — Никогда. Прости, я лучше… я уйду. В комнате стало тихо. Слышно было только их дыхание, а затем раздался шорох одежды, и мягкий, чуть насмешливый голос Жуковского произнёс: — Ты уйдёшь? Сейчас? После всего? Николай обернулся. Василий стоял, прислонившись к шкафу, рубаха распахнута, губы припухли, но в глазах его не было страха. Было недоумение и… обида. Он приподнял одну бровь. — Странно, — протянул он. — Ты столько времени ходил вокруг да около, мялся, вздыхал, ходил к Бенкендорфу за советами… А когда доходит до дела — останавливаешься? Николай замер. Кровь отхлынула от его лица. — Ты… откуда ты знаешь про Бенкендорфа? Жуковский усмехнулся и поправил сбившиеся волосы с видом лектора, читающего занимательную лекцию, произнес: — Ах, мой друг. Александр Христофорович, видимо, решил, что настал его звёздный час в роли свахи. Или, правильнее сказать, «свата». — Жуковский прошёл обратно к креслу, сел и закинул ногу на ногу, всем видом изображая спокойствие, хотя пальцы его слегка подрагивали. — Он заходил ко мне... Пару часов назад.

***

За два часа до этого. Кабинет Жуковского. — Василий Андреевич, — Бенкендорф разливал им чай с видом человека, который не знает, как начать самый неприличный разговор в его жизни. — Я всегда уважал ваш литературный талант. И вашу… деликатность. — Александр Христофорович, — Василий взял чашку, приподняв бровь. — Вы пришли ко мне в столь поздний час, чтобы поговорить о моем таланте? Или, быть может, вы нашли крамолу не только у Александра Сергеевича, но и в моей «Ундине»? — Нет-нет, — Бенкендорф кашлянул. — Речь… о другом. О человеке, чье душевное спокойствие есть залог спокойствия всей империи. Жуковский поставил чашку. Взгляд его стал внимательным. — Об императоре? — Именно. — Бенкендорф подался вперед, понизив голос. — Василий Андреевич, я должен поставить вас в известность как человека, близкого к Его Величество… Государь пребывает в некотором… нервном возбуждении. — Нервном возбуждении? — Жуковский нахмурился. — Связанном с чем? — С вами, — прямо выдохнул Бенкендорф. Тишина затянулась. Жуковский смотрел на шефа жандармов так, словно тот сообщил, что луна упала на Летний сад. — Со мной? — переспросил он ледяным тоном. — Александр Христофорович, вы, кажется, забываетесь. Личная жизнь императора — не ваша забота. И уж точно не ваше дело... Говорить со мной об этом. — Это дело всей империи! — Бенкендорф тоже повысил голос, затем спохватился и снова зашептал: — Поймите, государь нервничает, а нервный император — это не лучший правитель для страны. Он мечется, не находит себе места, а ведь скоро подписывать новые указы, с Польше решать вопросы… Я не могу допустить, чтобы его личные… затруднения… — Какие еще затруднения? — Жуковский встал, чувствуя, что начинает закипать. — Вы говорите загадками, сударь! Бенкендорф тоже встал, прошелся по кабинету, явно мучаясь, как бы подобрать слова. — Государь, — сказал он наконец, глядя в сторону, — приходил ко мне за советом. Как к человеку, знающему… некоторые тонкости… Он спрашивал, как добавить в постель… больше игривых моментов. Как… доминировать, если хотите. Будучи человеком… деликатным, он не знает, как подступиться к… вам. Жуковский застыл. Бровь его поднялась так высоко, что, казалось, вот-вот исчезнет под тёмным локоном. — Мы… сейчас об одном и том же человеке говорим? — переспросил он сдавленным голосом. — О Николае Павловиче? Который строевым шагом проходит сквозь любую бальную залу, который повелевает армиями и одним взглядом заставляет генералов бледнеть? — Именно, — кивнул Бенкендорф с видом мученика. Василий медленно опустился обратно в кресло. На лице его боролись изумление, нежность и… что-то ещё, похожее на предвкушение. — И он… — Жуковский провёл по лицу дрожащими пальцами. — Он беспокоится, что в постели я сочту его слишком… грубым? Бенкендорф промолчал, но его красноречивое молчание было лучшим ответом. Жуковский смахнул волосы обратно на лицо и вдруг рассмеялся — тихо, но с таким облегчением, словно с его плеч сняли многокилограммовую гирю. — Боже мой, — выдохнул он. — Боже мой, а я-то подумал, он ко мне охладел. Последнюю неделю такой томный, отстраненный… А он, оказывается… Поэт встал, прошёлся по кабинету, и в его походке, обычно плавной и задумчивой, появилась совершенно новая, хищная нотка. — Благодарю вас, Александр Христофорович, — сказал Жуковский, направляясь к двери. — Вы оказали неоценимую услугу… империи.

***

— И вот я здесь, — закончил Василий , сидя в кресле и глядя на остолбеневшего Николая. — Жду, когда мой суровый император наконец перестанет изображать трепетную барышню и просто скажет, чего он хочет. Николай слушал, открыв рот. Краска смущения, сменившаяся было бледностью, теперь заливала его лицо пунцовым румянцем. — То есть… Бенкендорф тебе всё рассказал? — выдавил он. — В своих корявых, жандармских выражениях, — кивнул Жуковский. — Но суть я уловил. — Он вдруг надул губы, изображая обиду, хотя в глазах его плясали черти. — А ты, Николай, мог бы просто сказать мне. Словами. Через рот. И не ходить к этому… этому опытному любовнику, который потом ко мне является с видом повитухи и намекает, что императору нужна особая жестокость в постели, дабы Польша не восстала. Николай открыл рот, чтобы что-то сказать, но Василий его опередил. Он поднялся из кресла, подошёл вплотную, и вдруг, с неожиданной силой надавил ладонью на грудь императора. Николай охнул, сделал шаг назад, наткнулся на диван и сел, глядя снизу вверх на поэта. Тот, сразу же оказался сверху и упираясь коленом в грудь заставил императора лечь на спину. Улыбка Василия из невинной превратилась в откровенно дьявольскую. — Знаешь, — протянул он, продолжая чуть надавливать коленом, отчего Николай замер, не зная, сопротивляться или покориться — я, признаться, заждался. — Чего? — прохрипел Николай. — Своего тирана, — выдохнул Жуковский, наклоняясь и проводя пальцами по щеке монарх. — Ты же император. Самодержец Всероссийский. Просто… возьми своё. Это прозвучало как вызов. Разрешение. Приказ, обёрнутый в турецкий шёлк. Николай зарычал — по-звериному, глухо, и рывком опрокинул поэта на спину. Теперь он был сверху, нависал над Василием, и в его глазах горел тот самый огонь, который он так боялся выпустить наружу. — Ты… — прохрипел император, вжимая Жуковского в подушки. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — Я говорю, — поэт потянулся к нему, обхватывая руками шею, — что хочу, чтобы ты перестал нежничать! Хотя бы сейчас. Николай сорвался. Он целовал его жадно, грубо, кусал губы, спустился вниз по шее, оставляя цепочку из багровый укусов. Руки рвали одежду — сюртук, жилет полетели на пол, рубашка трещала по швам. Василий не сопротивлялся, наоборот, выгибался навстречу, ногтями царапая спину. — Сними это всё, — шептал он, и это было совсем не похоже на обычного Василия Андреевича, читающего баллады при свечах. Николай стянул с него панталоны, одной рукой перевернул на живот, другой раздвинул ягодицы и замер. Пальцы нащупали влажный, растянутый, скользкий от обильно нанесенного масла анус явно подготовленный заранее. — Ты… — Николай поднял на него широко распахнутые глаза. Жуковский, утыкаясь носом в подушку, фыркнул с деланым негодованием: — Ты что, думал, я весь день стихи сочинял? — Он чуть повёл бедрами, потираясь о руку Николая. — Я, знаешь ли, готовился, а ты всё ходил вокруг да около. Я уже подумал, придётся самому на колени перед тобой вставать и просить. Николай громко рассмеялся — хрипло, опасно. — Не выходи из роли, — одёрнул его Жуковский. В голосе прорезались властные нотки, которые заставили Николая вздрогнуть. — Я сказал: возьми своё! Или мне тут приказы отдавать? Раздался звериный рык. — На четвереньки, — скомандовал он, и Жуковский послушно приподнял таз, опираясь на колени. Николай окинул взглядом открывшуюся картину — тонкая талия, округлые ягодицы, разведенные бедра, а в центре — влажное, раскрытое отверстие, ждущее. Он занёс руку и с размаху шлёпнул по левой ягодице. Громко, звонко, оставляя красный отпечаток ладони Василий дёрнулся, но вместо крика из него вырвался сдавленный, долгий стон. — Ещё, — выдохнул он, и это была даже не просьба, а требованием. Николай шлёпнул снова — по правой, потом по левой, следя, как кожа розовеет, как Василий извивается под ним, как дрожат его бёдра, которые в один момент подвели его, и он упал на живот. — Стой смирно! — приказал Николай и сам схватил его бедра, помогая встать обратно на колени. Жуковский поднялся, но недостаточно быстро. Шлепок — на этот раз сильнее, от которого поэт вскрикнул и прогнулся, отрываясь ещё больше. — Хорошо, — прошептал Николай, проводя рукой по горящей коже, затем пальцы его скользнули внутрь, проверяя. — Сам себя готовил, да? — А ты бы… ох… ты бы хотел, чтобы я ждал, пока ты… соизволишь? — Василий говорил отрывисто, толкаясь назад, насаживаясь на его пальцы. — Я… лучше сам… Терпение императора закончилось. Он вынул пальцы и навис сверху, одно рукой приставляя головку ко влажному входу. Другой — Николай обхватил бедро Жуковского, удерживая его на месте. — Скажи, — потребовал он, не входя, а лишь размазывая сочившуюся смазку вокруг ануса. — Скажи, что ты хочу. — Хочу, — выдохнул Жуковский, и в его голосе смешались боль от железной хватки и наслаждение от желанного унижения. — Хочу тебя! Входи уже, ради всего святого… Николай вошёл одним резким, глубоким толчком. Василий закричал — от сладкой боли и долгожданного полноты. Он покачнулся вперёд, но Николай держал крепко, не позволяя уйти. Освоьодившейся рукой он схватил его за волосы, заставляя выгнуться и откинуть голову назад. — Тише, — прохрипел император, начиная двигаться — жестко, размеренно, вбиваясь в податливое тело. — Тише, мой поэт. — Я… не твой поэт, — выдохнул Жуковский, пытаясь огрызнуться, но голос предательски срывался на стоны. — Я… ничей… — Мой, — Николай усилил хватку, ускорил темп, входя всё глубже, так, что Василий вскрикивал с каждым толчком. — Скажи это. — Не скажу, — простонал Жуковский, но бёдра его двигались навстречу, насаживаясь на член с каждым движением. Николай отпустил волосы, обеими руками схватил его за бедра, вошёл до конца и замер, чувствуя, как мышцы сладко пульсируют вокруг него. Поэт глухо застонал, разочарованно, начал елозить сам, пытаясь возобновить движение. — Смирно! — приказал Николай, до синяков сжимая бедра, не давая двинуться — Ваше... Вел... Ичество… — голос Жуковского сорвался на хрип. — Я сказал — смирно! Он вынул член, медленно, с наслаждением наблюдая, как Василий дрожит, как напряжены его ягодицы, как влажно блестит раскрытое отверстие. Перевернул его на спину, развел его ноги шире, навис, глядя в затуманенные глаза. — Хочешь кончить? — спросил он, входя снова, медленно, глубоко, до конца. И замерев. — Да… — выдохнул поэт, обхватывая его ногами за талию. — Не позволю, — Николай сново начал двигаться — глубоко, ритмично, но стоило Жуковскому застонать громче, а мышцам сжаться сильнее, он замедлялся, почти выходя, оттягивая окончание. — Ещё рано. — Ты… невыносим, — простонал Жуковский, впиваясь ногтями ему в спину. — Тиран! — Твой тиран, — поправил Николай, снова ускоряясь, на этот раз не сбавляя темпа. Он двигался быстро, жёстко, диван под ними жалобно скрипел, подушки разлетелись. Жуковский не пытался больше сдерживать стоны — они вырывались громко, надрывно, в вперемешку с проклятиями и мольбами, которые теряли всякий смысл. Николай чувствовал, как близок он сам, как напряжение в паху достигает предела. — Куда? — выдохнул он, почти останавливаясь, замирая глубоко внутри. — Куда мне кончить? — На меня, — выдохнул Василий, и так сильно сжал его внутри, что Николай едва не сорвался сразу. — Скажи ещё раз. — Кончи на меня, — Жуковский приподнялся на локтях, глядя ему в глаза с вызовом, и сам двинул бёдрами, насаживаясь глубже, заставляя Николая застонать. — Хочу чувствовать… потом… тебя... на коже… Николай рывком вышел, перевернул его обратно на живот, звонко шлёпнул по скользкой заднице и, двигая рукой в бешеном ритме, направил член на поясницу и разведенные, скользкие бёдра. — Сейчас, — прохрипел он, и кончил — обильно, горячо, оставляя белые дорожки на раскрасневшейся коже спины и ягодиц. Секунды растянулись в вечность. Император устало опустился на него сверху, тяжело дыша, уткнувшись лицом в лопатку поэта, чувствуя, как сперма медленно стекает по изгибам тела. Василий лежал неподвижно, переживая собственный оргазм. Он часто, прерывисто дышал, а его пальцы с силой сжимали край дивана. Николай перекатился на бок, увлекая его за собой, прижимая к груди. Сердце мужчины колотилось где-то в горле. — Ну, — голос Жуковского звучал хрипло, но с прежней ироничной ноткой, — а теперь, Ваше Императорской Величество, позвольте узнать: вы удовлетворены? Или мне снова бежать к Бенкендорфу за методическим пособие для вас? Николай хрипло рассмеялся, уткнувшись носом в его волосы, пахнущие лавандовым маслом и потом. — Если ты ещё раз произнесешь фамилию моего шефа жандармов в нашей постели, я сошлю его в Сибирь. Лично. — Жестоко, — вздохнул Жуковский с притворным сочувствием. — А он так старался. Империю спасал. Между прочим, он ещё и просил передать, чтобы я… как это… «не стеснялся проявлять инициативу в вопросах укрепления государственной стабильности». Николай зарычал и, схватив подушку, накрыл ею рот Василия. — Молчи, или я задушу тебя этой подушкой. Из-под подушки донёсся приглушенный смех, а затем рука поэта нащупала его бедро и сжала. До красных полос. — Не души, — сказал он, выбираясь из плена. — Ещё не все укрепляющие мероприятия завершены. — Ты хочешь сказать, — Николай приподнялся на локте, глядя в хитрые, поэтические глаза, — что ты не устал? — Поэт, мой друг, — Василий развернулся в его объятиях и провёл пальцем по его груди, спускаясь ниже, — никогда не устает, когда речь идёт о вдохновении. А ты, как выяснилось, способен вдохновлять самым неожиданным образом. Николай перехватил его руку, поднёс к губам, поцеловал кончики пальцев. — Тогда, — сказал он, и голос его снова стал низким, опасным, — я, пожалуй, преподам тебе ещё один урок. О том, как поэту следует обращаться к своему императору. — С нетерпением, — выдохнул Жуковский с улыбкой человека, который наконец-то получил то, чего желал, и готов получать ещё.