Орловская близость

Персонажи: · Графиня Елизавета Орлова (38 лет, вдова, властная, строгая, рыжеватые волосы в причёске «Неизвестной» Крамского, глаза болотного цвета) · Анна Орлова (18 лет, её дочь, рыжевато-каштановые волосы, светло-зелёные глаза с серо-зелёным оттенком) Петербургский особняк Орловых на Английской набережной города Петербурга встречал хозяйку тишиной и запахом воска. Елизавета Орлова, графиня, вдова, женщина тридцати восьми лет, остановилась в дверях бального зала и позволила себе выдохнуть. Только здесь, вдали от московской суеты, от бесконечных приёмов, светских интриг, и работы в Институте благородных девиц, она могла быть собой. Слуги зажгли свечи. Их огоньки отражались в паркете, дрожали на стенах, окутывая комнату мягким, золотистым светом. Елизавета подошла к зеркалу в тяжёлой резной раме и поправила причёску — рыжеватые волосы, уложенные так, как на портрете Неизвестной у Крамского, строгие, но с намёком на тайну. Глаза болотного цвета смотрели на неё из зеркала — властные, пронзительные, привыкшие подчинять. Она знала эту силу и пользовалась ею, когда требовалось. Но сейчас, в пустом зале, она позволила себе снять маску. — Маменька. Голос донёсся из-за спины. Елизавета обернулась. В дверях стояла Анна. Восемнадцать лет, рыжевато-каштановые волосы — тёплый медно-рыжий оттенок с коричневой глубиной, переливающийся в свете свечей. Её светло-зелёные глаза, почти серые, смотрели настороженно, словно она боялась сделать лишний шаг. Елизавета не видела дочь полгода — та оставалась в Петербурге, пока графиня решала дела в Москве. И теперь, глядя на неё, она с удивлением заметила, что девочка превратилась в женщину. — Анна, — кивнула Елизавета. — Подойди. Дочь приблизилась. Она была чуть ниже матери, стройная, с тонкой талией и бледной кожей. Простое платье сидело на ней безупречно, а в глазах — там, на дне — тлело что-то, чего Елизавета не могла разобрать. — Завтра визит к императору, — сказала графиня. — Ты поедешь со мной. — Да, маменька, — тихо ответила Анна. Она смотрела на мать и не могла отвести взгляд. Полгода разлуки не стерли того странного, запретного чувства, которое зародилось в ней ещё в прошлом, 1879-ом году. Тогда, летом, она впервые заметила, как хороша её мать. Не просто красива — нет, что-то большее. Как свет падает на её рыжие волосы, как платье облегает фигуру, как она двигается — плавно, грациозно, словно каждое движение выверено для чьего-то восхищения. Анна стыдилась этих мыслей. Но не могла прогнать.

—

В тот вечер Анна сидела в своей комнате, прислушиваясь к шагам в коридоре. Дверь матери была приоткрыта — всегда так, на случай если дочери что-то понадобится. Анна знала, что не должна смотреть. Но смотреть хотелось. Она подкралась к щели, затаив дыхание. Елизавета сидела за туалетным столиком. Служанка уже ушла, и графиня расчёсывала волосы сама — медленно, плавно, от корней до кончиков. Анна смотрела, как падают рыжие пряди, как открывается шея, белая, почти прозрачная в свете свечей. Потом мать поднялась и подошла к ширме. Аня знала, что сейчас будет. Она смотрела, как силуэт матери скользит за полупрозрачной тканью, как платье падает на пол, как обнажаются плечи, спина, бёдра. Анна закусила губу, чувствуя, как по телу разливается жар. Мать повернулась боком, и Анна увидела её грудь — высокую, полную. Увидела талию, округлые бёдра, и там, ниже, — то, что заставило её сердце биться быстрее. Она знала, что не должна смотреть. Но не могла оторваться. Елизавета оделась в ночнушку и села на стул-туалет, стоявший перед окном. Анна видела её лицо — спокойное, сосредоточенное, словно она была одна. Видела, как мать, сидевшая слева от окна, облегчается, и не отворачивалась. Видела, как напрягается живот, как на лбу выступает лёгкая испарина, как губы чуть приоткрываются в выдохе. Это было интимно и запретно. Это было то, чего Анна не должна была видеть. И она хотела всё видеть снова и снова. Когда Елизавета закончила вытиранием попы и позвала служанку, Анна метнулась в свою комнату. Сердце колотилось где-то в горле. Она легла в постель, уставившись в потолок, и поняла — желание не пройдёт. Оно будет расти, пульсировать, требовать выхода. Она хотела мать.

—

На следующий день визит к императору прошёл как в тумане. Анна отвечала на вопросы, кланялась, улыбалась, но мысли были далеко. Она смотрела на мать, сидевшую напротив, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Елизавета была великолепна — в чёрном платье, с жемчужным колье на шее, с этой своей королевской осанкой. Император говорил с ней как с равной, и Анна видела, как другие женщины завидуют, а мужчины — смотрят с вожделением. Только она, Анна, могла смотреть на мать так, как смотрела сейчас — с жадностью, с желанием, с чем-то первобытным, что не имело названия. Вечером, когда слуги убрали со стола и зажгли свечи в малой гостиной, Елизавета взяла с подноса бутылку тёмного стекла. — Грузинское, — сказала она, наливая в два бокала. — Привезли из Тифлиса. Будешь? Анна кивнула. Они сели на диван у камина, и Анна впервые за день позволила себе расслабиться. Вино было тёплым, терпким, с пряным привкусом. Оно разливалось по телу, снимая напряжение. — Скучала? — спросила Елизавета, глядя на огонь. — Да, — ответила Анна. — Очень. — Я тоже. Они молчали. Потом, когда бокалы опустели наполовину, Елизавета повернулась к дочери. — Аня, — сказала она тихо. — У тебя есть тайны? Анна вздрогнула. — Какие тайны? — Женские, — Елизавета улыбнулась. — Те, о которых не говорят вслух. У всех они есть. — А у вас? — вырвалось у Анны. Елизавета усмехнулась, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное. — Есть. Одна. Очень большая. Они смотрели друг на друга, и в воздухе повисло напряжение. Щёки Анны горели — от вина, от близости матери, от этих глаз, которые видели её насквозь. — Расскажете? — спросила она, и голос прозвучал хрипло. — Когда-нибудь, — ответила Елизавета. — Когда ты будешь готова. Она допила вино, поставила бокал и вдруг поднялась. — Потанцуй, пожалуйста, со мной. — Что? — Анна не поверила своим ушам. — Вальс, — Елизавета протянула ей руку. — Давно я не танцевала. А здесь, — она обвела взглядом пустой зал, — никто не увидит. Анна взяла её руку. Пальцы матери были тёплыми, сухими, сильными. Елизавета повела её в центр зала, туда, где огромная люстра отражала свет сотен свечей. — Считай, — сказала она и положила руку дочери на талию. Они танцевали. Медленно, плавно, словно время остановилось. Анна чувствовала ладонь матери на своей спине, чувствовала её дыхание, запах духов — жасмин и апельсин. Свечи мерцали, тени плясали по стенам, и весь мир сузился до этой комнаты, до этих рук, до этого взгляда. Через пять минут Анна обняла мать. Не так, как полагалось в вальсе, — ближе. Прижалась щекой к её плечу, чувствуя тепло, исходящее от тела. Елизавета не отстранилась. Они двигались всё медленнее, пока не остановились совсем. Анна подняла голову. В глазах матери болотного цвета зрачки сузились до микроскопических размеров. На лице — ухмылка. Та самая, от которой у Анны перехватывало дыхание. — Я знаю, — прошептала Елизавета. — Что? — выдохнула Анна. — Всё, — голос матери звучал низко, томно. — Я прочитала в твоих глазах. В тот первый вечер. Ты думала, я не вижу? Ты думала, я не чувствую, как ты смотришь? Анна хотела отступить, но не могла. Ноги не слушались. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет. — Маменька... — Не надо, — Елизавета подняла руку и мягко коснулась её щеки. Ладонь была тёплой, пальцы чуть шершавыми. — Не надо слов. Она смотрела в глаза дочери долго. Так долго, что Анна забыла, как дышать. А потом графиня наклонилась и поцеловала её. Губы матери были мягкими, тёплыми, чуть солоноватыми от вина. Анна замерла, не веря, что это происходит. Но Елизавета не отстранялась — она целовала медленно, нежно, словно пробуя на вкус, словно ждала этого всю жизнь. Аня ответила на поцелуй. Её руки поднялись и обхватили шею матери, пальцы запутались в рыжих волосах. Елизавета тихо застонала ей в губы, и этот звук — низкий, грудной — разлился по телу дочери горячей волной. — Пойдём, — прошептала графиня, отрываясь от её губ. — В спальню. Анна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Елизавета подхватила её на руки — легко, словно дочь ничего не весила. Анна обвила её шею руками, прижимаясь ближе, чувствуя, как бьётся сердце матери. Они прошли через зал, где догорали свечи, по коридору, где слуги давно погасили свет, и остановились у дверей спальни графини. Елизавета толкнула дверь ногой и вошла. Спальня была залита лунным светом. Тяжёлые портьеры раздвинуты, окна открыты, и ночной ветер колыхал занавески, принося запах летнего сада. Высокая кровать с балдахином ждала их. Елизавета опустила дочь на пол, рядом с кроватью, и мягко, но настойчиво толкнула её на постель. Анна упала на спину и села, глядя снизу вверх на мать, которая смотрела на неё с той самой ухмылкой — хищной, торжествующей, нежной. — Сначала я, — прошептала графиня и медленно подняла руки к волосам. Шпильки падали на пол одна за другой. Рыжие пряди освобождались, падая на плечи, и Анна смотрела, затаив дыхание. Волосы матери были длинными, густыми, в лунном свете они отливали медью. Лиза тряхнула головой, и они рассыпались по плечам, обрамляя её лицо, делая её похожей на языческую богиню. — Теперь ты, — сказала она, садясь на кровать. Анечка сидела, чувствуя, как дрожат руки. Лиза мягко повернула её, оказавшись сзади, и начала распускать её волосы. Шпильки выпадали, локоны падали на спину, и мать провела по ним пальцами, пропуская сквозь них медно-рыжие пряди. — Твои волосы как огонь, — прошептала она. — Я всегда это знала. Когда все шпильки упали, Елизавета легонько толкнула Анну в плечо, заставляя её лечь на подушки. Сама нависла сверху, опираясь на локти, и их волосы смешались в единое рыжее пламя. — Моя девочка, — прошептала графиня и поцеловала её снова. Теперь поцелуй был глубже, жаднее. Елизавета водила языком по губам дочери, заставляя её открыться, и когда Анна поддалась, вошла внутрь. Дочь застонала, прижимаясь ближе, и её руки снова обвили шею матери. — Моя сладкая, — шептала Елизавета между поцелуями. — Моя рыженькая девочка. Она спустилась к шее Анны, целуя, покусывая, оставляя влажные дорожки. Анна запрокинула голову, не сдерживая стонов. — Маменька... — Какая же ты нежная и вкусная, — голос матери звучал низко, с хрипотцой. — Я хочу попробовать тебя всю. Каждый пальчик. Каждый волосок. Каждый вздох. Она прикусила мочку уха Анны, и та выгнулась, вцепившись в её плечи. — Тише, тише, — усмехнулась Елизавета. — Только начало. Она медленно начала расстёгивать пуговицы на её платье. Одна за другой. Анна смотрела на неё снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Когда платье распахнулось, Елизавета стянула его вниз, обнажая плечи, грудь, талию. Анна приподнялась, позволяя матери снять с себя всё до нижней сорочки. — Осталось немного, — прошептала графиня и потянула за тонкие завязки. Сорочка отброшена. Аня лежала перед матерью обнажённая, чувствуя, как краска заливает щёки, но не стыд — возбуждение, дикое, первобытное. Елизавета смотрела на неё долго, с восхищением, с вожделением. — Какая ты... — выдохнула она. Сама графиня поднялась и медленно, глядя в глаза дочери, сняла с себя платье. Осталась в нижнем белье — кружевном, дорогом, почти прозрачном. Орлова-младшая смотрела на её тело — подтянутое, сильное, с тонкой талией и округлыми бёдрами, и чувствовала, как внутри всё замирает от восхищения. — Ты так красива, — прошептала Анна. — Самая красивая. Елизавета улыбнулась и наклонилась, покрывая поцелуями её плечи, ключицы, грудь. Каждый поцелуй сопровождался лёгким укусом, и Анна стонала, выгибаясь под ней. — Моя хорошенькая, — шептала графиня, играясь с её сосками. — Такая чувствительная. Такая отзывчивая. Она спускалась всё ниже, целуя живот, бёдра, внутреннюю сторону колен. Анна вцепилась в простыни, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. — Маменька, я... — Знаю, — прошептала Елизавета, поднимая голову. — Но сначала я хочу спросить. Она посмотрела прямо в глаза дочери. — Ты девственница, Анечка? Анна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Я буду очень аккуратной, — пообещала Елизавета и поцеловала её в губы. Её рука скользнула вниз, пальцы нашли клитор, начали гладить медленно, нежно. Анна застонала, прикусив губу, чувствуя, как тело плавится от этих прикосновений. — Расслабься, — прошептала мать. — Доверься мне. Она опустила пальцы ниже, к влажному входу, и медленно, осторожно вошла внутрь. Анна вскрикнула — от боли, от неожиданности, от полноты ощущений. Елизавета замерла, давая ей привыкнуть, целуя в лоб, в щёки, в уголки губ. — Потерпи, моя хорошая. Сейчас пройдёт. Боль отступала, уступая место чему-то новому — глубокому, тёплому, тягучему. Анна кивнула, и мать начала двигать пальцами медленно, плавно, находя нужный ритм. — Вот так, — прошептала она, чувствуя, как дочь расслабляется. — Вот так, моя Анечка. Она наклонилась и коснулась языком клитора, и Анна выгнулась, закричав от неожиданного удовольствия. Елизавета работала ртом и пальцами одновременно, ускоряясь, и дочь чувствовала, как внутри нарастает что-то огромное, неизбежное. — Мама... я... — Давай, — выдохнула графиня. — Кончи для меня. Волна накрыла Анну с головой. Она кричала, выгибаясь, вцепившись в волосы матери, и мир исчез, осталось только это — пульсирующее, сладкое, бесконечное. Когда она пришла в себя, Елизавета лежала рядом, гладя её по животу, целуя в плечо. — Всё хорошо? — спросила она. — Лучше, чем я могла представить, — выдохнула Анна. Она повернулась к матери и вдруг почувствовала, как внутри просыпается новый огонь. — Теперь моя очередь, — сказала она. Анна набросилась на мать с жадностью, целуя её губы, шею, грудь. Она стянула с неё кружевное бельё, отбрасывая прочь, и принялась покрывать её тело поцелуями и укусами. — Анечка... — простонала графиня, запрокидывая голову. Дочь спустилась к её соскам, накручивая их языком, покусывая, вырисовывая круги. Елизавета стонала громко, не сдерживаясь, и её стоны подстёгивали Анну. — Ты такая... — выдохнула Анна, спускаясь ниже. — Такая красивая. Такая моя. Она раздвинула бёдра матери и прильнула к её влажному лону. Елизавета вцепилась в её волосы, направляя, показывая, куда нужно. — Да... вот так... продолжай... Аня лизала, покусывала, водила языком по клитору, чувствуя, как мать дрожит под ней. Потом ввела два пальца, потом три, ускоряясь. — Аня... я... — Давай, — прошептала Анна, повторяя слова матери. — Кончи для меня. Елизавета кончила с криком, выгнувшись, вцепившись в волосы дочери. Её тело содрогалось, и Анна чувствовала каждую дрожь, каждый спазм. Она поднялась и легла рядом. Они лежали, обнявшись, тяжело дыша. Елизавета натянула на них одеяло, прижимая дочь к себе. — Ты моя, — прошептала она, глядя в серо-зелёные глаза. — И моя тоже, — ответила Анна. Они целовались медленно, нежно, смакуя каждое мгновение. Свечи догорели. Луна светила в окно. Им было тепло — тепло от объятий, от признаний, от этой ночи, которая разделила их жизнь на «до» и «после». — Спи, — прошептала Елизавета, гладя дочь по волосам. — И так уже поздно. Они уснули, переплетённые, согревая друг друга. За окном шумел летний сад, где-то вдалеке пели соловьи. А они были — у них друг друга. Впервые — по-настоящему.

—

Анна проснулась от того, что кто-то целовал её плечо. Солнце уже светило в окно, заливая спальню золотым светом, а перед Аней— тёплая, мягкая, пахнущая жасмином мать. — Доброе утро, — прошептала Елизавета и поцеловала её в щёку, потом в носик, потом в губы. Анна улыбнулась, не открывая глаз. — Сладко спишь, — продолжила графиня и вдруг запустила пальцы под мышку дочери. — Маменька! — Анна дёрнулась, засмеявшись. — Не надо! — Надо, надо, — Елизавета не останавливалась, щекоча её бока, рёбра, шею. — Пора вставать, соня. — Я встаю, встаю! — сквозь смех кричала Анна, пытаясь увернуться. — Прекрати! Елизавета отстранилась, довольная, и поцеловала её в лоб. — Завтрак готов. Пойдём. Они позавтракали в малой столовой — свежие булочки, варенье, чай с бергамотом. Елизавета была задумчива, и Анна заметила это. Графиня сказала: — В обед я уезжаю. В Москву. Дела. Анна кивнула, не поднимая глаз. — Понятно. Она доела, встала и, поцеловав мать в щёку, вышла. Елизавета смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри что-то сжимается. В своей комнате Анна села за мольберт. Кисть в руке дрожала, краски смешивались в серую массу. Она пыталась работать, но мысли были далеко. Мать уезжает. Через несколько часов её не будет. И неизвестно, когда они увидятся снова. Слёзы подступили внезапно. Анна отложила кисть, подошла к огромному платяному шкафу, открыла дверцу и забралась внутрь, на пол, обхватив колени руками. Здесь, в темноте, среди шуршащих платьев, можно было плакать, не боясь, что кто-то увидит. Через полчаса дверь в комнату открылась. — Аня? — голос Елизаветы звучал мягко. — Ты здесь? Мне нужна твоя помощь — найти документы, я забыла, куда положила... Она замолчала. В комнате было пусто. Но она чувствовала — дочь где-то рядом. И тогда она услышала тихие всхлипы. Елизавета обернулась. Звук шёл из шкафа. Она подошла, открыла дверцу и увидела Анну — маленькую, съёжившуюся, с мокрыми щеками. — Эй, — графиня опустилась на колени перед шкафом, протянула руку, погладила дочь по голове. — Заенька моя, ты чего? Что случилось у моего ребёночка? — Не хочу, чтобы ты уезжала, — выдохнула Анна, и слёзы хлынули с новой силой. — Я только нашла тебя, только поняла... а ты уезжаешь. — Анечка... — Я знаю, что это глупо, — всхлипывала Анна. — Я взрослая, я должна понимать... но не могу. Не хочу оставаться без тебя. Ни дня. Елизавета забралась в шкаф, обняла дочь, прижимая к себе. Анна уткнулась в её плечо, и слёзы текли по щекам, капая на кружево платья. — Тшш, — прошептала графиня, гладя её по спине. — Тшш, моя хорошая. Она стала напевать — тихо, нежно, старую колыбельную, которую пела Анне в детстве. Мелодия лилась, успокаивая, согревая. Анна всхлипнула в последний раз и затихла, прижимаясь к матери. — Я правда не хочу, чтобы ты уезжала, — сказала Аня уже тихо. Елизавета молчала. А потом улыбнулась — светло, по-новому, словно что-то решив. — А зачем тебе оставаться? — спросила она. Анна подняла голову. — Поехали со мной, — сказала графиня. — В Москву. — А усадьба? — растерянно спросила дочь. — А дела? — С усадьбой разберусь, — Елизавета улыбнулась. — Найму управляющего. А дела... они подождут. Ты важнее. Анна смотрела на неё, не веря. — Правда? Я могу поехать с тобой? — Правда, — Елизавета поцеловала её в лоб. — Собирай вещи, зайка. Скоро мы уезжаем.

—

Москва встретила их дождём. Но Ане было всё равно — она смотрела в окно кареты на проплывающие улицы, на золотые купола, на старые особняки, и чувствовала, как сердце наполняется радостью. Она здесь, с матерью. И это главное. Дом графини на Пречистенке оказался уютным, тёплым, с высокими окнами и старыми книгами. Анне выделили комнату рядом со спальней Елизаветы, и вечерами они пили чай в малой гостиной, читали, разговаривали — и целовались. Много, долго, с наслаждением. Через неделю Елизавета сказала: — На завтра я приглашена в клуб. Хочешь поехать со мной? — В какой клуб? — удивилась Анна. — Женский, — улыбнулась графиня. — Для тех, кто... понимает. Я бы хотела, чтобы ты познакомилась. Анна согласилась, не зная, чего ожидать.

—

Клуб располагался в старом особняке в Кривоколенном переулке. С виду — обычный дом, но внутри... Анна замерла на пороге. Мягкий свет свечей, портьеры из тяжёлого бархата, старинная мебель, картины с изображениями античных сцен. И женщины — красивые, ухоженные, уверенные. Кто-то играл в карты, кто-то танцевал, кто-то сидел в креслах, тихо разговаривая. — Здравствуйте, Елизавета Ивановна, — к ним подошла высокая брюнетка с томным взглядом. — А это кто с вами? — Моя дочь, Анна, — спокойно ответила графиня, положив руку на плечо Анны. — Она теперь со мной. Женщина окинула Анну взглядом — оценивающим, но не враждебным. — Прелестна, — сказала она. — Похожа на вас. — Спасибо, — Анна почувствовала, как щёки заливает краска, но улыбнулась. Они прошли в главный зал, и Елизавета представила её нескольким дамам. Анна смотрела, как мать общается — свободно, властно, притягательно. Графиня была здесь своей. И очень быстро Анна поняла, что клуб — это место, где женщины, подобные им, могли быть собой. Без масок, без притворства, без страха. К концу вечера к ним подошла молодая девушка в форме Московского Екатерининского института благородных девиц — воспитанница, как поняла Анна. — Добрый вечер, Елизавета Ивановна, — сказала она, опуская глаза. — Я хотела поблагодарить вас... за прошлый урок. Графиня усмехнулась — той самой хищной усмешкой, от которой у Анны перехватывало дыхание. — Ты была нерадива, Катя, — сказала она. — Надеюсь, наказание пошло на пользу. — О да, — выдохнула девушка, и её щёки вспыхнули. — Я... я хотела бы повторить. Если вы позволите. Елизавета посмотрела на неё долгим взглядом, потом перевела глаза на Анну. И улыбнулась. — Приходи в четверг, — сказала она. — Мы продолжим. Когда девушка ушла, Анна повернулась к матери. — Это... это то, что я думаю? — А что ты думаешь? — притворно невинно спросила Елизавета. — Ты... наказываешь воспитанниц? — Только тех, кто заслуживает, — графиня взяла её под руку и повела к выходу. — И только тех, кто этого хочет. Некоторые девочки... им нужно показать границы. Другие — научить их слышать своё тело. Третьи — просто нуждаются в том, чтобы ими управляли. Я помогаю им понять себя. — И многие просят ещё? — спросила Анна, чувствуя странное волнение. — Многие, — улыбнулась Елизавета. — Но с тех пор, как появилась ты, я стала гораздо разборчивее. Они вышли на улицу. Ночь была тёплой, звёздной. Анна прижалась к матери, чувствуя, как в ней поднимается что-то новое — гордость, что эта удивительная женщина выбрала её. — Ты самая красивая здесь, — сказала она. — Ты просто не смотрела в зеркало, — ответила графиня. Они рассмеялись, и эхо разнеслось по тихой московской улице. В клубе Анну быстро приняли. Её называли «маленькой графиней», восхищались её красотой, шептались о том, как повезло Елизавете с дочерью. А вскоре их начали упоминать вместе — как самую красивую и сексуальную пару клуба. Анна слышала эти разговоры и краснела, но в глубине души чувствовала гордость. Она с матерью. Она нужна матери. В институте, где Елизавета работала, ходили слухи о её методах воспитания. Никто ничего не доказывал, но девочки шептались, краснели и просили ещё. Графиня была строга, но справедлива. И те, кто попадал в её руки, уже не хотели других учителей. Анна иногда бывала в институте — помогала матери с бумагами, смотрела на воспитанниц. И видела в их глазах то же, что чувствовала сама: желание, восторг, обожание. — Они тебя любят, — сказала она однажды. — Они любят то, что я с ними делаю, — усмехнулась Елизавета. — Но я люблю только тебя. Они сидели в кабинете графини, за закрытой дверью. Анна подошла к матери, села к ней на колени, обвила руками её шею. — Докажи, — прошептала она. Елизавета улыбнулась и поцеловала её. Крепко, глубоко, так, что Анна забыла, где они находятся. В коридоре слышались шаги воспитанниц. Но им было всё равно. Впереди была целая жизнь. И они были готовы прожить её вместе.